УПП

Цитата момента



Если хочешь завести друзей - заведи их подальше.
И.Сусанин

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Мужчиной не становятся в один день или в один год. Это звание присваиваешь себе сам, без приказа министра. Но если поспешил, всем видно самозванца. Как парадные погоны на полевой форме.

Страничка Леонида Жарова и Светланы Ермаковой. «Главные главы из наших книг»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера-2010

Корабелы-корабелыцики

Строительство корабля — труд общий. И не одна у нас бригада на стапеле, и не один я на нём бригадир. А кроме меня, Вишнякова, есть ещё Панин да Магдалев, Гатилов да два Ивана — Васильев с Волковым.

Я вижу сразу, где мои товарищи-корабелы работают. Одна бригада «горбушку» ставит — это секция такая особенная, кормовая. Кто «носик» формирует», кто в грузовых трюмах орудует. У наших мастеров да бригадиров поучиться и мне не грех. Взять вот, к примеру, того же Волкова Ивана Кузьмича. Сколько лет я его знаю! Он двумя годами позже меня на стапель пришёл, тоже тридцать лет с хвостиком на заводе работает. Мы с ним давно соревнуемся — он сильный сборщик, отчаянный! У нас в работе — как в беге на длинную дистанцию: за слабым увяжешься — проиграешь, за сильным пойдёшь — честь тебе и хвала. А сильного перекроешь — слава!

Волков со своими ребятами то и дело мне на пятки наступает, просто с ног подмётки режет! Не зевай — а то обставит! И обставлял, конечно, за тридцать-то лет всякое случалось.

Однажды, помню, целый год меня в хвосте оставлял: всё по плану опережает, немного, правда, — то на пять процентов, то на восемь.

Но в этом-то «чуть-чуть», если толком разобраться, настоящий мастер и сказывается!

В школьных учебниках есть такой мелкий шрифт. Желательно, мол, прочесть, но не обязательно. Так и в нашем деле этот мелкий шрифт — добавочка к основному — непременно имеется. Это уж твоё желание и умение, рабочий азарт и рабочая совесть.

Вроде бы — все бригадиры хорошие, а к хорошему-то, получается, кто что от себя добавит: чуточку, чуть-чуть и ещё чуток!

Так и набегает разница!

Прогулка в лесу

щелкните, и изображение увеличитсяПоехал я как-то с женой и дочкой за грибами. Денёк, помнится, хороший выпал, лёгкий такой, солнечный, а не жаркий.

В лесу дышится привольно, капли дождевые на паутинках висят, поблёскивают.

Мне в последнее-то время не часто доводится за город выбираться да по лесу побродить с корзинкой. Может, поэтому так каждая мелочь в память и врезалась.

Сначала мы вместе ходили, далеко не разбредались, женщины друг с дружкой аукались да на каждую сыроежку кидались. А потом я как-то незаметно один очутился, то ли поотстал, то ли, наоборот, вперёд забрёл.

Лес, вижу, настоящий: белый мох под ногой чуть пружинит, брусничник по сухому кочкарнику высыпал и сосна кругом чистая. Стволы — словно мёдом намазаны, жёлтые, звонкие, смолистым духом на солнце отдают. И звенят — ну, словно струны большие медные, так и звенят на ветру.

С грибами, честно скажу, не больно-то мне тогда повезло. Я, не торопясь, по бору этому сосновому, по мху-беломошнику прохаживался, а самому всё мысли разные в голову лезли. И не то что о работе да о стапеле, как в воскресенье в городе, а — шире, вроде бы и не о нашем заводе, а всё-таки…

Вот, думал я, взять этот сосновый лес. Приглядеться если к нему хорошенько, он как большая дружная семья. Здесь и сосны-великаны лет по восемьдесят, по сто. Это вроде бывших рабочих, стариков-пенсионеров. Жизнь у них за плечами огромная. И немного их, а все заметные. Всё повидали — и мир, и войну, и пожары лесные. Выстояли! И теперь весь лес своими ветвями укрывают, за всем сверху следят.

А под ними, на той же родной почве, сосны в самой поре, в средний возраст вошли. Эти куда хочешь годятся: и на рудничную стройку, и на шпалы, и на доски-сороковки. Жаль, что теперь корабли из железа делают, а то бы на мачты их брали. Самый сок, самое лесное богатство!

Они вроде наших мастеров-корабелыциков: люди зрелые, и опыт есть, и силёнка имеется.

Ну, а под ними, как водится, третье поколение — сосенки да соснята. Словно бы дети и внуки, как и у людей.

Вот смотрю да сравниваю — в такой семье лад да согласие, и ягоды созревают, и грибы родятся, и птицы песни поют. Всем польза! Хорошо в такой лесной семье жить!

И на заводе нашем такие семьи имеются, где и дед своё отработал, и отец мастерит или бригадирит, и сын или там дочь уже на рабочее место заступили. Вот, к примеру взять — Сорокины, или Смирновы, или Бирюковы. У некоторых рабочая-то специальность с прадеда началась, а сейчас правнуки на смену подрастают. Настоящие рабочие династии, целые корабельные рощи!

Да и у меня самого так: отец рабочий, и я с женой рабочие, и дочь на том же заводе. Может, и внучка Оленька в меня пойдёт?

Тут, будто бы специально, ветерок понизу пробежал, сосенки молодые пораскачал, они мне и закланялись. Вроде бы — согласны с моими размышлениями.

Мистер Фёдор

Довелось мне как-то за границей побывать, в большой заморской стране. Делегация наша была правительственная: депутаты, партийные руководители, знатные наши трудовые люди. И попали мы на крупный судостроительный завод, к моим, значит, собратьям по профессии.

Так… Слух, конечно, сразу разошёлся, что вот, мол, приехал из Страны Советов рабочий-судосборщик такой-то и такой-то.

Собрались в перерыв рабочие, журналисты, газетчики понабежали. А я в парадном костюме, при галстуке — в гости пришёл, не на работу. Ну, глазами, конечно, с ног до головы меряют, фотографируют. Вопросы задают.

щелкните, и изображение увеличится

— Верно ли, что мистер Фёдор награждён высшим орденом вашей страны?

— Верно, — отвечаю.

— А верно ли, что мистер Фёдор — член правительства?

— И это верно, — говорю.

— А верно ли, что мистер Фёдор, — допытывается кто-то, — является простым рабочим?

— А вот это не совсем правильно, — уточняю я. Некоторые обрадовались, зашумели: ага, мол, поймали! Тут -то я и добавил, как клин забил:

— Не совсем правильно, потому что я не простой рабочий, а передовой. Орден Ленина не зря ношу! А вот что я — рабочий, так это в самую точку!

По глазам вижу — всё равно сомневаются. Не верят, что простой рабочий — и в правительственной делегации!

Ну, прямо скажу — разгорячился я. Огляделся по сторонам, скинул пиджачок свой парадный, с орденом да со Звездой Героя. Попросил жестами у одного из рабочих его куртку-спецовку: дай, мол, на время взаймы! Прикинул в руке сварочный проводник — снасть-то знакомая, да всё-таки чужая.

— А ну, — говорю, — отойди, а то обожгу!

Примерился глазом — и провёл сварочный шов, как по нитке, хоть на выставку. Очки тёмные снял, спецовку вернул, пиджачок свой надел…

— Зови, — говорю, — проверщиков! Принимай работу! Тут что поднялось! Рабочие языками цокают, пальцем то

мне в грудь, то в шов тычут, по плечам хлопают — я аж приседаю. Рука-то у сборщиков во всём мире тяжёлая!

— Вери гуд, — только и слышу, — вери гуд и два ол-райта! Всё, мол, очень хорошо. Всё в полном ажуре.

Не подвёл я, значит. Не уронил свою ленинградскую рабочую марку. Порядок на борту!

Памятная доска

Такие доски на домах прикрепляют. Мраморные, а по мрамору золотыми буквами написано: «В этом доме жил и работал…» или: «Здесь жил выдающийся русский учёный…» Тогда-то и тогда-то. Ну, имя-отчество, конечно. И фамилия. И все фамилии знаменитые — то ученые, то писатели, то артисты. Жили великие люди, и память о них осталась навечно, и на домах те доски — памятный след.

Но я-то не учёный, не артист и не писатель. Я — рабочий. А свою памятную доску имею! Плавает моя доска! Потому как не на доме она неподвижном, а при моей жизни на живом корабле установлена — в кают-компании танкера «Морис Торез». Выбито на той доске крупными буквами: «В постройке этого судна принимал участие почётный судостроитель Фёдор Васильевич Вишняков».

Конечно, не у одного меня такие почётные доски имеются. Имена и других судосборщиков на них значатся, и по всем морям-океанам разносят они нашу рабочую честь и славу.

День рождения корабля

Нам, корабелам, против других профессий особенно повезло: у нас в году несколько праздников! Только ты эти праздники в календарях не ищи, их там нет. Это наши праздники, заводские, рабочие.

День Рождения Корабля — вот как наш праздник называется! По-нашему — спуск судна.

Кого, спрашивается, на свой день рождения приглашают? Родных своих, друзей, самых добрых знакомых, товарищей по работе. Так или не так?

И на нашем заводе так. Ну, товарищей по работе приглашать не надо: они сами придут, потому что это и их праздник тоже — всех, кто на заводе работает, всех цехов.

А на спуск мы сами приглашаем, кого хотим: с других заводов товарищей и из других городов, а то и из-за границы, а ещё — артистов известных или писателей, художников — всем интересно на спуск поглядеть; с телевидения обязательно приезжают, из газет журналисты. Наш рабочий праздник — он для всего города Ленинграда праздник, для всей страны.

Милости просим в гости!

В день спуска на стапеле с раннего утра стук да гром стоит, звон да грохот. Праздник праздником, а мы, судосборщики, на него в рабочих спецовках приходим.

щелкните, и изображение увеличится

Ни одна самая хорошая хозяйка, так свой дом перед гостями не намывает, не начищает, как корабелы — своё судно перед спуском!

Спусковая команда под днищем ползает, салазки проверяет да дорожку насаливает, маляры последний блеск на корпус наводят, на палубах последний мусор прибирают. Механизмы проверили, якоря подвесили, флаги разноцветные на мачтах натянули — красота! Порядок на борту!

Главный строитель у нас вроде главнокомандующего. С утра волнуется, приказы да команды по радио отдаёт. Таких команд нигде в другом месте не услышишь — только на кораблестроительном заводе.

Сначала — для проверки слуха — обратный счёт дают, как на космодроме перед запуском космического корабля.

— Пять… Четыре… Три… Два… Один… Внимание! Все готовы? Начать подклинку!

Все, кто под днищем находятся, вся спусковая бригада, враз кувалды подняли, враз ударили, только деревянные клинья запели.

Тяжёлая это работа — подклинка, мокрые мы все от пота, утереть его недосуг, а тут другая команда поспевает:

— Рубить угольники! Убрать бортовые упоры!

Бортовые упоры — это как раз те сваи, на которых корабль, словно дом, стоял. Выбьем упоры — и корабль на салазки днищем совсем сядет. А на корпусе круглые следы от упор останутся — там, где краска не попала.

— Малярам закрасить оголённые места на корпусе! Ага, маляры со своими кистями-валиками пошли, нам передохнуть можно.

Дух перевели — опять команда:

— Убрать кильблоки и днищевые упоры!

Опять мы малярам в последний раз работу даём.

— Проверить под килем!

Это — команда полной нашей готовности. Не забыли ли чего, смотрим, по железному боку своё судёнышко похлопаем на прощанье — и вылезать можно. Чисто под килем! Мы свою работу сделали.

Корабль к спуску готов! Вот он — весь светлый, как ребёнок на материнских ладонях, сияет от радости!

Теперь его только железная узда удерживает — толстая балка металлическая, так и называется — задержник.

До назначенного часа ещё душ принять можно да парадный костюм надеть. Праздник есть праздник.

Вот и трибуна кумачом украшена, и гости сходятся, скоро на берегу возле стапеля живого места не будет. На крыши полезут, на краны подъёмные — кто где примостится.

Болельщики!

А над Невой чайки роем вьются, тоже радостного события дожидаются.

Сидели мы как-то с дружками-корабелами, спуска ждали да на чаек смотрели. Один из старых корабелов и рассказал одну сказку не сказку, быль не быль, а что в его родных краях люди рассказывали. Пока у нас время есть — я и тебе её расскажу, как помню. Она не просто так, а к нашему корабельному делу отношение имеет. Вот слушай.

Кто первый парус придумал

Давно это было — когда вместо елей да сосен только мох рос, а твой прадед, как говорится, поперёк борща в ложке плавал…

Первые артельщики-корабельщики на вёслах домой пришли да по солнышку. До паруса-то ещё не додумались. Так и повелось с тех пор: мужики в море рыбачат, бабы их на берегу ждут. Судачить, конечно, не рыбачить, а надо ещё и по хозяйству управиться, и детям носы вытереть, — дела хватает, и пригорюниться некогда.

И жила у самого Белого моря рыбачка молодая, красавица. Мужик у неё смелый был да сноровистый. Всё больше один с сыном в море ходил. Сам на вёслах, а сынок правит. Ну, а на вёслах-то чем дальше угрёб, тем дольше обратная дорога.

А рыбачка-то одна и одна. Она на дело быстрая, на работу жадная, всё у неё в руках так и горело, так и сверкало: что коса, что ухват, что скалка.

Работу переделает да на бел-горюч камень на берегу сядет — ив море глядит безотрывно. Все ждут, а она пуще всех. На берегу да на берегу. И прозвали её соседки: Княгиня-Берегиня.

А ведь известно: чем сильнее ждёшь, тем медленнее время тянется. Совсем невмоготу. Вот и стала выходить Княгиня-Берегиня на отвесный обрыв, на синие скалы, в море глядит да со скалы платком своим белым машет: скорее, мол, милые, домой возвращайтесь!

Тут ей и ветер стал помогать: по ветру-то выгребать сподручнее. Так и пошло: куда платочек её по ветру тянется — туда, значит, и муж с сыном путь держат. Либо в море за рыбою, либо с моря домой с полным грузом.

Всё безобманно выходило.

Да случилось раз: пала на море тихая погода. Пушину не сдунет, соломину с крыши не стронет. Ждёт-пождёт Княгиня-Берегиня гостей дорогих, а куда они путь свой правят — неясно: платочек в руке обвис, не трепыхнётся.

— Как же это так? — она спрашивает. — И куда это ветер пропал, и когда моего мужа да сына обратно ждать? У меня уже и щи в печи упрели, и начинка готова, да и тесто на пироги из квашни ползёт — хозяина видеть хочет.

Эй, чайки-подруги, помогите хозяюшке!

щелкните, и изображение увеличится

Услыхали чайки её клич печальный, протяжный — послушались. Подлетели ко Княгине-Берегине, да и взяли у неё из рук её платочек белый, махальный. Отнесём, мол, привет твоим мужикам в море! Взяли-то, конечно, чайки платочек тот аккуратно — клювами за четыре уголка. Да пока летели, шеями крутили, видно, в разные стороны — платочек-то незаметно и вытянули…

Был сначала платочек с салфетку, потом стал со скатёрочку, а до лодьи долетели, из клювов его выпустили — опустили на кораблик рыбацкий парус белый, корабельный, широкое полотнище!

Догадались рыбак с сыном кормовое весло торчком поставить да подарок тот натянуть. А тут и ветер к берегу подул, на попутную дорогу направил, туго парус наполнил.

Быстро домой прилетели — как на крыльях.

И не зря долгие годы потом чайки каждый парус в море провожали — свой подарок помнили, и за это от каждого морехода им почёт-уважение, а из камбуза — хлебная корочка.

Парус-то теперь в море редко встретишь, ну, а память у чаек осталась.

Вот и выходит: быль не быль, сказка не сказка… Руки- то человеческие, любовь да смекалка чудеса творят!

Вот ведь как.

Есть спуск!

И сказка скоро сказывается, а у нас и дело быстро делается. Вот и настал назначенный час!

А за несколько минут до положенного срока — вдруг тишина. Даже чайки кричать перестают, слышно только, как люди дышат.

Голос по радио теперь уже не деловой, а торжественный, звонкий:

— Внимание! По местам стоять, к спуску приготовиться!

Разрешения просят:

— Товарищ главный инженер! Корабль к спуску готов! Прошу разрешить спуск!

— Как на Неве?

— Порядок! — отвечают с кормы.

И наконец — вот она, самая главная команда:

— Разрезать задержник!

Газорезчики огнём железную балку режут, а корабль ещё сам торопится свою узду порвать!

Ну, ну — пошёл!

Вот корпус дрогнул еле заметно, как глазом моргнул, — а потом вся огромная махина тронулась, поползла, быстро, быстрее, ещё быстрей — и сходит корабль наш со стапеля. Так и съезжает на салазках легко, словно мальчишка с ледяной горки! Только брызги фонтаном!

На середину Невы его вынесло — грохочут якорные цепи, падают тяжеленные якоря. Есть спуск!

Корабль на берегу — вроде рыбы на суше: ни то ни сё, ни судно, ни строение. А вот когда он со стапеля винтом вперёд в воду скользнул да первой невской волной его охлестнуло — тут и есть его рожденье!

А буксиры-хлопотуны, катера и прочие суда, большие и малые, которым в тот час на Неве быть случилось, — гудят все дружно:

— Здравствуй, наш новый товарищ!

Все мои сыновья

щелкните, и изображение увеличитсяЯ за свою рабочую жизнь — за тридцать-то с лишком лет! — столько со своих ладоней кораблей спустил, всех и не упомню. А прикидывали мы с товарищами — выходит, чуток больше сотни!

Это ведь не то что флотилия — это же целый торговый флот морской державы получается! Жаль вот только — под одним флагом да за одним столом всех моих сынов не собрать. Широко да далеко, по всему миру разъехались.

Разве в море где, на голубой дороге, встретятся, узнают и друг дружке прогудят: привет, мол, братишка!..

Для матери, говорят, все дети одинаковы. Для меня тоже все построенные суда — сыновья мои родные.

Иной раз по приёмнику слушаешь прогноз погоды где-нибудь в заморских странах. Другому человеку это всё равно, а мне — словно о здоровье моей семьи докладывают…

В Индийском океане циклонов нет — я радуюсь: значит, мой танкер по спокойной воде к Бомбею идёт.

В Атлантике шторм девять баллов — сердце тревожится: не там ли мои детишки сейчас, успели ли они до Ростока добраться?

На Кубу «Юрий Гагарин» ушёл, по северным морям из Норильска два рудовоза-близнеца руду вывозят. А всего у меня их ни много ни мало, а целая чёртова дюжина наберётся! Угадаешь ли, куда ещё детей из моей семьи служба забросит?

«Как они там? — думаю. — Не слишком ли штормит? Не сильно ли с боку на бок валяет? Как там швы, не разошлись? Не подтекают?»

А про себя-то, конечно, уверен: наша сборка да наша сварочка любой шторм выдержат.

Тут уж будьте спокойны!

Моря начинаются отсюда

Ну, вот вроде и всё. Родился новый корабль! Толпа на берегу дружно «ура!» прокричала, к судну моему портовые буксиры подошли, чтоб к достроечной стенке его поставить, для последних доделок на плаву.

А через месяц-другой подымет он свой флаг и уйдёт отсюда, от моего далёкого Васильевского острова, в иные дальние моря… И может, за всю мою жизнь я с ним больше и не встречусь. Так-то.

Строитель домов — тот по всей стране, бывает, ездит, а его дома на месте стоят. И через двадцать, и через тридцать лет никуда не денутся. А я — всю жизнь на одном месте строю, а мои дома-корабли по всему глобусу, по всему земному шару разбежались.

Я ж и говорю: у каждого своя судьба, у каждого — своя дорога. Кораблю — отсюда в море, а мне по главной аллее — от стапеля к проходной. Тысяча шагов…

Иду я не торопясь. И каждый второй-третий встречный мне руку пожмёт и скажет:

— С удачным спуском, Федя!

— С праздником вас, Фёдор Васильевич!

Ну, а завтра-послезавтра на стапель новую секцию привезут — первую днищевую для нового корабля. И поставит её мой кран — то ли «девятка», то ли «двенадцатый» — посредине горки, как блюдечко на скатерть.

Новое судно заложат — новым именем нарекут.

А проверщики заново световой шнур пробьют. Потому как ничего нет прямее светового луча! И не зря на стапеле от него все размеры отмеряют, все высоты отсчитывают.

И я тебе, внучке своей Оленьке, и всем другим ребятам так скажу, как мой первый учитель говаривал:

— Жизнь свою надо так держать, чтобы была она прямой, как световой луч на корабельном стапеле!



Страница сформирована за 5.42 сек
SQL запросов: 174