УПП

Цитата момента



Прежде девушки краснели, когда их стыдили; а нынче стыдятся, когда краснеют.
И то, и другое им очень идет.

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Насколько истинно первое впечатление о человеке? Обычно я советую относиться к этому с большой осторожностью. Может быть, наше знакомство с человеком просто совпало с «неудачным днем» или неудачными четвертью часа? А хотели ли бы вы сами, чтобы впечатление, которое вы произвели на кого-нибудь в момент усталости, злости, раздражения, приняли за правильное?

Вера Ф. Биркенбил. «Язык интонации, мимики, жестов»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/d4469/
Весенний Всесинтоновский Слет-2010

ЯНЮРЕК И ЯРОШЕК

Польская сказка

щелкните, и изображение увеличитсяОбходил лесной чёрт Ярошек свои лесные владения, смотрел, всё ли в порядке. Хозяйство большое — глаз да глаз нужен. Муравьи к зиме готовятся — летние ходы запечатывают. Медведь в глухом углу берлогу себе облюбовал, пока гуляет, а по первому снегу заляжет. Утки-гуси улетели, вроде бы никто не отстал. Два лося из-за красавицы лосихи подрались. Постучали рогами, покричали друг на друга и разошлись в разные стороны. Опять тихо в лесу. Темнеть стало.

Только слышит Ярошек, будто плачет кто-то. Пошёл на голос, подкрался к полянке, из-за кустов лохматую голову выставил.

Посреди поляны стоит сухое дерево, растопырило корявые сучья, словно цепкие лапы. А под деревом человек. Из глаз слёзы капают, руки длинную верёвку распутывают, сам приговаривает:

— Ой, лихо мне! Неохота с белым светом прощаться, да, видно, судьба такая.

— Ты что? — испугался Ярошек. — Никак вешаться хочешь?

— Эх, хотеть не хочу, а приходится.

— Так кто ж тебя заставляет?

— Добро, что хозяин мне сделал.

— Как же это добро до петли тебя довело? — удивился Ярошек. — Никогда такого не слыхивал.

— Да очень просто. .. Такое уж хозяйское добро — сперва сладким показалось, потом горьким обернулось.

— А ты расскажи, — сказал Ярошек, — может, чем помогу.

— Это ты-то поможешь! Небось хозяин не без вашей чёртовой помощи обошёлся.

— Не знаю, — говорит Ярошек, — только чёрт чёрту рознь.

— У одного рога подлиннее, у другого покороче — вот и вся разница. Ну да расскажу, хуже не будет. Всё едино вешаться.

И начал рассказывать.

— Зовут меня Ян, прозывают Янюрек…

— А меня Ярошеком кличут, — вставил лесной чёрт.

— Ярошек так Ярошек, — ведёт своё Янюрек. — Семь летназад женился я. Землицы у меня было немного, избёнка старая, лошадёнка незавидная, а всё жить да хозяйствовать можно. Вдруг является богатый сосед добро нам делать. Даёт денег на обзаведение. Ясное дело, в долг. Я сдуру и взял. В следующее лето неурожай случился, долг я не отдал. На тот долг проценты наросли. А тут дети; а тут лошадь пала. Так и пошло: что ни год, то новый рот, а каждый третий год — недород. Теперь и изба не моя, и земля не моя. Выходит, он полный надо мной хозяин — всё его. И сам я со всеми потрохами — тоже его. И заметь — это только всё за проценты. Как уж он, окаянный, считает, сам не знаю. А жена и дети холодные, голодные сидят. Вот я и надумал повеситься. Может, тогда их люди пожалеют, помогут, может, смерть долг спишет.

Ярошек слушает да носом шмыгает. Глянул Янюрек, а лесной чёрт в три ручья плачет.

— Ну, того не легче, — говорит Янюрек. — Сам наплакался да ещё чёрта до слёз довёл. Ты-то чего ревёшь?

— Деток твоих жалко, — отвечает Ярошек. — У меня у самого пятеро чертенят, мал-мала меньше.

— Шёл бы ты, куда шёл, только сердце растравляешь, — вздохнул Янюрек, сделал петлю из верёвки и накинул на шею.

Тут чёрт Ярошек прямо козлиным голосом завопил:

— Погоди, не вешайся! Не могу я этого видеть. Идём лучше со мной. Я тебе что-то покажу.

Разобрало Янюрека любопытство: что ему чёрт показать может?

— Ладно, — согласился он, — веди. Ночь велика, ещё успею повеситься.

Завёл Ярошек Янюрека в глухую лесную чащу. В такие дебри, где птица не пролетит, хорёк не продерётся, только чёрту в пору туда дорогу сыскать.

— Эй, дальше не пойду, — заупрямился Янюрек. — Надоело мне по лесным чащобам таскаться.

— А мы уже и пришли, — отвечает Ярошек. — Глянь-ка вверх.

Посмотрел Янюрек — старое грушевое дерево над ним ветки раскинуло, и груш на нём больше, чем листьев.

— Эка невидаль — дикая груша! — рассердился Янюрек. — Ради этого ты меня от дела оторвал?

И повернул было обратно.

— Стой, стой!—ухватил его за полу Ярошек. — Груша-то не простая. Потряси дерево — увидишь, что будет.

Взялся Янюрек за корявый ствол, начал трясти.

Ох и звон поднялся! Листья облетают — серебряные талеры на землю валятся, груши падают — золотые дукаты по земле раскатываются.

Тут уж Янюрек постарался во всю силу, ни одной груши, ни одного листика не оставил на дереве. Набил серебром-золотом карманы, шапку наполнил, верёвкой — той самой, на которой вешаться собирался, — подпоясался потуже и за пазуху ещё насыпал. Сколько было, всё с земли подобрал. Потом обернулся, хотел Ярошеку спасибо сказать, а того будто и не было, сгинул, не попрощался. Только слышно — вдали кто-то вздыхает да бормочет:

— Эх, простота моя, простота! Поддался на жалость, теперь отвечай перед чёртовым начальством. Как бы выволочкой не кончилось!

Совсем уж к полночи выбрался Янюрек из лесу. Как ни спешил домой, а будто кто его за ноги схватил, когда проходил мимо дома богача хозяина. Застучал он к нему в окно. Выскочил хозяин заспанный, злой.

— Ты что, голодранец, ночью в дом ломишься, спать не даёшь?

— Я из-за тебя больше ночей не спал, — отвечает Янюрек. — Говори, сколько я тебе должен.

Захохотал хозяин:

— Не иначе тебе во сне золотые горы привиделись. А наяву тебе во всю жизнь не расплатиться. Должен ты мне мерку серебра да кружку золота.

— Это с процентами? —спрашивает Янюрек.

— С процентами.

— А проценты по ночам растут?

— Нет, только днём, — усмехается хозяин.

— Ну ладно, тогда я утром с тобой расплачусь.

Ушёл Янюрек, а богач жену будит.

— Вставай скорее, — говорит, — что-то я без тебя не разберусь. Янюрек тут приходил, долг посулил отдать. Я ему в насмешку велел отмерить мерку серебра да кружку золота. А он и усом не повёл, сказал, утром принесёт. Что бы это значило?

Жена переполошилась.

— Сбегаю, может, подгляжу что.

Побежала. Немного времени прошло, она уже назад вернулась. Платок на сторону сбился, еле дух переводит.

— Ой, муженёк, что я видела! Оконце у Янюрека завешено, да щёлка осталась. Я и подглядела. Сидят Янюрек с женой у стола, а на столе горой золото и серебро насыпано. Янюрек золотые монеты считает, жена — серебряные. И столько там богатства, что он тебе мерку отдаст и убыли не заметит.

— Верно, Янюрек клад нашёл, — говорит хозяин. — Привалила ему удача.

— Ты что мелешь! — напустилась на него жена. — Наша это удача! Земля не его, а наша, изба не его, а наша, и сам он не свой, а наш. Вот и выходит, что весь клад наш.

— Так-то оно так, — почесал затылок хозяин, — да как этот клад отберёшь?

— Напугать его хорошенько надо, —говорит жена. — Они из дому убегут, а мы тем часом своё добро заберём.

Надел хозяин ослиную шкуру — как раз на той неделе осёл у них околел — и побежал к дому Янюрека. Стучится в оконце, ногами, будто копытами, топает, ухает филином, волком завывает.

Янюрекова жена до полусмерти испугалась. Дети проснулись, заплакали.

А сам Янюрек трубочку покуривает, посмеивается. Чего ему бояться? Чёрта? Так чёрт сам ему помог. Хозяина? Деньги есть — и хозяин не страшен.

А богач под окном бесом беснуется. Такой шум поднял, что воробьишки под стрехой запищали, куры в курятнике закудахтали, собаки залаяли, в лесу медведь заревел спросонок. Ярошек, лесной чёрт, проснулся.

Прислушался, сказал себе:

— Верно, это Янюрек веселится. Счастье-удачу празднует. Пойду-ка и я с ним повеселюсь.

Прискакал к избе Янюрека, видит — богач в ослиной шкуре под окном скачет.

— Да он никак вздумал себя за чёрта выдавать! — догадался Ярошек. Тут разобрала его обида. — Ишь, ослиную шкуру напялил! Разве наши парни, черти да бесы, на ослов похожи? Нарядиться не умеют? Уж если они замыслят кого напугать, так такое придумают, что у любого человека волосы на голове зашевелятся, у любого зверя шерсть на загривке дыбом встанет. А этот только и умеет сапожищами топать да надрывать глотку. Сволоку-ка я самозванца в пекло, пускай его там наши черти с самых азов чёртову науку заставят проходить.

И сволок.

А ослиную шкуру повесил под окнами богача на память его злой жене.

С той поры Янюрек со своей семьёй горюшка не знали. А та верёвка, на которой Янюрек вешаться хотел, послужила ещё. Жена Янюрека на ней бельё сушила.

ПОВЕЛИТЕЛЬ НАМНЕЙ И РУД

Словацкая сказка

щелкните, и изображение увеличитсяНe в деревне и не в городе, а в большом селении в долине среди гор жила вдова. С той поры, как умер муж, нужда да горе у её порога стояли, но она их в дом не пускала. Нужду работой отгоняла, а единственная дочка горе скрашивала. Росла-подрастала дочь и с каждым годом хорошела. И выросла в такую красавицу, что взор не отвести. Станом стройная, коса до пояса, брови дугой, глаза, будто небо, синие. Всем хороша девушка, да только горда очень. С подружками не знается, на крестьянских парней глядеть не хочет. Весь день, с утра до вечера, о нарядах думает, в зеркальце глядится. А вдова трудится, во всём ей потакает. Вот однажды подала ей мать на ужин кружку парного молока да ломоть свежего душистого хлеба. Дочь кружку отодвинула, хлеб отшвырнула.

— Надоел мне хлеб, — сказала, — век бы его не видать. В городе одни крендели и коврижки едят. Несчастная я! Всего-то у меня три платья. Ни перстенька, ни убора, чтобы волосы украсить…

И принялась плакать. Глядя на неё и вдова заплакала.

— Что делать, доченька, не богаты мы! Да не в богатствеи счастье. Мы с твоим отцом, моим дорогим мужем, бедно жили, зато в любви и согласии. Потому и хлеб нам был слаще сладкого.

Вот легли они спать. А вдове не спится. Приподнялась она на локте, видит при лунном свете, как дочка во сне улыбнулась. Спокойней стало её сердце, она тоже уснула.

Утром спрашивает:

— Что тебе снилось, доченька? Чему ты ночью улыбнулась?

— Снилось мне, — отвечает дочь, — что приехал меня сватать жених в медной карете, подарил перстенёк с камнями, что горели, как звёздочки на небе. Надела я перстенёк и пошла по улице. Все только на меня и смотрели, моим перстеньком любовались.

— К чему бы такой сон? — подивилась мать и пошла хлопотать по хозяйству.

А дочка села у окна с зеркальцем в руке.

Вот в полдень подъехала ко двору крестьянская телега. Лошади сытые, телега новая, и парень сидит на ней молодец молодцом — румяный, плечистый. Приехал он сватать красавицу, дочь вдовы.

Вдова обрадовалась, очень ей жених понравился. Видно, добрый, работящий парень. Но дочка на него и не поглядела, так сказала:

— Если б даже ты приехал в медной карете, если б даже подарил перстенёк с камешками, что горят, как звёздочки на небе, и тогда не пошла бы за тебя.

Огорчился крестьянский сын, хлестнул своих коней и уехал. Мать опечалилась, укорила дочку:

— Что ж ты такому хорошему парню отказала?! Он не бедных родителей сын, знаю я их семью. У них дом исправный, земля урожайная, хлеба всегда вдосталь.

— Ах, матушка, для того ли расцвела моя краса, чтобы в тяжкой крестьянской работе увянуть.

Ничего не ответила мать, головой покачала.

День прошёл. Дочка рано спать легла. Мать ещё долго за шитьём сидела — новое платье своей любимице шила. А когда наконец спать ложилась, увидела, как дивно усмехается дочь во сне.

«Верно, опять моей голубке что-то радостное привиделось!» — подумала.

И правда! Чуть дочка утром глаза раскрыла, принялась рассказывать:

— Мне сегодня, мама, сон снился лучше вчерашнего. Будто приехал меня сватать жених в серебряной карете и подарил серебряный убор на волосы, что мерцал, словно лунный свет. Надела я тот убор, и все на улице на меня смотрели, все завидовали.

— Это, доченька, я ставню неплотно прикрыла, месяц на тебя ярко светил.

Идёт день своим чередом. Едва солнце за полдень перевалило, подкатила к дому коляска. Девушка подбежала к окну, поглядела и отвернулась.

А в дверь вошли сваты из города, с ними молодой купеческий сын. Старушка мать захлопотала, обрадовалась, угощать гостей собралась.

Только сваты рот открыли, чтобы всё, как положено, сказать, жениха повеличать, невесту расхвалить, девушка повернулась к купеческому сыну, сама заговорила:

— Если б даже ты приехал в серебряной карете, если б даже подарил мне серебряный убор на волосы, что мерцает, как лунный свет, я и тогда не стала бы твоей женой.

Обиделся купеческий сын, и сваты обиделись. Сели в коляску и уехали.

Уж как вдова свою дочь любила, лелеяла, а тут не удержалась, побранила:

— Слишком ты горда, дочка, слишком переборчива. А ведь купеческий сын и красив, и богат. В город бы тебя увёз, наряжал… Чего тебе ещё надо?

— Надо мне сама не знаю чего, — отвечает дочь. — Подожду ещё, дождусь своего часа.

— Я тебя не тороплю, — говорит мать. — Хочу только, чтобы ты своё счастье не пропустила. Да ещё хочу, чтобы ты с людьми поприветливей была.

На третью ночь проснулась вдова от того, что дочь во сне засмеялась. Звонко так, будто колокольчик прозвенел. Утром дочь рассказывает:

— Послушай, мама, какой мне сон приснился. Приехал за мной жених в золотой карете, подарил золотое платье, что сияло, как солнечный луч. Я то платье надела, по улице пошла, а оно всем глаза слепит, кто ни глянет — зажмурится и отвернётся.

— Не к добру тебе такой сон приснился, — говорит мать. — С чего бы это людям от твоей красы отворачиваться.

— К добру, мама, к добру, — смеётся дочь. — Вот увидишь, кто меня сегодня сватать приедет.

— Никто не приедет, — сказала мать. — Двух женихов ты прогнала, остальные сами не захотят обидный отказ слушать.

А ведь вышло не так, как мать боялась, а так, как дочка говорила.

Ровно в полдень стук раздался на улице, гром, звон. Въехали во двор три кареты. Первая карета медная, везут её две тёмно-гнедые лошади. Вторая карета серебряная, и впряжены в неё четыре, лошади серебристо-серого цвета. Третья карета золотая, восемь коней золотистой масти с золочёными копытами грызут удила, постромки рвут.

Из медной кареты выскочили мальчики-пажи в красных штанах, в зелёных камзольчиках, в зелёных шапочках. Подбежали они к серебряной карете, с поклоном открыли дверцы. Вышли оттуда придворные господа в шляпах с перьями, в серых длинных кафтанах. Направились придворные к золотой карете, низко кланяясь, распахнули дверцы. Тут сошёл на землю такой красавец, какого не только в селе, айв городе, пожалуй, не видали. Одежда на нём из чистого золота, пряжки на башмаках алмазами изукрашены.

Глянула на него дочь, схватила мать за руку.

— Смотри, мама, смотри! Это он три раза ко мне во сне приезжал. Наконец я своего жениха дождалась!

А красавец тот, и правда, приехал свататься.

Девушка радуется, а у матери на сердце тяжело. Красив жених, и богат, и знатен. Да неведомо, откуда прибыл, куда милую дочку увезёт. И ещё приметила мать, что взгляд у жениха теплом не светится, горят глаза не живым блеском, а сверкают, как самоцветные камни.

Девушка выбежала в сад, нарвала букет поярче, поднесла жениху в знак согласия. А жених подарил ей перстенёк с камешками, горевшими, словно звёздочки в небе, серебряный убор в волосы, мерцающий, как лунный свет, и золотое платье.

Взяла невеста подарки, пошла в другую комнату переодеваться. Мать жениху говорит:

— У меня дочка единственная, дитя взлелеянное. Будешь ли её любить, жалеть? Не будешь ли строг с ней?

Жених отвечает:

— Полюбил я твою дочь за гордый нрав и холодное сердце. Чего она хочет, то в моём царстве и получит.

— А далеко ли твоё царство?

— Далеко не далеко, а попасть туда трудно.

— Значит, нельзя будет мне дочку проведать?

— Нельзя. Но если она пожелает, стану отпускать её раз в году на три дня.

Вот вышла невеста в золотом платье, серебряный убор в волосах, перстенёк на пальце самоцветами переливается. Знала мать, что дочь красавица, не раз ею любовалась, а тут и совсем глаз не отвести.

Жених взял невесту за руку и повёл к золотой карете.

Люди выбежали, глазеют на диковинную свадьбу. А невеста хоть бы раз на односельчан взглянула, хоть бы раз напоследок улыбнулась!

Вот расселись все по каретам, хлестнул кучер золотистых коней, рванули они с места, понеслись. За ними серебристо-серые кони, а за теми тёмно-гнедые.

Мать долго стояла на пороге, смотрела, как пыль под колёсами завивается. Разрывается её сердце надвое, чует, что больше им с дочкой не свидеться.

Сельчане по домам расходятся, меж собой толкуют:

— Неладно сделала невеста. Не соблюла старинный обычай — с подружками на девичнике не попрощалась, не поклонилась соседям, матери перед разлукой в ноги не пала.

А три кареты всё мчатся. Поля миновали, леса миновали, в горы въехали.

Думает-гадает молодая, куда же везёт её муж, но спросить не смеет.

Уже, уже сдвигаются горы, выше становятся. Очутились они в ущелье, таком тесном, что кареты еле проходят. Вот и конец ущелью, упирается оно в тупик. Да нет, не в тупик — зияет перед ними вход в пещеру, словно пасть каменного дракона. Кони, не замедляя бега, так и влетели туда.

Только въехали, сотряслась земля, гул позади них раздался — это сошла с гор лавина, завалила вход в пещеру. Разом стало темно, хоть глаз выколи. Испугалась молодая, прижалась к мужу, защиты ищет. Он её успокаивает:

— Не бойся, жена, всё так, как быть должно. Скоро дома будем.

И правда, посветлело впереди. Выехали они из пещеры снова в горы. По уступам гор лес растёт. И горы диковинные, и лес диковинный. Присмотрелась молодая — всё кругом оловянное. Скалы из олова, на дубах да осинах ветки и листья из олова, на елях и соснах кора оловянная, хвоя оловянная. Высунулась в окошко молодая, посмотрела вверх — и небо над ней оловянное, тусклым светом светится. Всё будто во сне застыло, не шелохнётся, да и откуда под землёй ветру взяться?!

Расступились наконец оловянные горы. Широкая долина перед ними. Всё заблестело кругом. Трава там из зелёного камня, цветы самоцветные, из голубого камня небо над головой. А посреди долины стоит золотой дворец с серебряными окнами.

— Вот мы и домой приехали, дорогая моя жена, — сказал муж. — Всё, что видела, что ещё увидишь — моё, а теперь и твоим будет.

Улыбнулась ему молодая. Вошли они во дворец, всё кругом сверкает, от драгоценных камней без светильников светло. Сбежались тут слуги — маленькие человечки в красных штанах, в зеленых камзольчиках, в красных колпачках. Поклонились и спрашивают:

— Повелитель камней и руд, не прикажешь ли на стол накрывать?

Махнул тот рукой. Засуетились слуги. Мигом накрыли стол, уставили его всякими кушаньями.

Молодая попробовала, чуть беленький зуб не сломала — все кушанья каменные, ни одно не разгрызёшь. А муж ест и жену угощает: этого отведай, того попробуй!

Жена ему говорит:

— Ах, дорогой муж, не хочу я ничего. Мне бы хлеба кусочек.

Хлопнул повелитель камней и руд в ладони. Принесли горные человечки на медном блюде медный хлебец.

Молодая жена только головой покачала. Бросились со всех ног слуги, принесли на серебряном блюде серебряный хлебец, а потом и золотой на золотом блюде.

Жена к мужу повернулась.

— Не нужен мне ни медный, ни серебряный, ни золотой хлеб, вели подать ломоть простого хлеба.

Муж отвечает:

— А ведь ты не любила простого хлеба и глядеть на него не хотела. Рад бы тебе угодить, да нет в моём царстве того, чего ты просишь.

Так и встала молодая из-за стола, не съев ни крошечки.

Идёт время в подземном царстве, а день от ночи не отличишь. Только песочные часы срок отмеряют — когда светлый песок течёт, день на земле, чёрный песок бежит — там, значит, тёмная ночь сейчас.

Муж с молодой женой приветлив, сурового слова никогда не скажет. И она его любит. А тоска чем дальше, тем сильнее ей гложет сердце.

— Что не весела, дорогая моя жена? — спрашивает муж.

Она отвечает:

— Скучаю я по солнечному свету, по лунному сиянию, по чёрной земле.. .

Нахмурился муж.

— А я-то, когда тебя сватал, думал, что всё тебе тут понравится. Но не горюй, скоро минет год, выйдешь ты на три дня, на три ночи из подземного царства на солнечный свет.

Обрадовалась жена.

— Первым делом я с матерью повидаюсь, — сказала.

Тут муж ещё больше нахмурился.

— Боялся я тебя огорчить, утаил правду. Я твоей матери богатые подарки послал, да некому их было взять. Умерла твоя матушка, недолго и прожила после нашей свадьбы.

Всплеснула руками жена, горько заплакала.

Ходит молодая женщина в глубокой печали по подземному царству. Не радуют её ни богатые уборы, ни самоцветные каменья. Только на песочные часы она и смотрит. А в часах то светлый песок струится, то чёрный пересыпается.

Вот настал назначенный срок, вышла красавица из горы. А кругом ранняя весна. Солнце ласково светит, птицы в высоком небе летают.

Упала она на чёрную землю, целует её — из земли зелёная трава пробивается. Гладит она голые ветки на деревьях — раскрываются почки, клейкие листочки разворачиваются. Смотрит радостными глазами — цветы расцветают.

А увидела людей — бросилась, обняла, об одном просит:

— Дайте кусочек хлеба!

Удивляются люди — не нищенка, не убогая эта женщина, молода и красива, и платье на ней богатое, а милостыню просит. Удивляются, но подают.

Три дня и три ночи пробыла на воле жена повелителя камней и руд. В лесу ночь коротала, смотрела, как на заре птицы гнёзда вьют, зверюшки из нор выходят. Солнце ли, ветер ли, дождь — всё ей сердце радует.

За три дня всё кругом расцвело, зазеленело. Тут и срок её кончился. Подошла она к горе, расступились скалы, впустили её и замкнулись.

С той поры так и говорят люди, когда весна силу набирает:

— Это вышла из подземного царства жена повелителя камней и руд. Когда-то не знала она цены тёплому хлебу и ясному солнцу. Теперь знает, и так она, бедная, белому свету рада, что всё ей навстречу расцветает.



Страница сформирована за 0.6 сек
SQL запросов: 171