УПП

Цитата момента



Браком по любви мы называем брак, в котором состоятельный мужчина женится на красивой и богатой девушке.
Горько?

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Чем сильнее ребенок боится совершать ошибки, тем больше притупляется его врожденная способность корректировать свое поведение.

Джон Грэй. «Дети с небес»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/abakan/
Абакан

Глава восемнадцатая. ВОСПИТАНИЕ - ДЕЛО СЛОЖНОЕ

Пока Динка добралась домой, Ефим уже ушел. Динка пошла к ручью, выстирала заскорузлое от крови платье, как могла промыла родниковой водой рану, завязала ее бинтом. Дома она долго шарила в ящике стола, где лежали у Мышки всякие лекарства. Динка никогда не лечилась, но сейчас голова ее нестерпимо болела, и она хотела принять все меры для скорейшего выздоровления. Налила в рюмку валериановых капель, подумав, бросила туда же таблетку пирамидона и, выпив все это одним залпом, улеглась. Но сон не шел. Подушка казалась жесткой, шея с трудом ворочалась, и душу саднила горькая обида на Цыгана и Иоську.

Не пошел с ней Иоська… А она из-за него столько хватила горя: искала его на базаре, плакала, ехала ночью в лесу, да еще получила такой удар по голове и теперь валяется без сил. За что ударил ее Цыган? Ведь мог бы убить! И грозился еще… Конечно, он перед ребятами хорохорится, а вообще жуткий человек, и улыбка у него какая-то волчья, и глаза как у хищника. И ругается он, как последний босяк, ни одного слова без ругани. Динка с отвращением вспоминает грубый голос Цыгана, но в этих воспоминаниях вдруг проскальзывает неожиданное мягкое выражение его лица, смущение, не свойственное ему, даже доброта… И как это он сказал? “Ты нас днем не найдешь: мы живем, как кроты, в земле”. Где же они живут? В первый свой приезд она хорошо разглядела хату, там не было никаких признаков жилья… Динка потрогала голову и тихонько застонала.

“Черт с ними, пусть живут где хотят! Я не пойду туда больше, видеть не могу этого черного Жука! Тем более, что Иоська жив… Я исполнила свое обещание, нашла его!.. Но как нашла? Среди босяков, базарных воришек, а может, еще и хуже… - Динка вспомнила Катрю и снова заволновалась. - Конечно, если по-настоящему честно выполнить свое обещание, то я должна бы вырвать у этого Жука мальчишку, учить его, воспитывать. Но кого я могу воспитывать? Я сама-то никак не воспитаюсь как следует. А сколько со мной мучилась мама… Да и станет ли меня слушаться Иоська? А ведь я была однажды учительницей, - вдруг вспомнила Динка и, придерживая рукой больную голову, засмеялась. - Сколько мне было тогда лет? Одиннадцать? Двенадцать? Леня был уже в седьмом классе, кажется”.

Динка вспомнила, как мама каждый день выдавала им, всем троим, и Лене по три копейки на завтрак в гимназии. Эти копейки Леня никогда не тратил на себя, а в субботу, собрав их за неделю, выдавал Динке. Она называла это “получкой” и тайну этих получек строго хранила от всех, хорошо понимая, что если узнает мама или хотя бы Мышка, то ей не поздоровится. Динка была отчаянной лакомкой и очень любила угощать своих подруг. Каждую субботу, получив от Лени “получку”, она приглашала двух-трех девочек в кондитерскую Клименко, которая славилась свежими тянучками. Ходила туда Динка и одна. Кондитерская была маленькая, дверь из нее вела в жилые комнаты, где проживал сам Клименко с женой и восьмилетним сыном Колькой. Клименко был толстый, добродушный человек, он сам делал тянучки и выносил их в лавку на большом противне. Когда он шел с противнем в своем сером фартуке, мясистые щеки его тряслись и противень одним концом крепко упирался в живот, а жена, худенькая, с жидким пучком волос на затылке, бежала рядом, приговаривая: “Упирай в живот, Федя, упирай в живот, а то сронишь на пол!”

Иногда за стеной поднимался невероятный шум: это супруги гонялись за своим Колькой, который вдруг появлялся из комнаты и с грохотом тащил по полу привязанный за веревку противень. Тянучки были свежие, мягкие, они сбивались в кучу, и супруги чуть не плакали. Один раз Динка вырвала у мальчишки веревку и, облокотившись на прилавок, спросила:

- Неужели вы не можете справиться с вашим Колькой?

Супруги, перебивая друг друга и вытирая обильный пот, катившийся по их лицам, стали жаловаться, что Колька никого не слушает, что ему надо учиться читать и писать, что они уже брали на дом учительницу, но Колька залезал под стол и щипал ее за ноги.

- Какой же человек будет это терпеть? Она, конечно, неделю походила и отказалась, - со вздохом сказал Клименко.

- Подумаешь какая невидаль - щипал за ноги! А я вот не отказалась бы! Хотите, научу вашего Кольку читать и писать? - предложила Динка.

- Господи! Да мы бы вас, барышня, со всех сторон ублаготворили бы! И тянучками, и шоколадом!..

- Хорошо! - согласилась Динка; в ее мечтах уже рисовался целый противень тянучек, упирающийся одним концом в ее живот.

Домашним она готовила сюрприз и никому ничего не сказала. Занятия начались на другой же день. Динка зашла в комнату Клименко, крепко заперла за собой дверь и, поймав упирающегося Кольку за ухо, потащила его к столу.

- Слушай, - сказала она. - Я тебе не папа и мама и не та учительница, которую ты щипал за ноги! Я сама могу сделать из тебя такую тянучку, что никто не разберется, где твои руки и ноги! Вот как я это делаю! - Динка схватила мальчишку за другое ухо и крепко зажала оба, сделав страшные глаза.

Колька завертелся и раскрыл рот, чтобы разразиться оглушительным ревом, но Динка выпустила его уши, строго пригрозив:

- Молчи, а то еще вытяну изо рта язык и подвешу к потолку!

Но это было только предисловие.

- Вот помни, Колька, - сказала дальше Динка. - Я не просто какая-нибудь учительница. У меня двенадцать братьев-разбойников. У одного брата такие большие ноги, что всех мальчишек он давит, как козявок. Вот гак: пройдет и раздавит! У другого брата такой большой рот, что он может проглотить тебя, как лягушку, и ты даже не успеешь квакнуть. У третьего брата громадный живот, куда он сажает всех лентяев. И если они начинают там хныкать, он бьет себя кулаками по животу и делает из них котлеты.

Перечислив таким образом своих одиннадцать братьев, Динка особенные качества придала двенадцатому:

- Этот брат мой обращается в муху. Он всегда летает в той комнате, где я занимаюсь с моими учениками, и достаточно мне крикнуть: “Курлы-мурлы! В-ж-ж!”, как мой брат-муха впивается ученику в нос и высасывает из него всю кровь до последней капли! Понял ты теперь, какие у меня братья? - строго спросила Динка.

Колька покосился на окно, где ползали мухи, и спросил:

- А какая из них твой брат?

- А вот когда я крикну: “Курлы-мурлы! Вж-ж!”, тогда и видно будет, какая из них мой брат! Да ты сразу почувствуешь это, когда муха вопьется в твой нос!

- А если я спрячусь в шкаф? - оглянувшись, спросил Колька.

По Динка покачала головой.

- Мой брат пролезет в любую щелку.

Колька поковырял в носу и, опасливо глядя на мух, сложил на коленях руки.

- Но сама я добрая, - великодушно закончила Динка. - И если ты будешь хорошо учиться, я тебя поведу в “Иллюзион”, где показывают всякие фокусы!

Закончив предварительную беседу, Динка взяла букварь, показала своему ученику четыре буквы, громко прочитала их, потом заставила его прочитать, потом написала эти буквы, потом, водя Колькиной рукой, снова написала их каждую в отдельности, потом сложила их и, получив слово “Коля”, прочла вместе со своим учеником.

- Вот твое имя, - сказала она.

- А меня зовут не Коля, а Колька, - поправил ученик.

- Это неправильно. Кольками зовут плохих мальчишек, а когда они делаются хорошими, их зовут “Коля”. Сегодня ты Коля.

- А муха? - спросил ученик.

- Муха здесь, но когда ты хороший, ей нет никакого дела до твоего носа, - успокоила учительница.

Занятия пошли гладко. Стоя на пороге лавки, мальчик нетерпеливо ждал свою учительницу и, садясь за стол, опасливо спрашивал:

- А братья твои где?

- Я только одного видела, - небрежно говорила Динка. - Но он так много насовал в свой живот мальчишек, что все время икал и с ним невозможно было разговаривать.

Случались и обещанные прогулки. Счастливые родители не скупились на “Иллюзион”, и Колька, красный от удовольствия, возвращался домой полный впечатлений. Динкина педагогика действовала иногда и во время прогулок. Показывая однажды своему ученику громадную галошу, нарисованную на витрине магазина, Динка сказала:

- Моему брату с большими ногами эта галоша не лезет лаже на самый маленький палец.

Колька был способный мальчик и, приохотившись к занятиям, ждал их с нетерпением. Но иногда, входя в комнату, Динка замечала в своем ученике расхлябанность и лень. Тогда, не приступая к занятиям, она с улыбкой подходила к окну или взглядывала на потолок, где жужжали мухи, и весело говорила:

- А! Здравствуй, братик! Ты уже здесь? А я только что пришла!

- А где он? Который? - тревожно спрашивал Колька.

Динка выбирала самую большую муху.

- А вон, вон он! Позвать его? - непринужденно спрашивала она, но Колька поспешно забирался за стол и мотал головой:

- Не надо. Пусть сидит там.

Благодарные супруги Клименко дарили Динке пакетики с тянучками и шоколадками. Динка приносила их домой, как первые, честно заработанные лакомства.

Алина приходила в ужас, Ленька хохотал, а Марина, побывав у Клименко, сказала:

- Они очень благодарили меня за Динку. По-видимому, это действительно честно заработанные тянучки!

К окончательному торжеству учительницы, Кольку после рождества удалось пристроить в первый класс гимназии, а весной он перешел во второй со всеми пятерками, кроме поведения. По поведению у него стояла четверка. Видимо, в гимназии уже не было братьев-разбойников и самый опасный из них, брат-муха, на занятия не допускался.

Вспомнив всю эту историю, Динка серьезно задумалась.

“Да, воспитание - дело сложное. Как я могу воспитывать Иоську, когда и с собой-то никак не справляюсь… Ведь это мало только любить детей, это что! Зацацкаешь его, избалуешь… Настоящий воспитатель должен быть всем: артистом, писателем да еще просто твердым, выдержанным человеком… Вот Жук… Попадется такой вожак, ребята его слушаются, а учит он их плохому, и ничего с ним не сделаешь”.

Динка в волнении прошлась по комнате и, придерживая руками голову, остановилась перед зеркалом. “Ну что ты из себя корчишь, Жук? Подумаешь, какой-то особенный… Я тоже могу так… - Динка прищурила глаза, угрожающе сдвинула брови, хищно оскалила зубы и, глянув на себя в зеркало, громко расхохоталась: - Жук, и только! Вернее, карикатура на Жука… Вот чем можно сбить авторитет!” - торжествующе подумала Динка; откуда-то издалека ей послышался даже хохот ребят.

“Конечно, воспитатель должен быть хоть немного артистом… И еще писателем, потому что случись какая-нибудь история, не будешь же напрямки читать ребятам длинную нотацию… Нотация - это без пользы; сиди слушай и дрыгай ногой… А если вдруг задуматься и сказать: “А вот, ребята, мне припомнился один случай, очень похожий…” И рассказать почти такую же историю, но чтоб не рассусоливать, а то все пропало… И чтоб до сердца дотянуть. А не дотянешь, тоже все пропало. Да еще так, будто ты тут ни при чем… Ой, ой, ой! Ведь все это надо придумать тут же, на месте… Значит, нужен писатель. А я что? Врушка… Несчастная врушка! Сама себе насочиняю, сама в это поверю, сама смеюсь и сама плачу… А кому это нужно? Одного Кольку и обманешь…”

Динка снова подумала об Иоське: “Это совсем другой мальчик. Он тихий, с такими, наверно, труднее. У Кольки на его веселой, круглой физиономии было все написано, а этого не сразу поймешь. Он уличный. Может, Цыган уже научил его красть. Может, его так же бьют торговки, как били Рваное Ухо…”

Перед глазами Динки встал высокий худой подросток с раскосыми глазами… “Как он вырос, этот Ухо, - подумала Динка. - Никогда бы не узнала я его на улице, разве только по глазам… И Иоську только по глазам узнала бы… И подумать только, где нам довелось встретиться!..” Динка ласково и удивленно улыбнулась.

Мышка приехала рано. После тяжелого дня в госпитале она еле добралась до вокзала. На станции Ефим забежал на почту. Писем от Марины не было. На хуторе, увидев сестру в постели с обвязанной головой. Мышка, забыв про свою усталость, нагрела воды, быстро и ловко промыла рану, залила ее йодом.

- Ради бога, скажи мне правду: что с тобой случилось? - спросила она.

- Да ничего особенного… Зацепилась косами за ветку, упала с лошади и ударилась головой о пенек.

Но Ефим, который привез Мышку, глубокомысленно заметил:

- Какой тут пенек! Такую дырку в голове только камнем или железякой можно пробить. Ну да разве ей это впервые? До свадьбы заживет, ничего!..

Ночью Мышка несколько раз подходила к сестре, но Динка спала. Ей снился лес, лес и лес… А в лесу играла скрипка… Но это не была скрипка Якова, и потому даже во сне у Динки мучительно болела голова.

Глава девятнадцатая. РАДОСТНОЕ ПРОБУЖДЕНИЕ

Богатырским сном спит Динка. Спит день, спит два - так всегда лечит она свои немудреные болезни. Просыпается только поесть и ест с закрытыми глазами все, что дают ей Марьяна или Мышка. Только на третий день ощущает она обычный прилив сил и, потягиваясь в постели, сонно приоткрывает то один глаз, то другой. А позднее утро уже деловито расхаживает по комнате, направляя яркий луч солнца то на одну брошенную в беспорядке вещь, то на другую, а то и просто на тонкий слой пыли, оседающий на этажерке, на зеркале и на полу.

“Чепуха, - сонно думает Динка. - Встану, приберу - вот и все!”

Слух Динки тревожат приглушенные голоса на террасе.

- А у нас в “Арсенале” почти все рабочие учатся… - словно издалека бросает чей-то ломающийся басок.

Динка поднимает голову с подушки, морщит лоб. Чей это голос? Кто это с такой гордостью произносит знакомые слова: “А у нас в “Арсенале”. Но она не успевает вспомнить, как другой голос, такой родной и знакомый, тихо говорит:

- Железнодорожники вообще передовой народ, тут дело даже не в грамотности, а в умении правильно разбираться во всем!

“Леня! Да это же Леня! Значит, он приехал!” Динка вскакивает, путаясь в разбросанной на стуле одежде, с трудом натягивает через голову платье и с радостным криком бросается на террасу:

- Лень! Лень!

Сильные руки подхватывают ее на пороге.

- Лень! Лень!..

Динка виснет на шее брата, трогает пальцем сросшиеся на переносье темные брови, короткий ежик пепельных волос.

- Ох, Лень, Лень… Тебя не было целую вечность! - захлебываясь от радости, говорит она и слышит дружный смех на террасе.

- Ну, проснулась? Куда и сон делся! - добродушно шутит Ефим.

- От же як любятся брат с сестрою… - растроганно качает головой Марьяна. - Все равно як невеста с женихом!

- Ну, Динка, Динка! Отпусти его сейчас же! Ты ведь уже не маленькая, - смущенно говорит Мышка, дергая сестру за платье.

Но Динка ничего не видит и не слышит. Леня заботливо и нежно заглядывает ей в глаза и, стараясь скрыть радостное смущение, спрашивает:

- Прошла голова у тебя, Макака? Прошла?

- Чепуха! - машет рукой Динка. - Зажило, як на собаке! - хохочет она, взбираясь на перила, и, быстро оглядев собравшихся на террасе, вдруг всплескивает руками: - Хохолок!

В углу террасы, прислонившись спиной к перилам, стоит темноволосый юноша. Смешливые губы его разъезжаются в улыбке, большие коричневые глаза щурятся от солнца, над высоким лбом круто и задорно, как вопросительный знак, поднимается темный хохолок.

- Ой сколько радости у меня в один день! - спрыгивая с перил и подбегая к нему, кричит Динка. - Здравствуй, Хохолок! Как ты смел так долго не являться? Уже прошло два воскресенья! У меня такие дела, а тебя нет как нет! - быстро-быстро говорит Динка и, схватив товарища за рукав, тащит его за собой. - Пойдем! Мне нужно многое сказать тебе! - шепчет она, поднимаясь на цыпочки и обхватывая рукой шею Хохолка. - Пойдем скорей!..

Мышка бросает тревожный взгляд на омрачившееся лицо Лени, на черные брови, сведенные в одну прямую черту, и сбегает с крыльца. Но Динку уже нельзя догнать, между кустами мелькают только две спины…

- Вечно эта Динка с какими-нибудь пустяками! Наверно, что-нибудь насчет собак, - неуверенно говорит Мышка, возвращаясь на террасу.

- Ну як же! Собаки-то у ней первая статья! - хохочет Марьяна. - Сама не съест, а собак або Приму уж обязательно накормит!

- Золота дивчина, - вздыхает Ефим. - Только дуже рискова… ну так тому и быть, - заканчивает он, постукивая пальцами по столу. - Значится, Леня, ты поездкой своей доволен? - спрашивает он, меняя разговор.

- Ну как доволен? Не все было гладко, а в общем, удалось и собрание провести, и кое-какие планы наметить. Недельки через две снова придется поехать… - задумчиво говорит Леня, и голос его звучит так тускло и устало, что Ефим сразу поднимается со стула.

- Ну, ходим, Марьяна, бо Леня с дороги устал, мабуть, и есть хочет! Як там борщ у тебя?

- Ой божечка! Та стоит же с утра в печи! Такой борщечок хорошенький: и со шкварками и со сметанкой! Ну як знала я, что Леня приедет!

- Да я, пожалуй, и не хочу есть! Просто устал немного. В вагоне тесно, всю ночь сидеть пришлось… - хмуро говорит Леня, и расстроенной Мышке кажется, что под пепельным ежиком брата и глаза стали серыми, как пепел, и синяки под глазами углубились, и сухие губы побледнели.

“Ну, противная Динка! Все настроение ему испортила! Дуреха какая-то со своим Хохолком! И тот как загипнотизированный за ней ходит! Пусть только приедет мама, обязательно все расскажу”, - с бессильным раздражением думает Мышка, хотя сама знает, что никогда не пожалуется на Динку матери, а если б и пожаловалась, то все равно ничего из этого не выйдет, потому что Динка даже не поймет, в чем она виновата.

Леня присаживается к столу и, приглаживая рукой волосы, ласково смотрит на сестру.

- Ну, а ты как, Мышенька? Как Вася? Было от него письмо?

- Да, как раз недавно… Вот, почитай… - Мышка бежит в комнату и приносит серый треугольник. - Почитай…

Леня читает про себя. По старой детской привычке губы его во время чтения шевелятся, и Мышка легко угадывает слова, которые неслышно произносит Леня.

- Да, вот видишь, видно, среди них кого-то уже арестовали… - взволнованно поясняет она. - Ведь это очень опасно, я так боюсь за Васю.

- Конечно, все может быть, но Васю голыми руками не возьмешь, он опытный в этих делах человек, знает людей. На рожон не полезет, - успокаивает Мышку Леня.

Марьяна приносит чугунок с горячим зеленым борщом и ставит его на стол.

- А ну, куштуйте, чи понравится мой борщок… Хочь трава вона и есть трава, ну, да я же и щавель кинула, и молодой крапивки да сметанкой забелила… А вот и по яичку вам до борща, - нарезая толстые ломти хлеба, аппетитно воркует над столом Марьяна.

Леня шумно тянет носом воздух и подвигает свою тарелку.

- Садись, Мышка, сейчас попируем с тобой! Спасибо, Марьяна, борщ замечательный! - попробовав первую ложку, говорит Леня.

- Ешьте, ешьте на доброе здоровьичко!

Марьяна ушла. Леня налил себе вторую тарелку борща и, глядя, как нехотя ест Мышка, покачал головой:

- Ну что ты еле-еле шевелишь ложкой, как кошка лапкой… Эх, нет Васи! Уж он бы заставил тебя съесть все до капельки!

Лицо Мышки залилось нежным румянцем.

- А знаешь, Леня, я только сейчас, в разлуке, поняла, как нужен мне Вася, как мне часто не хватает его…

- А мне и самому не хватает Васи. Правда, мы часто спорили с ним… - щуря глаза, словно что-то припоминая, сказал Леня.

- Так ведь вы спорили из-за Динки, - грустно сказала Мышка.

- Да, из-за Динки. Вася часто придирался к Динке… Он хотел бы вылепить из нее что-то по своему заказу, а это, конечно, не получалось. Помнишь, как сказала ему один раз сама Динка? - Леня с веселой усмешкой посмотрел на сестру. - Помнишь? Она тогда рассердилась на что-то да как крикнет: “Перестань меня воспитывать, я - Динка и Васей никогда не буду!” - Леня засмеялся и, прикусив крепкими зубами горбушку хлеба, потянулся к кувшину с молоком.

Мышка налила ему стакан молока и, подперев щеку рукой, глубоко вздохнула:

- Но в одном Вася все-таки был прав, что никто по-настоящему не воспитывал Динку.

- Как это не воспитывал? Мама не воспитывала? - удивленно спросил Леня и, резко отодвинув стакан, встал. - Да мама всех нас воспитала, одним только собственным примером! Да что я, что Динка - кем бы мы были, если б не мама! Напрасно ты все это говоришь, Мышка! Какое еще воспитанье нужно? Да я бы голову оторвал тому, кто хоть на полмизинца изменил бы мою Макаку! - с юношеским негодованием закончил Леня.

Мышка, испуганная его горячностью, вдруг неудержимо звонко расхохоталась.

- Ну и терпи, - говорила она сквозь смех, - я тоже буду терпеть… и все мы, потому что другую Динку мы не хотим!

- Конечно, не хотим! - усмехнулся Леня. - Ну представь себе хоть на минуту такой паршивый сон, в котором Динка вдруг появляется тихой, послушной, вежливенькой девочкой. Да я бы с ума сошел, честное слово, съехал бы со всех катушек!

Мышка снова расхохоталась.

- Ты и так съедешь! Можешь не беспокоиться…

Оба вдруг развеселились, и Леня, прищелкнув пальцами, весело сказал:

- А какую новость я вам привез! Такую новость, что вы с Динкой запрыгаете от восторга!

- Такую хорошую? Да? Ну так говори скорей! - заволновалась Мышка.

- Э, нет! Без Динки нельзя! Это надо при ней рассказать. Я всю дорогу представлял себе, как она вскочит и повиснет у меня на шее! Только что же она, Динка? Куда они пошли? - снова нахмурился Леня, стоя у перил и глядя на тропинку, уводившую в естественную аллею и дальше, к пруду.

А около пруда стояли два человека, и старший из них с потемневшим лицом взволнованно допрашивал:

- Кто тебя?

- А откуда ты знаешь… - начала было Динка, но Хохолок перебил ее:

- Я знаю тебя, и этого мне до-достаточно!

- Я думаю, - усмехнулась Динка. - Но все-таки ты же слышал, что я упала, зацепилась за ветку…

- Я все слышал и спрашиваю: кто тебя? Говори, потому что я все равно узнаю, и не жить мне на свете, если я этому негодяю не размозжу в черепки всю его башку! - вспыхнув, закричал Хохолок.

- Ой, тише, тише! - замахала руками Динка. - Ты совсем с ума сошел! Тут некого бить. Ты понимаешь, некого бить! Я сама виновата…

- Как это сама виновата? Сама себе разбила голову? Да что я, по-твоему, круглый дурак?

- Ой! - закрывая глаза и хватаясь за сердце, продолжала Динка. - Да выслушай ты сначала всю историю! Ведь я тебя так ждала… Ну пойдем, сядем на скамейку. Только не смей меня прерывать. Что ты, как баба, всякой царапины пугаешься?

- Да к-какая баба, у тебя же полголовы отхвачено… - снова начал было Хохолок, но Динка сердито толкнула его к скамейке и, усевшись рядом, начала по порядку свой рассказ об убийстве Якова, о поющей в лесу скрипке, о поисках Иоськи и о своем ночном путешествии в лес.

Рассказывая, она так волновалась и так снова горячо принимала к сердцу свою клятву, данную несчастной Катре, что губы ее начинали дрожать и с ресниц по осунувшейся щеке быстро-быстро спрыгивали капельки слез.

- Но дай мне слово, - говорила она, подходя в рассказе к началу путешествия в лес, - дай мне слово, что ты не пикнешь и не станешь никому угрожать.

- Хорошо, даю слово, что не стану угрожать, - послушно повторил за ней Хохолок, осторожно вытирая своим носовым платком мокрые щеки подруги.

На пруду было тихо-тихо, даже птицы и лягушки не решались нарушить эту тишину, в которой слышался только прерывистый голос Динки.

- И вот, ты понимаешь… Они же все несчастные… И этот Жук тоже… и Рваное Ухо… Их и так много били… они же воры… Но я должна спасти Иоську, а он любит Цыгана, вот этого Жука… и не захотел ко мне… И мне нужно посоветоваться с тобой, что делать, а ты кричишь какие-то глупости. Ну кого гут убивать, подумай сам! - горячо закончила Динка.

- Мне думать нечего. Я этого простить не могу, будь он хоть трижды сирота, этот Жук… И это не твое дело, как я с ним поступлю, а Иоську привезу к тебе. Вот и все!

- Нет, это не все! - твердо сказала Динка, вставая со скамейки и отбрасывая от себя руку Хохолка с зажатым в ней носовым платком. - Это не все! А вот когда ты сейчас же, немедленно уедешь и забудешь навсегда, что жила на свете вот такая Динка… - Она дважды стукнула кулачком себя в грудь и гневно повторила: - Вот такая Динка… тогда будет все!

Хохолок тоже встал.

- Так никогда не будет, - спокойно сказал он. - И ты это хор-ошо знаешь… - Он сильно заикался, словно с трудом одолевал каждое слово - с таким трудом, что даже на гладком загорелом лбу его появились бисеринки пота. - Я сделаю все, что ты хочешь, но дай мне слово, что одна ты никогда больше не пойдешь туда.

- Конечно, я не пойду одна! Я пойду с тобой или с Леней.

- Ты расскажешь об этом Лене?

- Конечно. Я только не скажу, кто меня ударил. Я зря сказала тебе, но я думала, что ты все понимаешь, как я… и что думаешь так же, но я ошиблась… - горько улыбнувшись, сказала Динка.

- Я сделаю все, как ты захочешь… Но лучше мне не видеть этого… Жука, - с усилием сказал Хохолок.

Они возвращались молча. У дороги Хохолок попрощался.

- У нас сегодня собрание в “Арсенале”. Отец просил вернуться пораньше, но через два дня я приеду. Не решай ничего без меня. Ладно? - попросил он, заглядывая Динке в глаза.

Она молча кивнула головой и пошла к дому.

Хохолок посмотрел ей вслед, словно хотел что-то еще сказать, но не окликнул ее и, выйдя на дорогу, зашагал к станции.



Страница сформирована за 0.75 сек
SQL запросов: 170