УПП

Цитата момента



Твоя жизнь движется к финишу со скоростью 24 часа в сутки.
А мы ее — обгоним!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Ничто так не дезорганизует ребёнка, как непоследовательность родителей. Если сегодня запрещается то, что было разрешено вчера, ребёнок сбивается с толку, не знает, что можно и чего нельзя. А так как дети обычно склонны идти на поводу своих желаний, то, если нет твёрдой руки, которая регулировала бы эти желания, дело может кончиться плохо. Ребёнок становится груб, требователен, своеволен, он не хочет знать никаких запретов.

Нефедова Нина Васильевна. «Дневник матери»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера

VI. РАБОТА СНОВИДЕНИЯ.

Все попытки подойти к разрешению проблемы сновидения связывались до сих пор непосредственно с явным содержанием его, сохраняемым в воспоминании, и были направлены на толкование именно этого содержания; или же отказывались от какого бы то ни было толкования, обосновывая свое суждение о сновидении постоянным указанием на его содержание. С нашей точки зрения, дело обстоит совершенно иначе; для нас между содержанием сновидения и результатом нашего исследования находится новый психический материал: скрытое содержание, добытое при помощи нашего метода, и мысли, скрывающиеся за сновидением. Из скрытого содержания, а не из явного, берем мы разрешение сновидения. Нам предстоит поэтому теперь задача рассмотреть взаимоотношение явного содержания сновидения к скрытому и проследить, путем какого процесса образуется из последнего первое.

Мысли и содержание сновидения предстают перед нами как два изображения одного и того же содержания на двух различных языках, или, вернее говоря, содержание сновидения представляется нам переводом мыслей на другой язык, знаки и правила которого мы должны изучить путем сравнения оригинала и этого перевода. Мысли сновидения понятны нам без дальнейших пояснений, как только мы их узнаем. Содержание составлено как бы иероглифами, отдельные знаки которых должны быть переведены на язык мыслей. Мы, несомненно, впадаем в заблуждение, если захотим читать эти знаки по их очевидному значению, а не по их внутреннему смыслу. Представим себе, что перед нами ребус: дом, на крыше которого лодка, потом отдельные буквы, затем бегущий человек, вместо головы которого нарисован апостроф, и пр. На первый взгляд нам хочется назвать бессмысленной и эту картину, и ее отдельные элементы. Лодку не ставят на крышу дома, а человек без головы не может бегать; кроме того, человек на картинке выше дома, а если вся она должна изображать ландшафт, то причем же тут буквы, которых мы не видим в природе. Правильное рассмотрение ребуса получается лишь в том случае, если мы не предъявим таких требований ко всему целому и к его отдельным частям, а постараемся заменить каждый его элемент слогом или словом, находящимся в каком-либо взаимоотношении с изображенным предметом. Слова, получаемые при этом, уже не абсурдны, а могут в своем соединении воплощать прекраснейшее и глубокомысленнейшее изречение. Таким ребусом является и сновидение, и наши предшественники в области толкования последнего впадали в ошибку, рассматривая этот ребус в виде композиции рисовальщика. В качестве таковой он вполне естественно казался абсурдным, лишенным всякого смысла.

а) Работа сгущения. Первое, что бросается в глаза исследователю при сравнении содержания сновидения с мыслями, скрывающимися за ним, это неутомимый процесс сгущения. Сновидение скудно, бедно и лаконично по сравнению с объемом и богатством мыслей. Сновидение, будучи записано, занимает полстраницы; анализ же, в котором развиваются мысли, скрывающиеся за этим сновидением, требует иногда шести, восьми и двенадцати страниц. Обычно размеры произведенного сгущения преумаляются: обнаруженные мысли сновидения считаются исчерпывающим материалом, между тем как дальнейшее толкование обнаруживает новые мысли, скрывающиеся за сновидением. Мы уже упоминали о том, что, в сущности, нельзя быть никогда уверенным, что мы вполне истолковали сновидение: даже в том случае, когда толкование вполне удовлетворяет нас и, по-видимому, не имеет никаких пробелов, остается все же возможность, что то же самое сновидение имеет еще и другой смысл. Масштаб, мера сгущения, таким образом, строго говоря, всегда неопределенны. Против утверждения, будто столкновение содержания сновидения и мыслей, скрывающихся за ним, вызывает то, что сновидение производит обширное сгущение психического материала, можно сделать возражение на первый взгляд чрезвычайно справедливое. Нам часто кажется, будто сновидение снилось нам в течение всей ночи и что большую часть его мы позабыли. Сновидение, вспоминаемое нами по пробуждении, представляет собою якобы лишь часть того целого, которое по масштабу своему должно было бы соответствовать мыслям, если бы мы были в состоянии вспомнить их все целиком. В этом есть доля правды: нельзя обманывать себя тем, что сновидение воспроизводится наиболее точно при припоминании его вслед за пробуждением и что воспоминание это к вечеру обнаруживает все больше и больше пробелов. С другой стороны, нужно, однако, заметить, что чувство, будто нам снилось гораздо больше, чем мы можем припомнить, очень часто покоится на иллюзии, происхождение которой мы впоследствии постараемся выяснить. Предположение процесса сгущения не опровергается возможностью забывания сновидения, так как оно доказывается комплексом представлений, относящимся к отдельным, оставшимся в памяти частям сновидения. Если действительно большая часть сновидения нами забывается, то тем самым мы лишаемся доступа к целому ряду мыслей. Мы едва ли имеем когда-нибудь основание предполагать, что утраченные части сновидения относились к тем же самым мыслям, которые мы обнаружили при анализе сохранившихся частей.

Ввиду огромного множества мыслей, которое дает анализ относительно каждого элемента сновидения, у читателей зарождается принципиальное сомнение: можно ли относить к мыслям, скрывающимся за сновидением, все то, что приходит в голову впоследствии при анализе последнего, то есть можно ли предполагать, что все эти мысли были уже налицо в состоянии сна и принимали участие в образовании сновидения? Быть может, наоборот, лишь во время анализа возникают новые мысли, стоявшие вдали от образования сновидения? Я могу согласиться с этим ограничением, но лишь условно. Что некоторые мысли возникают только при анализе - это вполне справедливо; не всякий раз можно убедиться в том, что эти новые группы образуются лишь из мыслей, которые в мыслях сновидения были связаны между собою другим образом; новые соединения представляют собою лишь второстепенную группировку, ставшую возможной благодаря содействию других, более глубоких путей для соединения. Относительно же большинства обнаруживаемых при анализе мыслей, нужно сказать, что они играли уже активную роль при образовании сновидения, так как, проследив цепь мыслей, не связанных, по-видимому, с образованием сновидения, мы внезапно наталкиваемся на мысль, которая, будучи представлена в содержании сновидения, необходима для толкования его и в то же время доступна лишь благодаря наличию вышеупомянутой цепи мыслей. Вспомним хотя бы описанное нами сновидение о ботанической монографии, которое представляет собою результат выразительного процесса сгущения, хотя я и не довел анализ его да конца.

Как же следует себе представлять психическое состояние во время сна, предшествующее сновидению? Находятся ли все мысли друг подле друга, или они появляются одна за другой, или же, наконец, различные одновременные ходы мыслей устремляются из разных центров и затем соединяются друг с другом? Я полагаю, что нам вовсе не нужно создавать себе пластического представления о психическом состоянии во время образования сновидения. Не забудем только того, что речь здесь идет о бессознательном мышлении и что самый процесс легко может быть совершенно другим, чем тот, который мы замечаем в себе при намеренном, сознательном мышлении.

Тот факт, однако, что образование сновидений покоится на процессе сгущения, остается бесспорным и непоколебимым. Как же совершается, однако, это сгущение?

Если предположить, что из обнаруженных мыслей, скрывающихся за сновидением, лишь немногие представлены в нем, то следовало бы утверждать, что сгущение совершается путем исключения: сновидение представляет собою не точный перевод или проектирование мыслей сновидения, а чрезвычайно неполное и расплывчатое воспроизведение их. Воззрение это, как мы скоро узнаем, безусловно неправильно. Однако остановимся пока на нем и спросим себя: если в содержание сновидения попадают лишь немногие элементы мыслей, то какие же условия определяют выбор последних?

Чтобы ответить на этот вопрос, следует обратить внимание на элементы содержания сновидения, которое должно было таким образом восполнить искомое нами условие. Сновидение, к образованию которого привел интенсивный процесс сгущения, будет наименее благоприятным материалом для такого исследования. Я остановлюсь поэтому на вышеупомянутом сновидении о ботанической монографии.

Содержание сновидения: Я написал монографию о каком-то растении. Книга лежит передо мною, я перелистываю таблицы в красках. К книге приложены засушенные экземпляры растений.

Центральным элементом этого сновидения является ботаническая монография. Последняя относится к впечатлениям предыдущего дня; в витрине книжного магазина я действительно видел монографию о растении цикламен. Упоминания этого растения нет в содержании сновидения, в котором осталась лишь монография и ее связь с ботаникой. "Ботаническая монография" обнаруживает тотчас же свое взаимоотношение со статьей по вопросу о кокаине, которую я когда-то написал;

от кокаина же мысли идут, с одной стороны, к юбилейному сочинению и к некоторым эпизодам университетской лаборатории, с другой же - к моему другу, окулисту доктору Кенигштейну, который принимал участие в исследовании кокаина. С личностью доктора Кенигштейна связывается далее воспоминание о прерванном разговоре, который я вел с ним накануне вечером, и различные мысли о вознаграждении за врачебные услуги между коллегами. Разговор этот и является главным возбудителем сновидения; монография о цикламене тоже служит его поводом, но носит индифферентный характер; как я полагаю, "Ботаническая монография" сновидения является посредствующим общим звеном между обоими переживаниями предыдущего дня, будучи взята в неизмененном виде от индифферентного впечатления и при помощи различных ассоциативных соединений связана с психически важным переживанием.

Но не только сложное представление "Ботаническая монография", но и каждый из его элементов - "ботаническая" и "монография" в отдельности входят посредством различных соединений глубоко в "сеть" мыслей сновидения. К "ботанической" относятся воспоминания о личности профессора Гертнера, о его цветущей супруге, о моей пациентке, носящей имя Флора, и о даме, к которой относится рассказанная мною история о забытых цветах. Гертнер приводит нас снова к лаборатории и к разговору с Кенингштейном; к этому же разговору относится и упоминание об обеих пациентках. От дамы с цветами ход мыслей направляется к любимым цветам моей жены, другой же конец этих мыслей отходит к названию виденной мною накануне книги - монографии. Кроме того, понятие "ботаническая" напоминает об одном гимназическом эпизоде и об экзамене в университете, а затронутая в нашем разговоре тема о моих увлечениях связуется через посредство моих любимых овощей - артишоков - с ходом мыслей, идущим от забытых цветов. Позади "артишоков" всплывает воспоминание, с одной стороны, об Италии, с другой же - о том детском эпизоде, который объясняет мою любовь к книгам. Понятие "ботаническая" представляет, таким образом, наивысший узловой пункт, в котором сходятся многочисленные цепи мыслей, связанные вполне справедливо с вышеупомянутым разговором.

"Монография" в сновидении относится опять-таки к двум темам: к односторонности моих занятий и к дороговизне моих увлечений.

Первоначальное исследование вызывает впечатление, будто элементы "ботаническая" и "монография" потому восприняты содержанием сновидения, что они обнаруживают наибольшее число точек соприкосновения с большинством мыслей, скрывающихся за сновидением, то есть образуют узловой пункт, в котором скрещивается большинство мыслей, или, опять-таки, говоря иначе, потому, что они "многосмысленны" в отношении толкования сновидения. Обстоятельство, лежащее в основе этого объяснения, может быть выражено еще и другим образом: каждый из элементов содержания сновидения различным образом обусловливается, детерминируется, то есть имеет целый ряд соответствующих пунктов в мыслях, скрывающихся за сновидением.

Мы узнаем значительно больше, если проследим и относительно других составных частей сновидения их происхождение в мыслях. Таблицы в красках, которые я перелистываю, относятся опять-таки к новой теме: к критике моих работ со стороны коллег и к представленным уже в сновидении увлечениям; кроме того, и к детским воспоминаниям о том, как я уничтожил книгу с картинками. Засушенные экземпляры растения относятся к гимназическому эпизоду с гербарием. Я вижу, таким образом, каково взаимоотношение между содержанием сновидения и мыслями, скрывающимися за ним: не только элементы сновидения различным образом детерминируются мыслями, но и отдельные мысли сновидения представляются в нем различными элементами. От одного элемента сновидения ассоциативный путь ведет к нескольким мыслям; от одной мысли к нескольким элементам сновидения. Последнее образуется поэтому не таким образом, что отдельная мысль или группа мыслей дает часть содержания сновидения и следующая мысль следующую часть сновидения, все равно как из населения избираются народные представители, наоборот, вся масса мыслей сновидения подлежит известной обработке, после которой наиболее способные элементы избираются для включения в содержание сновидения. Какое бы сновидение я ни подверг такому расчленению, я всегда найду в нем подтверждение тех принципов, что элементы сновидения образуются из всей массы мыслей и что каждый из них различным образом детерминируется в общем комплексе мыслей.

Я считаю необходимым подтвердить соотношение содержания сновидения с мыслями, скрывающимися за ним, на новом примере, который отличается чрезвычайно искусным сплетением этого взаимоотношения. Сновидение сообщено мне одним из пациентов, которого я лечу от клаустрофобии (боязнь закрытых помещений). Ниже мы увидим, почему я озаглавил это интересное сновидение следующим образом:

"Красивое сновидение"

"Он едет в большом обществе по улице X., на которой находится скромный постоялый двор (на самом деле это неверно). На постоялом дворе дается спектакль, он - то публика, то актер. В конце концов ему приходится переодеваться, чтобы вернуться в город. Часть персонала выходит в партер, другая - в верхний ярус. Возникает ссора. Стоящие наверху сердятся, что люди внизу еще не готовы и что они поэтому не могут выйти. Брат его наверху, сам он внизу, и он сердится на брата, что его так толкают. (Эта часть сновидения наиболее туманна). Перед приездом на постоялый двор было уже решено, кто будет наверху и кто внизу. Потом один взбирается в гору по той же улице X.', ему идти тяжело и трудно, он не может сдвинуться с места, к нему подходит какой-то пожилой господин и ругает итальянского короля. Ближе к вершине горы идти становится гораздо легче".

Трудность подъема была настолько отчетлива, что он по пробуждении несколько минут сомневался, испытал ли он это чувство во сне или наяву.

Судя по явному содержанию, едва ли можно похвалить это сновидение. Толкование его я вопреки своему обыкновению начну с того места, которое показалось спящему наиболее отчетливым.

Приснившаяся моему пациенту трудность подъема и одышка представляют собою один из симптомов, действительно имевшихся у него несколько лет назад. Симптом этот в связи с другими явлениями был отнесен врачами на счет туберкулеза (по всей вероятности, симулированного на истерической почве). Мы знакомы уже с этим своеобразным ощущением связанности из эксгибиционистских сновидений и снова видим здесь, что они в качестве постоянно имеющегося налицо материала применяются в целях какого угодно другого изображения. Часть сновидения, изображающая, насколько вначале был труден подъем в гору, а в конце стал значительно легче, напомнила мне при сообщении сновидения известное, мастерски написанное введение к "Сафо" А. Доде. Там молодой человек вносит по лестнице возлюбленную, которая вначале кажется ему легкой, как перышко; эта сцена символизирует собою мысль, которой Доде предостерегает молодежь не обращать своей серьезной склонности на девушек низкого происхождения и с сомнительным прошлым. Хотя я и знаю, что мой пациент имеет связь с одной актрисой и лишь недавно порвал ее, я все же не надеюсь, что такое мое толкование окажется правильным. Кроме того, в "Сафо" мы видим обратное, чем в сновидении; в последнем подъем вначале был труден, а впоследствии легок; в романе же он может служить для символики лишь в том случае, если то, что вначале казалось легким, оказывается в конце тяжелым бременем. К моему удивлению, мой пациент говорит, что это толкование согласуется с содержанием пьесы, которую накануне вечером он видел в театре. Пьеса эта называлась "Обозрение Вены" и изображала жизнь девушки, которая воспитывается в хорошей семье, попадает затем в высший свет, завязывает сношения с высокопоставленными лицами, "подымается ввысь и, наконец, опускается". Пьеса эта напомнила ему другую, виденную им несколько лет назад и носившую название "Со ступеньки на ступеньку". Продолжаем наш анализ. На улице X. жила актриса, с которой он имел последнюю связь. Постоялого двора на этой улице нет, но когда он из-за этой дамы провел часть лета в Вене, он остановился в небольшой гостинице вблизи ее дома. Уезжая из гостиницы, он сказал кучеру: "Я рад, что там я не видел хоть насекомых". (Это также одна из его фобий). Кучер ответил: "Да и как вы могли там остановиться? Это ведь не гостиница, а прямо постоялый двор!"

С постоялым двором у него связывается тотчас воспоминание о стихотворении Уланда:

"У симпатичного хозяина

был я недавно в гостях".

Хозяин в стихотворении Уланда - большая красивая яблоня. Тотчас вслед за этим он вспоминает одно место из "Фауста":

Фауст: "Я видел яблоню во сне.
На ветке полюбились мне
Два спелых яблока в соку.
Я влез за ними по суку".
Красавица: "Вам Ева-мать страсть
Рвать яблоки в садах и красть.
По эту сторону плетня
Есть яблоки и у меня".

Перевод Б. Пастернака. (89)

Не подлежит ни малейшему сомнению, что разумеется здесь под яблоней и яблоками. Красивый бюст был также в числе тех прелестей, которыми приковывала к себе актриса моего пациента.

Мы имеем полное основание предполагать, что сновидение относится к какому-нибудь впечатлению детства. Если это правильно, то оно должно относиться к кормилице моего пациента, которому теперь скоро минет пятьдесят лет. Кормилица, как и Сафо Доде, представляется намеком на недавно покинутую им возлюбленную.

В сновидении появляется и брат (старший) пациента; он наверху, а мой пациент внизу. Это опять-таки "переворачивание" истинного положения вещей, так как брат его, как мне известно, утратил свое социальное положение, - мой же пациент пользуется превосходной репутацией. "Переворачивание" это имеет особый смысл. Оно имеет значение и для другого соотношения с содержанием сновидения и мыслей. Мы уже упоминали о том, где оно встречается еще раз: в конце сновидения, где относительно бремени дело обстоит как раз противоположно тому, как в романе "Сафо". В "Сафо" мужчина несет женщину, находящуюся с ним в половой связи; в мыслях сновидения речь идет, наоборот, о женщине, которая несет мужчину, а так как этот случай может быть отнесен только к детству, то он и касается кормилицы, которая с трудом несет своего питомца. Конец сновидения содержит, таким образом, опять-таки соединение представлений о Сафо и о кормилице.

Подобно тому, как Доде избрал имя "Сафо"90 не без намерения связать его с известным пороком, так и элементы сновидения, в которых одни люди находятся наверху, а другие внизу, указывают на фантазии сексуального характера, занимающие моего пациента и в качестве подавленных инстинктов стоящие в несомненной связи с его неврозом. Так как сновидение изображает именно эту фантазию, а не воспоминание о детских происшествиях, то и толкование само по себе не обнаруживает их; нам дает их лишь содержащие мыслей и позволяет констатировать их значение. Истинные и воображаемые происшествия представляются здесь - и не только здесь, но и при создании более значительных психических феноменов, чем сновидение, - равноценными. Большое общество означает, как мы уже знаем, тайну; брат - не что иное, как заместитель всех соперников у женщин; то, что это именно брат, а не кто-нибудь другой, объясняется опять-таки взаимозависимостью сновидения и воспоминаний детства. Эпизод с господином, который ругал итальянского короля, относится через посредство свежего и самого по себе индифферентного переживания опять-таки к проникновению лиц низшего сословия в высшее общество. Кажется, будто наряду с предостережением, даваемым Доде молодежи, ставится аналогичное, относящееся к грудному младенцу.

Желая дать третий пример, иллюстрирующий изучение процесса сгущения при образовании сновидений, я сообщаю частичный анализ другого сновидения, сообщением которого я обязан пожилой даме, пользующейся моим психоаналитическим лечением. Соответственно тяжелым фобиям, которыми страдала моя пациентка, ее сновидение изобилует сексуальным материалом, констатирование которого вначале ее удивило и даже испугало. Так как толкование ее сновидения я не имею возможности довести до конца, то материал этот на первый взгляд распадается на несколько групп без видимой связи.

II. Содержание сновидения: она вспоминает, что у нее в коробочке два майских жука', она должна их выпустить на волю, иначе они задохнутся. Она открывает коробочку, жуки совсем обессилели; один из них вылетает в открытое окно, другого же придавливает рама, когда она запирает окно, последнего от нее кто-то требует.

Анализ. Ее муж уехал, рядом с нею в постели спит ее четырнадцатилетняя дочь. Девочка обратила вечером ее внимание на то, что в стакан с водою упал мотылек, она забыла, однако, его вынуть и утром пожалела о бедном насекомом. В романе, который она читала перед сном, рассказывалось, как мальчики бросили кошку в кипяток и изображались мучения последней. Вот два самых по себе индифферентных повода к сновидению. Тема о жестокости по отношению к животным интересует ее. Несколько лет тому назад, когда они жили на даче, ее дочь проявляла такие же жестокости к животным. Она составила себе коллекцию бабочек и просила дать ей мышьяку для умерщвления насекомых. Однажды случилось, что бабочка с булавкой в теле все же полетела по комнате; в другой раз она нашла нескольких гусениц, которых тщательно сохраняла, подохшими от голода. Эта же девочка имела дурную привычку в раннем детстве отрывать крылышки жукам и бабочкам. В настоящее время она бы, конечно, не решилась на такой жестокий поступок: она стала очень доброй.

Это противоречие интересует ее; оно напоминает ей другое противоречие между внешностью и образом мыслей, изображенным в романе "Адам Бед" Элиота91. Красивая, но тщеславная и глупая девушка, а рядом с ней некрасивая, но благородная. Аристократ, соблазняющий глупенькую, и рабочий, благородный по натуре и по поступкам. Благородства души сразу в человеке не замечают. Кто бы мог подумать, что она страдает от чувственной неудовлетворенности?

В тот самый год, когда девочка собирала свою коллекцию бабочек, местность, где они жили, страдала от невероятного обилия майских жуков. Дети избивали насекомых, давили их целыми кучами. Сама она родилась в мае и в мае же вышла замуж. Через три дня после свадьбы она написала родителям письмо о том, как она счастлива, на самом же деле это было неправдой.

Вечером накануне сновидения она рылась в своих старых письмах и читала вслух своим близким различные серьезные и смешные письма, между прочим очень смешное письмо от одного учителя музыки, который ухаживал за ней в юности, и письмо одного ее поклонника, аристократа. (Это и было истинным возбудителем сновидения).

Она упрекает себя, что одна из ее дочерей прочла дурную книгу Мопассана. Мышьяк, который просила ее дочь, напоминает ей о мышьяковых пилюлях, возвращающих юношеские силы графу де Мора в "Набобе".

Относительно "выпустить на волю" ей вспоминается одно место из "Волшебной флейты":

"К любви я не могу принудить тебя, но свободы тебе я не дам".

Относительно ямайских жуков" она вспоминает слова

Кетхен:

"Ты ведь влюблен в меня, как майский жук".

И из "Тангейзера": "Ты во власти пагубной страсти…" Она полна забот и страха за своего отсутствующего мужа. Боязнь, что с ним что-нибудь случится в дороге, выражается в самых разнообразных фантазиях наяву. Незадолго до этого она в своих бессознательных мыслях нашла во время анализа недовольство его "дряхлостью"; желание, скрывающееся за ее сновидением, обнаружится, быть может, яснее всего в том случае, если я сообщу, что за несколько дней до сновидения она неожиданно испугалась, когда у нее возникла вдруг мысль, обращенная к мужу: "Повесься!" Оказалось, что незадолго до этого она читала где-то, что при повешении появляется сильная эрекция. Желание вызвать эрекцию и возникло у нее в такой ужасающей форме. "Повесься" значило то же, что "Добейся эрекции какой угодно ценой". Мышьяковые пилюли доктора Йенкинса в "Набобе" относятся сюда же; моя пациентка знала, что сильнейшее aphrodisiacum92, шпанские мушки, изготовляются посредством раздавливания жуков: этот смысл и имеет главная составная часть сновидения.

Открывание и закрывание окна - одна из постоянных причин ее ссор с мужем. Она любит спать при открытых окнах, ее муж - при закрытых. Расслабленность - главный симптом, на который она жалуется в последнее время.

Во всех трех сообщенных здесь сновидениях я подчеркивал те места, где эпизоды сновидения повторяются в мыслях, скрывающихся за ними, для того чтобы сделать более наглядным различные взаимоотношения первых. Так как, однако, ни в одном из этих сновидений анализ не доведен до конца, то мы должны теперь обратиться к сновидению с более подробным анализом для того, чтобы вскрыть в нем разнообразие и сложное детерминирование содержания сновидения. Я избираю для этой цели сновидение об инъекции Ирме. На этом примере мы без труда заметим, что процесс сгущения при образовании сновидений пользуется не одним только средством.

Центральное лицо в содержании сновидения - моя пациентка Ирма, являющаяся в нем в своем истинном виде и вначале поэтому изображающая лишь самое себя. Поза, однако, в которой я исследую ее у окна, заимствована мною из воспоминания о другой даме, на которую я бы охотно променял свою пациентку, как то показывают мысли, скрывающиеся за сновидением. Поскольку я нахожу при исследовании Ирмы дифтеритные налеты, которые напоминают мне заботу о моей старшей дочери, она служит для изображения последней; за моей же дочерью скрывается связанная с нею одинаковым именем личность одной пациентки, погибшей вследствие интоксикации. В дальнейшем ходе сновидения значение личности Ирмы изменяется (образ ее остается, однако, без изменения), она становится одним из детей, которых мы исследуем в детской больнице, причем мои коллеги констатируют различие их духовных наклонностей. Переход этот совершился, очевидно, под влиянием представления о моей дочери. Благодаря сопротивлению при открывании рта та же самая Ирма становится снова другой и наконец моей собственной женой. Болезненные изменения, замечаемые мною в горле, относятся помимо этого к целому ряду других лиц.

Все эти лица, на которых я наталкиваюсь при прослеживании мыслей "Ирмы", выступают в сновидении во плоти и крови; они скрываются за Ирмой, которая становится тем самым коллективным образом, черты которого носят, правда, противоречивый характер. Ирма становится представительницей всех других личностей, приносимых в жертву при процессе сгущения: я снабжаю ее всем тем, что шаг за шагом напоминает мне всех этих личностей.

Я могу составить себе коллективную личность еще и другим путем, соединив отличительные черты двух или нескольких лиц в один образ в сновидении. Таким способом возник образ доктора М. В моем сновидении он носит имя доктора М., говорит и действует, как он; его характеристика, однако, и его болезнь относятся к другому лицу, к моему старшему брату; лишь одна черта - бледность лица - детерминирована дважды, она соответствует в действительности тому и другому. Аналогичным коллективным лицом является доктор Р. в моем сновидении о дяде. Здесь, однако, коллективный образ составлен опять-таки другим способом. Я не объединил черты, свойственные одному, с чертами другого и тем самым не сократил воспоминания о каждом из них, но применил способ, которым Гальтон93 делает свои фамильные портреты: он делает оба снимка один на другом, причем общие черты выступают более ярко, а противоречивые устраняют друг друга и проявляются в общем портрете неясно. В сновидении о дяде выделяется из физиономий, относящихся к двум лицам и поэтому чрезвычайно расплывчатых, белокурая борода, которая относится, кроме того, и ко мне самому, и к моему отцу через посредство связующего звена - седины.

Составление коллективных лиц - одно из главнейших средств процесса сгущения в сновидении. Мы будем иметь еще случай говорить о нем.

Элемент "дизентерия" в сновидении об Ирме также детерминирован чрезвычайно сложным образом: с одной стороны, созвучием этого слова с "дифтерией", с другой же - воспоминанием о пациенте, посланном мною на Восток и страдающем непонятной для тамошних врачей истерией. Интересный случай процесса сгущения обнаруживает и упоминание в сновидении о "пропилене". В мыслях, скрывающихся за сновидением, содержался не "пропилен", а "амилен". Можно было бы предполагать, что здесь произошло попросту смещение. Так оно и было, но это смещение служит целям сгущения, как показывает следующее дополнение нашего анализа. Когда я произношу слово "пропилен", то мне приходит в голову его созвучие со словом "Пропилеи". Пропилеи находятся, однако, не только в Афинах, но и в Мюнхене. В этом городе я за год до своего сновидения посетил своего тяжело больного друга, воспоминание о котором проявляется при помощи "трителамина", следующего в сновидении непосредственно за "пропиленом".

Я опускаю то обстоятельство, что здесь, как и в других анализах, для соединения мыслей применяются ассоциации самого различного рода и ценности, и уступаю искушению возможно более пластично изобразить процесс замены амилена в мыслях пропиленом в содержании сновидения.

Здесь находится группа представлений о моем друге Отто, который не понимает меня, упрекает и дарит мне ликер с запахом амилена; тут же связанные с ним по закону контраста группы представлений о моем друге Вильгельме, который понимает меня и которому я обязан многочисленными ценными сообщениями по вопросу о химии сексуальных процессов.

То, что из группы "Отто" особенно должно приковывать мое внимание, обусловливается свежими впечатлениями, вызвавшими сновидение; амилен относится к этим элементам, определяющим собою содержание сновидения. Обильная группа представлений "Вильгельм" всплывает благодаря своему контрасту с группой "Отто" и выделяет из себя элементы, которые обнаруживают аналогию с элементами, выделенными в другой группе. Во всем этом сновидении я перехожу от лица, вызывающего во мне неприятное чувство, к другому, которое я могу по своему усмотрению противопоставить первому. Таким образом, амилен в группе "Отто" вызывает и в другой группе воспоминание из области химии;

трителамин, находящий себе подкрепление с различных сторон, попадает в содержание сновидения. "Амилен" мог бы тоже попасть в сновидение, но он претерпевает воздействие группы "Вильгельм"; из комплекса воспоминаний, скрывающихся за этим именем, избирается элемент, могущий дать двойное детерминирование "амилена". От "амилена" недалек для ассоциации и "пропилена, из группы "Вильгельм" навстречу ему идет Мюнхен с Пропилеями. В "пропилене - пропилеях" обе группы представлений скрещиваются, и точно путем компромисса этот средний элемент переходит в содержание сновидения. Здесь, таким образом, составляется среднее общее, которое и допускает сложное детерминирование. Ясно поэтому, что сложное детерминирование должно облегчить доступ в содержание сновидения. В целях образования этого среднего и производится смещение внимания от действительной мысли к близкой ей по ассоциации.

Анализ сновидения об Ирме дает нам возможность резюмировать наше исследование процесса сгущения при образовании сновидений. Мы рассмотрели подбор элементов, образование новых составных частей (коллективных лиц) и составление среднего общего; все это детали процесса сгущения. Для чего служит последнее и что способствует ему, мы рассмотрим лишь тогда, когда захотим объединить все отдельные психические процессы образования сновидений, теперь же мы удовольствуемся констатированием процесса сгущения как одного из важнейших средств к соединению содержания сновидения с мыслями, скрывающимися за ним.

В наиболее конкретной форме процесс сгущения в сновидении проявляется в том случае, когда он избирает своим объектом слова и имена. Слова вообще очень часто играют в сновидении роль вещей и претерпевают тогда те же самые соединения, смещения, замещения, а также и сгущения, как и представления о вещах. В результате таких сновидений мы находим комические и причудливые комбинации слов. Когда однажды один из моих коллег прислал мне свою статью, в которой, на мой взгляд, чрезвычайно преувеличивал значение одного нового физиологического открытия и превозносил его в самом напыщенном тоне, мне в следующую же ночь приснилась одна фраза, которая, по всей вероятности, относилась к упомянутой статье: "какой у него норекдальный стиль". Разрешение загадки слова "норекдальный" представило мне вначале большие трудности; не подлежало сомнению, что оно пародирует слова: колоссальный, пирамидальный и так далее" но откуда все же проистекает оно, сказать было трудно. Неожиданно, однако, слово это распалось в моем сознании на два имени:

Нора и Экдаль из двух известных драм Ибсена. Тот же коллега, статью которого я критиковал в сновидении, написал недавно заметку об Ибсене.

II. Одна из моих пациенток сообщила мне короткое сновидение, центром которого служит бессмысленная комбинация слов.

"Ома находится с мужем на деревенском празднике и говорит: он кончится всеобщим "Maistollmutz". При этом у нее проявляется смутная мысль, что это мучное кушанье из маиса, род поленты".

Анализ разлагает это сновидение на: Mais - toll - mannstoll - Olmiitz (Маис - бешеный - нимфомания - Ольмютц); все эти элементы оказываются частями ее разговора за столом накануне сновидения. За словом Mais скрывались слова: Meissen (мейсенская фарфоровая фигура, изображавшая птицу), miss (англичанка, жившая у ее родственников, уехала в Ольмютц), mies ("тошнотворный" на еврейском жаргоне); от каждого из слогов этого слова исходила длинная цепь мыслей и различных ассоциаций. Первый читатель и критик моей книги сделал мне возражение, которое, по всей вероятности, будет использовано и другими. Относительно моего разложения слов, встречающихся в сновидении, он заявил, что спящий, по его мнению, кажется часто чересчур остроумным. Это вполне справедливо, поскольку это относится к спящему, и является возражением лишь в том случае, если касается и толкователя сновидений. В действительности я очень мало претендую на наименование "остроумный"; если остроумными кажутся мои сновидения, то это относится не к моей особе, а к тем своеобразным психическим условиям, при которых вырабатывается сновидение и тесно связуется с теорией остроумия вообще. Сновидения прибегают к остроумию потому, что прямой и ближайший путь выражения мыслей для них закрыт. Читатели могут убедиться, что сновидения моих пациентов производят впечатление "остроумных" в одинаковой, если не в большей степени, чем мои.

III. Однажды в длинном и чрезвычайно запутанном сновидении, центром которого было морское путешествие, мне приснилось, что ближайшая остановка носит название Герзинг, а следующая - Флисс. Последняя - фамилия моего друга в Берлине, к которому я часто езжу. Герзинг - комбинация из станций нашей венской пригородной дороги, названия которых почти всегда кончаются на -инг, и английского Hearsay (слухи) - что имеет связь с клеветой и тем самым соединяется с индифферентным возбудителем сновидения - стихотворением из "Fliegende Blatter", прочтенным мною накануне. Соединяя конечный слог "инг" с названием Флисс, мы получаем "Флиссинген", действительно приморский порт, через который всегда проезжает мой брат, возвращаясь из Англии. Английское название Флиссинген - Flushing, что означает "краснеть" и напоминает о пациентках с такого рода фобией, которых мне приходится часто лечить, а также и о недавней статье Бехтерева по вопросу об этом неврозе, вызвавшей во мне недовольное чувство94.

IV. В другой раз я видел сновидение, состоявшее из двух отдельных частей. В первой центральное место занимает слово "автодидаскер", другая же относится к появившейся у меня накануне мысли о том, что, когда я увижу профессора Н., я ему должен сказать: "пациент, которого вы недавно осматривали, действительно страдает только неврозом, - как вы и предполагали". Слово "автодидаскер" не только содержит в себе "сгущенный смысл", но этот смысл стоит в тесной связи с моим намерением дать вышеупомянутое удовлетворение профессору Н.

"Автодидаскер" разлагается легко на: автор, автодидакт и Ласкер; к последнему примыкает имяЛассаль95. Первые два слова объясняются непосредственным возбудителем сновидения. Я принес своей жене несколько томов известного автора, с которым находился в дружбе мой брат и который, как я недавно узнал, родился в том же городе, что и я. Однажды вечером она со мною говорила о глубоком впечатлении, которое произвела на нее захватывающая печальная история, постигшая талант в одной из новелл этого автора; разговор наш перешел отсюда к тем признакам недюжинных дарований, которые обнаруживают наши дети. Под впечатлением прочитанного она выразила опасение, относившееся к нашим детям, и я утешил ее замечанием, что как раз такие опасности могут быть устранены воспитанием. Ночью мои мысли развивались в том же направлении и включили в: себя заботу моей жены. Замечание, которое сделал писатель по адресу моего брата и которое касалось женитьбы, направило мои мысли по другому пути. Путь этот вел в Бреславль, куда вышла замуж одна близко знакомая нам дама. Опасение, что даровитый человек может погибнуть от женщины, служило центром моих мыслей и нашло себя в Бреславле в качестве примеров Ласкера и Лассаля. Ласкер умер от прогрессирующего паралича, то есть от последствии приобретенного от женщины люэса; Лассалъ, как известно, погиб на дуэли из-за женщины. Элемент "cherchez la femme", которым можно резюмировать эти мысли, приводит меня к моему холостому брату, которого зовут Александром. Я замечаю, что имя Алекс, как мы его обычно называем, похоже по созвучию на Ласкер и что этот момент помог, очевидно, обращению моих мыслей к Бреславлю.

Игра именами и словами имеет еще и другой, более глубокий смысл. Она воплощает собою желание счастливой семейной жизни для моего брата и делает это следующим образом. В романе Зола "L'ouevre"86, с которым по существу тесно связаны мысли писателя, автор изобразил, как известно, себя самого и свое собственное семейное счастье. В романе он фигурирует под именем Сандо. По всей вероятности, при придумывании этого имени он поступил следующим образом. Фамилия Зола, будучи прочтена наоборот, дает: Алоз. Но это показалось ему слишком прозрачным, поэтому он заменил первый слог "ал", которым начинается и имя Александр, третьим слогом того же имени "санд", так и получилось Сандо (по фр. - "Sandos"). Аналогично обстояло дело и с моим словом "автодидаскер".

Мысль о том, что я должен сообщить профессору Н., что наш общий пациент страдает только неврозом, была включена в сновидение следующим образом. Незадолго до конца моего рабочего года ко мне пришел пациент, но я не решался дать категорического диагноза его болезни. У него можно было предположить наличие органического страдания, какого-либо изменения в спинном мозгу, хотя очевидных признаков этого не было. Поставить диагноз невроза было очень заманчиво; это положило бы конец всяким сомнениям, но я не мог этого сделать, так как больной категорически отрицал какое бы то ни было наличие половой анемнезии, без которой, по моему глубокому убеждению, не может быть невроза. Не зная, что предпринять, я призвал на помощь врача, перед авторитетом которого я охотно склоняюсь. Он выслушал мои сомнения, согласился с ними, но сказал все-таки: "Понаблюдайте за пациентом. У него все-таки только невроз". Так как я знаю, что он не разделяет моих взглядов относительно этиологии неврозов, то я не стал ему противоречить и попросту скрыл свое недовольство его ответом. Несколько дней спустя я заявил пациенту, что не знаю, что с ним предпринять, и посоветовал ему обратиться к другому врачу. В ответ, к моему глубокому удивлению, он стал просить у меня извинения и сознался во лжи; ему было очень стыдно, но теперь он готов раскрыть свою половую жизнь. Оказалось, что он действительно страдает половой анемнезией, наличие которой необходимо для установления невроза. Я испытал при этом чувство удовлетворения, хотя в то же время мне стало и стыдно; я должен был сознаться, что мой консультант, не смущаясь отсутствием анемнезии, оказался дальновиднее меня, и я решил откровенно сказать ему это, когда с ним увижусь, и признаться в том, что он был прав, а я заблуждался.

Именно это-то и делаю я в сновидении. Но при чем же тут осуществление желания, раз я признаюсь в своей неправоте? Но это как раз и служит моим желанием;

мне хочется оказаться неправым в своих опасениях, точнее говоря, мне хочется, чтобы моя жена, опасения которой были включены в мысли, скрывавшиеся за моим сновидением, оказалась неправой. Тема, к которой относится "правота" и "неправота" в сновидениях, недалека от элемента, действительно имевшегося в моих мыслях. Тут та же альтернатива органического или функционального ущерба от женщины, точнее говоря, от половой жизни. #page#

Профессор Н. играет в этом сновидении видную роль не только благодаря этой аналогии, но и благодаря моему желанию оказаться неправым, а также и не вследствие его близкой связи с Бреславлем и дружбе с дамой, вышедшей туда замуж, - а вследствие нашего небольшого разговора, имевшего место после нашей вышеупомянутой консультации. Исполнив свой врачебный долг, он заговорил со мною о моей семье. "Сколько у вас детей?" -"Шестеро". -"Мальчиков или девочек?" - "Три мальчика и три девочки - это моя гордость и все мое богатство". - "Ну, смотрите, с девочками не так уже трудно, но мальчиков воспитывать нелегко". Я заметил, что они у меня очень послушные; по всей вероятности, эти два диалога относительно будущего моих сыновей столь же мало мне понравились, как и первый относительно моего пациента. Оба эти впечатления связаны между собою непосредственным следованием одно за другим, и если я включаю в сновидение историю с неврозом, то я заменяю ею разговор о воспитании, обнаруживающий еще большую связь с мыслями сновидения, так как он еще ближе к высказанным накануне опасениям моей жены. Таким образом и боязнь, что профессор Н. был прав относительно трудности воспитания моих мальчиков, включается в содержание сновидения:

она скрывается позади изображения моего желания, чтобы я оказался неправ в этих опасениях. Та же самая мысль служит в неизмененном виде изображению обеих противоположных сторон альтернативы.

Словообразования в сновидениях напоминают таковые же при паранойе; они играют известную роль и в истерии, и в навязчивых представлениях. Филологические фокусы детей, иногда относящихся к словам как к вещам, изобретающих новые языки и искусственные словообразования, образуют здесь общий источник как для сновидений, так и для психоневрозов.

Когда в сновидении изображается речь или разговор, резко отличающийся в качестве такового от мыслей, тут в качестве общего правила можно сказать, что разговор в сновидении проистекает от воспоминания о таковом же, имевшем место в действительной жизни. Разговор этот либо сохраняется в неизмененном виде, либо претерпевает незначительное искажение; отчасти такой разговор составляется из избранных отрывков фраз и диалогов предыдущего дня; хотя внешне он и остается неизмененным, однако мысль приобретает совершенно другое значение; речь или разговор в сновидении служит нередко простым намеком на эпизод, при котором имел место вспоминаемый диалог.

б) Работа смещения. Другое, по всей вероятности, не менее существенное обстоятельство должно было броситься нам в глаза, когда мы рассматривали примеры процесса сгущения в сновидении. Мы могли заметить, что элементы, выделяющиеся в сновидении в качестве существенных составных его частей, отнюдь не играют той же самой роли в мыслях, скрывающихся за сновидением. И наоборот: то, что в мыслях обладает преимущественным значением, может быть совсем не выражено в сновидении. Сновидение составляется как бы совершенно иначе, его содержание располагается вокруг Других элементов, чем мысли, служащие его основой.

Так, например, в сновидении о ботанической монографии центром служит элемент "ботанический"; в мыслях же, скрывающихся за этим сновидением, речь идет о конфликтах, возникающих из-за взаимных услуг между врачами, и об упреках в том, что я приношу слишком большие жертвы своему увлечению; элемент "ботанический" вообще не имеет места в этом центральном пункте моих мыслей, - он разве только связан с ним по закону контраста, так как ботаника не была никогда в числе моих любимых занятий. В сновидении "Сафо" моего пациента центральным пунктом служит "подъем" и "схождение"; сновидение трактует, однако, об опасностях половых сношений с женщинами, стоящими в социальном отношении на низкой ступени, так что в содержание сновидения вошел лишь один из элементов мыслей. Аналогично обстоит дело и в сновидении о майских жуках, которое касается взаимоотношения сексуальности и жестокости; момент жестокости хотя и проявляется в сновидении, но в совершенно другой связи и при полном отсутствии сексуального элемента; таким образом, он как бы вырван из общего комплекса и, кроме того, представлен в совершенно преображенном виде. В сновидении о дяде белокурая борода, служащая его центральным пунктом, не имеет никакого отношения к мании величия, которая после анализа оказалась сущностью мыслей, скрывающихся за этим сновидением. Все эти сновидения претерпевают процесс "смещения". Прямую противоположность этим примерам образует сновидение об инъекции Ирме. Оно показывает, что при образовании сновидения отдельные элементы могут сохранить за собою то место, какое они занимали в мыслях. Наличие этого нового - чрезвычайно, однако, непостоянного - соотношения мыслей и содержания сновидения должно возбудить в первую очередь наше удивление. Когда при каком-либо психическом явлении нормальной жизни мы находим, что одно представление берется из ряда других и приобретает особую живость, то мы пользуемся этим для доказательства того, что пробуждающееся представление приобретает особо высокую психическую ценность. Мы знаем, однако, что эта ценность отдельных элементов мыслей, скрывающихся за сновидением, не остается в наличии при образовании последнего или, по крайней мере, не играет почти никакой роли. Мы ведь нисколько не сомневаемся в том, какие элементы играют наибольшую роль в мыслях, служащих основой сновидения; наше суждение тотчас же вскрывает их. При образовании сновидения эти важнейшие элементы, снабженные наиболее интенсивным интересом, могут совершенно утратить свою ценность; их место в сновидения заступают другие элементы, безусловно, несущественные или даже ничтожные в мыслях. На первый взгляд это производит впечатление, будто психическая интенсивность отдельных представлений вообще не играет роли при подборе их для сновидения: важно лишь более или менее сложное детерминирование их. В сновидение попадает не то, что обладает наибольшей ценностью в мыслях, а то, что содержится в них неоднократно; это не помогает, однако, объяснению образования сновидений, так как мы никоим образом не можем предполагать, чтобы оба момента - сложное детерминирование и субъективная ценность - могли бы действовать иначе при подборе материала для сновидения, чем в полном соответствии. Те представления, которые играют видную роль в мыслях, наиболее часто в них и повторяются, так как от них, как от центральных пунктов, и исходят отдельные мысли. Тем не менее сновидение может отклонить эти интенсивно подчеркнутые и сложно детерминированные элементы и включить в свое содержание другие, обладающие лишь последним свойством.

Для разрешения этой трудности мы воспользуемся впечатлением, которое получили при исследовании детерминирования содержания сновидения. Быть может, многим читателям показалось, что детерминирование элементов сновидения не представляет собою ничего нового, так как оно само собой разумеется. При анализе мы исходим ведь из элементов сновидения и записываем все те мысли, которые связаны с ним; не удивительно, что в мыслях, полученных таким путем, чрезвычайно часто встречаются именно эти элементы. Я мог бы не считаться с этим возражением, но я сам приведу аналогичное ему; среди мыслей, которые обнаруживает анализ, находится много, стоящих вдали от сущности сновидения и кажущихся искусственно введенными нами с известной целью. Цель эта обнаруживается чрезвычайно легко; эти мысли образуют связь, иногда чрезвычайно вынужденную и искусственную, между содержанием сновидения и мыслями, скрывающимися за ним; и если бы мы устранили эти элементы из анализа, то составные части сновидения не нашли бы себе детерминирования в мыслях. Это приводит нас к тому, что сложное детерминирование, играющее решающую роль при подборе материала сновидения, образует не всегда первичный момент образования сновидения, но зачастую вторичное последствие психической силы, нам еще не знакомой. При всем том, однако, оно имеет значение для допущения отдельных элементов, так как мы можем наблюдать, что оно образуется не без труда там, где возникает само собою из материала сновидения.

Ясно, таким образом, что в работе сновидения находит свое выражение психическая сила, которая, с одной стороны, лишает интенсивности психически ценные элементы, с другой же - путем детерминирования из малоценных моментов создает новые ценности, которые затем и попадают в содержание сновидения. Если дело обстоит таким образом, то при образовании сновидения совершается перенесение и смещение психической интенсивности отдельных элементов, результатом которых и является различие между содержанием сновидения и мыслями, скрывающимися за ним. Процесс, происходящий при этом, составляет существенную часть деятельности сновидения; мы назовем его процессом, смещения. Смещение и сгущение - два процесса, которым мы имеем полное основание приписать образование сновидения.

Я полагаю, что нам будет нетрудно познакомиться с сущностью психической силы, проявляющейся в процессе смещения. Результатом этого смещения является то, что содержание сновидения не походит по своему существу на мысли, скрывающиеся за ним, и то, что сновидение отражает лишь искажение жизни в бессознательном. Искажающая деятельность сновидения нам уже знакома; мы объяснили ее цензурой, которую оказывает одна психическая инстанция по отношению. к другой. Процесс смещения в сновидении - одно из главнейших средств для достижения такого искажения. Is fecit, cui profuit97. Мы можем предположить, что процесс смещения осуществляется благодаря влиянию именно этой цензуры. Так как объяснение искажающей деятельности сновидения влиянием цензуры я считаю центральным пунктом моей теории сновидения, то я привожу здесь заключительное место новеллы "Сон и бодрствование" из книги Линкеуса "Фантазии реалиста" (Вена, 1890), в котором я нахожу эту доминирующую черту своего учения:

"О человеке, обладающем странною способностью видеть только разумные сновидения…"

"Твоя странная особенность грезить так, как мыслишь ты наяву, объясняется твоими добродетелями, твоей добротой, твоею справедливостью и твоей любовью к истине: моральная чистота твоей души объясняет мне все".

"Если, однако, хорошенько подумать, - ответил другой, - то мне кажется, что все люди созданы так же, как я, никому никогда не снится бессмыслица. Сновидение, о котором отчетливо вспоминаешь, которое можешь потом рассказать и которое не является поэтому горячечным бредом, имеет всегда глубокий смысл и не может его не иметь! Ибо то, что стоит друг с другом в противоречии, не могло быть вообще связано в одно целое; те прегрешения, которые совершает сновидение по отношению к пространству и времени, нисколько не наносят ущерба его осмысленности, так как то и другое не имеет никакого значения для его содержания. Мы и в бодрствующем состоянии часто делаем так же. Подумай только о сказках, о бесконечных смелых и глубокомысленных созданиях фантазии, про которые лишь невежественный человек мог бы сказать: "Какой абсурд, ведь это же невозможно!"

"Да, если бы только можно было всегда правильно толковать, сновидения - вот как ты здесь только что!" - заметил другой.

"Это, правда, совсем не легко, но при некотором внимании сам грезящий человек мог бы всегда толковать свои сновидения. Почему это нам не всегда удается? В ваших сновидениях есть всегда что-то скрытое, поэтому-то ваши сновидения и кажутся часто лишенными смысла, а иногда даже и совершенно нелепыми и абсурдными. В основе своей, однако, они совершенно не таковы; они не могут быть бессмысленными уже по одному тому, что ведь бодрствует и грезит всегда тот же самый человек".

Каким образом согласуются между собою моменты смещения, сгущения и детерминирования при образовании сновидения, какой из этих факторов играет первенствующую и какой второстепенную роль, мы увидим в дальнейшем изложении. Пока же в качестве второго условия, которому должны удовлетворять элементы, включаемые в сновидение, мы можем установить то, что они должны быть устраняемы от цензуры.

в) Средства изображения в сновидений. Помимо обоих моментов процесса сгущения и процесса смещения, которые мы установили при превращении скрытого содержания сновидения в явное, мы столкнемся сейчас с двумя дальнейшими условиями, оказывающими несомненное влияние на подбор материала сновидения. Предварительно, однако, рискуя даже отклониться от намеченного нами пути, необходимо бросить взгляд на процесс толкования сновидений. Я не отрицаю того, что лучше и целесообразнее всего было бы взять за образец какое-либо сновидение, дать его толкование так же, как я сделал во второй главе со сновидением об инъекции Ирме, сопоставить затем обнаруженные нами скрытые мысли и обратным путем составить из них сновидение, короче говоря, дополнить анализ сновидений синтезом их. Эту работу я, действительно, проделал на нескольких примерах; я не мог, однако, опубликовать ее здесь, так как этому препятствуют разного рода соображения, легко понятные каждому вдумчивому читателю. При анализе сновидения соображения эти играют не столь видную роль, так как анализ может быть не вполне исчерпывающим и сохранять при этом свою ценность: ему достаточно хотя бы в незначительной степени проникнуть хитросплетения сновидения. Синтез для полного доказательства должен быть непременно исчерпывающим. Однако исчерпывающий синтез я могу дать лишь относительно сновидений тех лиц, которые совершенно незнакомы читающей публике. Так как, однако, в моем распоряжении имеются лишь сновидения моих пациентов-невротиков, то, я должен отложить такой синтез их сновидений до тех пор, пока я не сумею довести психологического толкования неврозов до полной их связи с нашей темой. Исчерпывающий анализ и синтез двух сновидении я произвел в моем "Отрывке анализа истерии" (1905 г.).

Из моих попыток синтетически образовать сновидение из мыслей, лежащих в основе его, я знаю, что материал, получающийся при толковании, обладает различной ценностью. Одну часть его образуют существенные мысли, которые, таким образом, вполне замещают собою сновидение и могли бы служить его полной заменою, если бы для сновидения не существовало цензуры;

другую часть можно объединить под названием коллатеральных мыслей98; в целом они представляют собою пути, по которым реальное желание, проистекающее из мысли, переносится в желание, имеющееся в наличии в сновидении. Одна часть этих коллатеральных мыслей состоит из связей с действительными мыслями; соединения эти в сновидении имеют схематический вид и соответствуют смещениям от существенного к второстепенному. Другая часть обнимает собою мысли, которые связуются между собою при помощи этих второстепенных элементов, получивших значение благодаря смещению, и включаются в содержание сновидения. Третья часть содержит, наконец, мысли и соединения их, при помощи которых мы при толковании сновидения от содержания его приходим к средним коллатеральным и которые вовсе не все должны участвовать в образовании сновидения.

Нас интересуют здесь исключительно существенные мысли, скрывающиеся за сновидением. Они представляют собою большей частью комплекс мыслей и воспоминаний со всеми особенностями мышления, знакомыми нам по бодрствующему состоянию. Нередко эти мысли исходят не из одного центра, но все они имеют точки соприкосновения; почти всегда подле одного ряда мыслей находится противоположный ему, связанный с ним при помощи ассоциации по контрасту.

Отдельные части этого сложного целого находятся, разумеется, в самом разнообразном логическом соотношении друг с другом. Они образуют передний и задний план, отклонения и дополнения, условия, аргументы и возражения. Когда вся масса этих мыслей подвергается влиянию деятельности сновидения, причем отдельные части ее раздробляются, расчленяются и потом снова сплачиваются воедино, то возникает вопрос, что же происходит с логической связью, имевшейся в наличии в этом сложном целом. Каким образом образуются во сне все эти "если", "потому что", "подобно тому как", "несмотря на то, что", "или - или" и все другие союзные речения, без которых мы не можем представить себе ни одного предложения, ни одной связной фразы?

На этот вопрос приходится ответить прежде всего, что сновидение не располагает средствами для изображения этих логических связей между мыслями. Большей частью анализ оставляет в стороне эти союзные речения и подвергает переработке лишь объективное содержание этих мыслей. Толкование должно затем снова восстановить эту связь, уничтоженную деятельностью сновидения.

Отсутствие у сновидения способности к выражению этой связи объясняется, очевидно, самою сущностью психического материала. Аналогичное ограничение претерпевают и изобразительные искусства, живопись и скульптура, по сравнению с поэзией, средствами выражения которой служат слова; и здесь причина отсутствия этой способности лежит в материале, при помощи которого оба искусства стремятся вообще к воплощению чего-либо. До тех пор пока живопись не достигла понимания своих законов, она старалась устранить этот дефект. На древних портретах люди изображались с запиской в руках, на которой было написано то, что тщетно старался изобразить художник.

Быть может, здесь мне сделают возражение, которое будет оспаривать необходимость отказа сновидения от изображения логической связи. Есть ведь много сновидений, в которых совершаются самые сложные умственные операции, в которых мы находим аргументации и противоречия, сравнения и связи, - совсем как в бодрствующем мышлении. Но это только иллюзия. Подвергнув такое сновидение толкованию, мы увидим, что все это лишь материал сновидения, а не изображение интеллектуальной работы в нем. Мнимое мышление в сновидении передает лишь содержание мыслей, о не их взаимную связь, в установлении которой состоит мышление. Я приведу примеры этому. Легче всего констатировать, однако, что все разговоры, диалоги и речи, наблюдающиеся в сновидениях, представляют собою неизмененные или чрезвычайно мало измененные воспроизведения разговоров и диалогов, имеющихся в наличии в воспоминаниях спящего. Разговор - зачастую лишь указание на событие, запечатленное в мыслях, скрывающихся за сновидением. Смысл же сновидения совершенно иной.

Я не буду возражать против того, что в образовании сновидения принимает участие и критическое мышление, попросту воспроизводящее материал из мыслей. Влияние этого фактора я выясню лишь в конце нашего изложения. Мы увидим тогда, что эта работа мышления вызывается не мыслями, скрывающимися за сновидением, а самим в известном смысле уже готовым сновидением.

Мы видим, таким образом, что логическая связь между мыслями не находит себе особого выражения в сновидении. Так, например, где в сновидении имеется противоречие, там на самом деле имеется либо противоречие против всего сновидения, либо же противоречие в содержании каких-либо мыслей; противоречию между мыслями, скрывающимися за сновидением, соответствует противоречие в сновидении лишь в чрезвычайно скрыто переданной форме.

Подобно тому, однако, как и живописи удалось выразить речь изображаемого лица и его чувства иначе, чем при помощи записки, так и сновидение нашло возможность воспроизводить некоторую связь между своими мыслями через посредство соответствующей модификации своего своеобразного изображения. Мы можем наблюдать, что различные сновидения различным образом поступают при этом; в то время как одно сновидение проходит мимо логической структуры своего материала, другое старается по возможности воспроизвести и ее. Сновидение отдаляется в этом более или менее от предоставляемого ему для обработки текста. Аналогичным образом поступает, впрочем, сновидение и с временной связью мыслей, скрывающихся за ним, когда такая связь создается в бессознательном.

Какими же средствами способна деятельность сновидения воспроизвести трудно воспроизводимую логическую связь? Я попытаюсь подойти к разрешению этого вопроса, рассмотрев каждую из наиболее часто наблюдаемых логических связей в отдельности.

Прежде всего сновидение учитывает общую связь всех элементов мыслей, скрывающихся за ним, таким образом, что соединяет весь этот материал в одно целое в форме какой-либо ситуации или события. Логическую связь оно передает в форме одновременности. Оно поступает при этом все равно как художник, который изображает, например, всех философов или поэтов в одной школе в Афинах или на Парнасе, которые никогда, конечно, не были там вместе, но для мыслящего взгляда представляют несомненно одно неразрывное целое.

Сновидение пользуется таким же способом изображения. Как только оно изображает два элемента друг подле друга, так тем самым оно свидетельствует о тесной связи между соответствующими им элементами в мыслях. Это все равно как в нашей системе письма:

"аб" означает, что обе буквы должны быть произнесены в один слог; "а" и "б" через промежуток наводят на мысль, что "а" - последняя буква одного слова и "б" - первая буква другого. Вследствие этого комбинации сновидения образуются не из любых совершенно раздельных составных частей материала, а из таких, которые находятся в тесной связи друг с другом и в мыслях, служащих основой сновидения.

Для изображения причинной связи сновидение имеет в своем распоряжении два способа, которые по существу своему одинаковы. Наиболее употребительный способ изображения следующий: так как то-то и то-то обстоит таким образом, то должно было произойти то-то и то-то. Этот способ состоит в том, что причина изображается в виде предварительного сновидения, а последнее - в виде главной его части. Если я не ошибаюсь, то последовательность может быть и обратная, но следствие всегда соответствует главной части сновидения.

Прекрасный пример такого изображения причинной связи сообщила мне однажды моя пациентка, сновидение которой я впоследствии приведу полностью. Сновидение это состояло из краткого вступления и чрезвычайно обширной главной части.

Вступление гласило следующее: "Она идет в кухню к двум служанкам, и бранит их за то, что они не могут справиться "с такими пустяками". Она видит в кухне на столе множество всевозможной посуды; служанки идут за водою и должны, для этого погрузиться в реку, доходящую до дома или до двора".

Вслед за этим идет главная часть, которая начинается так: "Она спускается сверху по какой-то странной лестнице и радуется, что при этом она нигде не цепляется платьем и т. п?"

Вступление относится к родительскому дому моей пациентки, слова в кухне она действительно часто слышала от своей матери. Груды посуды относятся к посудной лавке, находившейся в их доме. Вторая часть сновидения содержит намек на отца, который часто волочился за прислугой и однажды при наводнении - дом стоял на берегу реки - простудился и умер. Мысль, скрывающаяся за этим вступлением, сообщает следующее. Я происхожу из этого дома, из этой низкой безотрадной обстановки. Главная часть сновидения воспринимает ту же самую мысль и изображает ее в измененной, благодаря осуществлению желания, форме: я высокого происхождения. Таким образом: так как я низкого происхождения, то моя жизнь сложилась так-то и так-то.

Насколько я знаю, разделение сновидения на две неравные части означает не каждый раз причинную связь между мыслями обеих частей. Очень часто кажется, будто в обоих сновидениях изображается один и тот же материал, но с различных точек зрения; или же оба сновидения проистекают из различных центров материала и скрещиваются друг с другом в содержании, так что в одном сновидении центром служит то, что в другом является лишь косвенным указанием и наоборот. Во многих сновидениях, однако, разделение на короткое вступление и более обширную главную часть действительно соответствует причинной взаимозависимости обеих частей.

Другой способ изображения причинной связи применяется при менее обширном материале и состоит в том, что один образ в сновидении - будь то лицо или вещь - превращается в другой. Лишь там, где в сновидении действительно происходит такое превращение, мы можем говорить о наличии причинной взаимозависимости, но отнюдь не там, где мы только замечаем, что на месте одного образа появился другой.

Я уже говорил, что оба способа изображения причинной связи, в сущности, совпадают друг с другом; в обоих случаях причинная связь заменяется последовательностью - в одном случае при помощи последовательности сновидений, в другом же непосредственным превращением одного образа в другой. В большинстве случаев, правда, причинная связь вообще не изображается, а заменяется неизбежной и в сновидении последовательностью элементов.

Альтернатива "или - или" вообще не изображается в сновидении. Последнее включает звенья этой альтернативы в качестве равноценных элементов. Классическим примером этого служит сновидение об инъекции Ирме. Скрытые мысли его гласят, впрочем: я не виновен в болезненном состоянии Ирмы; причина его лежит либо в сопротивлении моему лечению, либо в том, что она находится в неблагоприятных сексуальных условиях, которые я не могу изменить, либо же болезнь ее вообще не истерического, а органического характера. Сновидение осуществляет, однако, все эти почти исключающие друг друга возможности. Альтернатива "либо - либо" обнаружена нами лишь при толковании.

Когда, однако, рассказчик при сообщении сновидения употребил союзное речение "или -или", -например, мне снился сад или же комната - там в мыслях, скрывающихся за сновидением, содержится не альтернатива, а простое сопоставление, характеризующееся союзом "и". При помощи "или - или" мы изображаем обыкновенно расплывчатый характер какого-либо элемента сновидения, которое стараемся припомнить и разъяснить. Правило толкования в этом случае гласит: отдельные части мнимой альтернативы следует сопоставить друг с другом и связать при помощи союза "и". Мне снится, например, что, отыскивая долгое время адрес своего находящегося в Италии друга, я получаю телеграмму, сообщающую мне этот адрес. Я вижу его на телеграфном бланке; первое слово не ясно, оно или - via, или - Villa", второе отчетливо: Sezerno.

Второе слово, напоминающее по созвучию итальянское имя и вызывающее во мне представление о наших этимологических спорах, выражает также и мою досаду на то, что он так долго скрывал от меня свое местопребывание; каждое же из предположений о первом слове предстает при анализе в виде самостоятельного исходного пункта целого ряда мыслей.

Ночью, накануне похорон моего отца, мне приснились печатные таблицы или плакаты, похожие на объявления о запрещении курить, вывешиваемые обычно на вокзалах. На плакате этом я прочел:

или:

Просят закрывать глаза

ИЛИ:

Просят закрывать глаз.

Каждая из этих надписей имеет свой особый смысл и в толковании ведет по различным путям. Я умышленно решил сделать похороны как можно более скромными, так как знал желание покойного. Другие же члены семьи были не согласны с моим пуританизмом; им казалось, что нам будет стыдно перед чужими. Поэтому одна из надписей - "Просят закрывать глаз" (по нем. "Ein Ange zuzudriicken" имеет переносное значение) - выражает собой просьбу о снисхождении100. Значение расплывчатости, которое мы описываем здесь при помощи "или - или", очевидно с первого взгляда. Сновидению не удалось составить единого, недвусмысленного словесного выражения мысли, лежащей в его основе. Поэтому-то оба ряда мыслей разделяются уже в самом содержании сновидения.

В некоторых случаях разделение сновидения на две равные части действительно выражает трудно поддающуюся истолкованию альтернативу.

Чрезвычайно любопытно отношение сновидения к категориям противоположности. Категория эта почти совершенно не выражается а сновидении; противоположности соединяются обычно в одно целое или, по крайней мере, изображаются в этом виде. Сновидение идет даже дальше и изображает и отдельные элементы при помощи их противоположностей, так что ни один элемент, способный найти себе прямую противоположность, не показывает сразу, имеет ли он в мыслях сновидения положительный или отрицательный характер. В одном из вышеупомянутых сновидений, первую часть к которому мы уже истолковали ("так как я такого происхождения…"), моя пациентка спускается по перилам и держит при этом в руках цветущую ветку. Так как чьи этом у нее появляется мысль, что на изображениях Благовещения (ее зовут Марией) ангел держит в руках лилию и так как она видит девушек в белых платьях, которые идут по улицам, украшенным зелеными ветками, то цветущая ветвь в сновидении несомненно содержит в себе указание на половую невинность; ветвь эта, однако, усажена сплошь красными цветами, из которых каждый напоминает камелию. В конце ее дороги цветы почти все опадают; дальше следуют указания на регулы. Тем самым ветка, которая напоминает лилию и несется как бы невинной девушкой, указывает на "даму с камелиями", которая, как известно, носила всегда белые камелии, во время же регул - красные.

Цветущая ветвь изображает половую невинность и в то же время ее противоположность. Одно и то же сновидение, выражающее собою радость по поводу того, что ей удалось беспорочно прожить свою жизнь, обнаруживает в некоторых частях (например, в элементе опадания цветов) противоположный ход мыслей и намекает на то, что она не чужда и небольших прегрешений против сексуальной чистоты и невинности (в детстве). При анализе сновидения мы могли бы ясно проследить оба ряда мыслей, из которых радостный расположен наверху, а прискорбный - внизу; оба эти ряда идут параллельно, но направляются в прямо противоположные стороны. Их одинаковые, но противоположные элементы находят себе выражение в соответствующих элементах сновидения.

С одной из логических связей механизм образования сновидения считается, однако, в полной мере. Это отношение сходства, согласования, соприкосновения, выражающееся союзным речением "подобно тому как"; оно находит себе в сновидении наиболее полное выражение. Имеющиеся в материале сновидения элементы такого взаимоотношения составляют главнейшие опорные пункты образования сновидения, и наиболее существенная часть деятельности последнего состоит в создании таких новых элементов в том случае, когда имеющиеся уже в наличии не могут попасть в сновидение ввиду сопротивления цензуры. На помощь изображению отношения сходства приходит процесс сгущения в сновидении.

Сходство, согласование и общность обычно изображаются сновидением путем соединения в одно целое, которое либо имеется уже в наличии в материале сновидения, либо же образуется заново. Первый случай мы можем назвать идентификацией, второй же - образованием сложных комбинаций. Идентификация применяется там, где речь идет о людях; образование же сложных комбинаций там, где материалом соединения служат вещи, хотя сложные комбинации образуются и из людей. Местности подлежат зачастую тем же правилам, что и люди.

Идентификация состоит в том, что лишь одно из лиц, связанных между собою сходством, находит себе выражение в сновидении, между тем как второе или все остальные как бы устраняются сновидением. Это одно лицо входит в сновидении во все те отношения и ситуации, которые проистекают от него или от лиц, которых оно собою замещает. При образовании сложных комбинаций из лиц уже в сновидении имеются в наличии черты, свойственные отдельным лицам, но не общие для всех них, так что при помощи объединения этих черт возникает новая единица, сложная комбинация коллективных лиц. Процесс этот совершается различным путем. Либо лицо в сновидении получает имя какого-нибудь другого, им замещаемого, - между тем как внешность его остается тою же; или же сам образ в сновидении состоит из черт, которыми в действительности объединяются все замещаемые лица. Вместо этих внешних черт лицо может быть представлено также свойственными ему манерами, словами или ситуацией, характерной для него. В последнем случае резкая противоположность между идентификацией и образованием сложных комбинаций почти исчезает. Случается, однако, и то, что образование таких коллективных лиц не удается. Тогда сцена сновидения приписывается одному лицу, а другое - по большей части главное - выступает в качестве безучастного зрителя. Спящий рассказывает, например: "Тут же была и моя мать" (Штекель)101. Общие черты, лежащие в основе объединения двух лиц, могут быть изображены в сновидении, но могут и отсутствовать в нем. Обычно идентификация или образование коллективных лиц служит именно для того, чтобы избегнуть изображения общих черт. Вместо того чтобы повторять, что "А" настроен враждебно ко мне и "Б" тоже, я в сновидении образую коллективное лицо из "А" и "Б" и представляю "А" в ситуации, характерной для "Б". Полученное таким образом коллективное лицо выступает в сновидении в какой-либо другой обстановке, и в том обстоятельстве, что оно означает собою как "А", так и "Б", я нахожу основание для истолкования соответственного места в сновидении в том смысле, что коллективное лицо изображает собою враждебное отношение ко мне. Таким путем я достигаю зачастую чрезвычайно интенсивного сгущения содержания сновидения; я избегаю необходимости непосредственного изображения сложных условий, имеющих отношение к данному лицу, и нахожу другое лицо, связанное, по крайней мере, с частью этих условий. Нетрудно понять, что это изображение при помощи идентификации помогает также избегнуть цензуры, ставящей столь серьезную преграду деятельности сновидения. Повод к влиянию цензуры могут дать как раз те представления, которые в материале связаны с данным лицом; я нахожу поэтому второе лицо, которое также имеет отношение к моему материалу, но только как часть его. Соприкосновение в пункте, подлежащем влиянию цензуры, дает мне право образовать коллективное лицо, характеризующееся в обоих направлениях индифферентными чертами. Эти коллективные лица, будучи уже свободными от цензуры, получают непосредственный доступ в содержание сновидения и таким образом, использовав процесс сгущения, я удовлетворил требование цензуры.

Там, где в сновидении изображаются общие черты обоих лиц, там это служит обычно указанием на наличие другого скрытого сходства, изображению которого воспрепятствовала цензура. Тут до некоторой степени в целях облегчения изображения произошло смещение в области общих черт. Коллективное лицо с индифферентными общими чертами указывает на наличие отнюдь не индифферентных общих черт в мыслях, скрывающихся за сновидением.

Идентификация или образование коллективных лиц служит в сновидении различным целям; во-первых, изображению общих черт второго лица, во-вторых, изображению смещенного сходства, в-третьих же, изображению лишь желаемого сходства. Так как желание найти общие черты у двух лиц зачастую совпадает со смешением их, то и взаимоотношение выражается в сновидении идентификацией. Мне хочется в сновидении об инъекции Ирме смешать эту пациентку с другою; я хочу, таким образом, чтобы другая была моей пациенткой так же, как ею является Ирма. Сновидение считается с этим желанием, представляя мне лицо, которое носит имя Ирмы, но исследуется мною в ситуации, имевшей место при исследовании другой желаемой пациентки. В сновидении о дяде это смешение служит центральным пунктом сновидения я идентифицирую себя с министром, относясь к своему коллеге так же, как относится к нему он.

Я не раз уже упоминал о том, что все сновидения без исключения изображают непременно самого спящего. Сновидение абсолютно эгоистично. Там, где в содержании сновидения содержится не мое "я", а другое лицо, я имею полное основание предположить, что мое "я" скрыто путем идентификации за этим лицом. В другом случае, когда мое "я" действительно имеется в наличии в сновидении, ситуация, в которой оно находится, может именно показать, что позади моего "я" путем идентификации скрывается другое лицо. Сновидение указывает, что при толковании его я должен перенести на себя нечто, присущее этому лицу, - скрытые общие черты. Бывают также сновидения, в которых мое "я" проявляется также наряду с другими лицами, которые при анализе после раскрытия идентификации оказываются опять-таки моим "я". Я должен тогда при помощи этих идентификаций связать со своим "я" известные представления, против восприятия которых восстала цензура. Таким образом, я могу изобразить в сновидении свое "я" различным путем. Иногда даже одновременно: либо непосредственно, либо же при помощи идентификации с другими лицами. Некоторые такие идентификации способствуют сгущению чрезвычайно обильного материала мыслей. Если я сомневаюсь, за каким лицом в сновидении я должен искать свое "я", то мне следует придерживаться следующего правила: лицо, испытывающее в сновидении аффект, который испытываю я в состоянии сна, всегда скрывает за собою мое "я".

Еще более прозрачно, нежели относительно лиц, раскрытие идентификации совершается относительно местностей, обозначенных собственными именами, так как здесь отсутствует влияние всесильного в сновидении "я". В одном из моих сновидений о Риме местность, и которой я нахожусь, названа "Рим"; я удивляюсь, однако, множеству немецких плакатов на улицах. Последние представляют собою осуществление желания, при котором у меня тотчас же появляется мысль о Праге; само желание проистекает, по всей вероятности, из давно прошедшего периода увлечения пангерманизмом; как раз ко времени моего сновидения в Праге у меня должно было состояться свидание с одним коллегой; идентификация Рима и Праги объясняется, таким образом, желаемым сходством; мне больше хотелось бы встретиться со своим коллегой в Риме, нежели в Праге.

Возможность образовывать сложные комбинации носит на себе черты, придающие сновидениям зачастую фантастический характер: благодаря ей в содержание сновидения вводятся элементы, которые никогда не могли бы стать объектом нашего восприятия. Психический процесс при образовании сложных комбинаций сновидения, по всей вероятности, тот же, какой происходит, когда мы в бодрствующем состоянии представляем себе кентавра или дракона. Разница лишь в том, что при фантазировании наяву решающую роль играет желаемое впечатление от составляемой фантазии, между тем как образование сложных комбинаций в сновидении обусловливается моментом, лежащим в начале этого образования, - отношением сходства в мыслях, скрывающихся за сновидением. Образование сложных комбинаций в сновидении может производиться самым различным образом. В наиболее простом случае изображаются лишь свойства одной вещи, и это изображение сопровождается сознанием того, что оно относится и к другому объекту. Более тщательная техника соединяет черты одного и другого объектов в новую единицу и умело пользуется при этом сходством обоих объектов, имеющихся в наличии в действительности. Новый объект может носить самый нелепый характер, смотря по тому, какую роль при образовании играл материал. Если объекты, объединяемые в сновидении в одно целое, слишком различны, то сновидение ограничивается тем, что образует сложный комплекс с более отчетливым центральным ядром, которое дополняется менее отчетливыми чертами. Соединение в одно целое здесь как бы не удается; оба изображения покрывают друг друга. В сновидениях можно наблюдать множество таких сложных комбинаций; на несколько примеров я уже указал в вышеупомянутых сновидениях; я добавлю еще несколько. В сновидении, изображающем жизнь пациентки при помощи цветка, "я" сновидения несет в руках цветущую ветку, которая, как мы уже узнали, означает одновременно невинность и сексуальную греховность. Ветка расположением цветов напоминает ветвь вишневого дерева; сами же цветы, взятые в отдельности - камелии, причем все в целом производит впечатление экзотического растения. Общие черты в элементах этого сложного комплекса мы находим в мыслях, служащих основой сновидения. Цветущая ветвь состоит из указаний на подарки, которые должны были побуждать ее быть более уступчивой. Таковы в детстве вишни, в более зрелые годы - ветка камелии; экзотический элемент является указанием на путешественника - естествоиспытателя, который старался добиться ее расположения. Другая пациентка составляет в сновидении сложную комбинацию, состоящую из представлений о морской кабинке, дачного забора и мансарды городского дома. В обоих первых элементах общее их отношение к человеческой наготе и обнажению; из сопоставления с третьим элементом можно заключить, что и мансарда (в детстве) была связана с каким-либо обнажением. Девушке, которую старший брат обещал угостить икрой, снится, что ноги этого брата покрыты черными зернышками икры. Элементы "заражения" в моральном смысле и воспоминание о детской сыпи, которая состоит из красных, а не из черных пятнышек, соединились здесь с "зернышками икры" в новое представление о том, "что она получила от брата". Части человеческого тела рассматриваются в этом сновидении как объекты; это, впрочем, характерно для любого сновидения. В сновидении, сообщенном Ференчи, имеется сложная комбинация, состоящая из личности одного врача, лошади и ночной сорочки. Общие черты этих трех элементов обнаруживаются при анализе: ночная сорочка содержит в себе указание на роль отца спящей в одном из воспоминаний детства. Во всех этих трех элементах речь идет об объектах ее полового любопытства.

Выше я утверждал, что сновидение не обладает средствами для выражения отношения противоположности, противоречия. Я постараюсь, однако, опровергнуть это утверждение. Часть случаев, содержащих в себе элемент противоположности, изображается просто при помощи идентификации, когда с противопоставлением может быть связана замена, смешение. Примеры этому мы уже приводили. Другая часть противоположностей в мыслях, скрывающихся за сновидениями, выражающаяся союзными речениями "напротив того", "наоборот", находит свое выражение в сновидении следующим чрезвычайно оригинальным образом. Логическое противопоставление "наоборот", "напротив того" само по себе не выражается в содержании сновидения, а проявляет свое наличие в материале его тем, что какой-либо элемент уже образованного содержания сновидения - как бы впоследствии - "переворачивается". Процесс этот легче иллюстрировать, нежели описать. В сновидении "Сафо" подъем изображается совершенно обратно тому, как изображается он в введении к роману Доде; в сновидении спящий идет вначале с трудом, а потом легче, между тем как в романе наоборот. Нахождение "наверху" и "внизу" по отношению к брату также изображается во сне в противоположном виде. Это указывает на соотношение противоположности между двумя частями материала в мыслях, скрывающихся за сновидением: в детской фантазии спящего кормилица носит его на руках в противоположность тому, как в романе герой носит на руках возлюбленную. В моем сновидении о нападках Гете на господина М. (см. ниже) содержится такое же "переворачивание", раскрытие которого только и дает возможность приступить к толкованию сновидения. В последнем Гете нападает на молодого человека, господина М.; в действительности же, как показывают мысли, скрывающиеся за сновидением, один выдающийся человек, мой коллега, подвергся нападкам со стороны неизвестного молодого автора. В сновидении я веду счет о годе смерти Гете; в действительности же, счет ведется о годе рождения паралитика. Мысль, доминирующая в материале сновидения, противоречит тому, что на Гете следует смотреть как на сумасшедшего. Наоборот, говорит сновидение, если ты не понимаешь книги, то невежда ты, а не автор.

Здесь следует заметить, что этим процессом зачастую пользуются сновидения, в основе которых лежит подавленное гомосексуальное влечение.

Переворачивание, превращение в противоположность - одно из излюбленных средств изображения сновидения;

оно находит себе самое разнообразное применение. Оно служит прежде всего для осуществления желания, противоположного какому-либо элементу в мыслях, скрывающихся за сновидением. Хоть бы это было наоборот! - вот зачастую наилучшее выражение отношения моего "я" к неприятному элементу в воспоминаниях. Чрезвычайно ценные услуги оказывает это средство при цензуре, испытывая ту степень искажения изображаемого материала, которая как бы совершенно парализует толкование сновидения. Ввиду этого, когда сновидение упорно скрывает свой смысл, можно все-таки попытаться "перевернуть" некоторые части его явного содержания, после чего нередко сновидение становится совершенно прозрачным.

Наряду с "переворачиванием" по существу следует упомянуть и об аналогичном процессе по отношению ко времени. Сновидение в своей искажающей деятельности нередко изображает конец какого-либо события или заключительное звено ряда мыслей, а в конце помещает предпосылку мысли или причины события. Кто не принимает во внимание этого технического средства искажающей деятельности сновидения, тот вообще бессилен подойти к толкованию сновидений. Тою же техникой пользуется иногда и истерический припадок с целью скрыть свой смысл от взгляда зрителей. Одна истерическая девушка изображает, например, во время припадка небольшое романтическое приключение, созданное ее фантазией в связи с одной встречей в трамвае. Она хочет изобразить, как незнакомец, прельщенный красотой ее ног, заговаривает с нею в то время, как она читает, идет вместе с вею, и она переживает горячую любовную сцену. Припадок ее начинается с изображением любовной сцены; у нее появляются судороги (движения губ, точно для поцелуев, движения руками, как для объятий), она спешит в соседнюю комнату, садится на стул, показывает ногу, делает вид, словно читает книгу, и заговаривает со мной.

В некоторых случаях смысл сновидения раскрывается лишь после многократного "переворачивания" всего содержания сновидения в его целом, а также и отдельных его элементов. Так, например, за сновидением одного юного невротика скрывается воспоминание о его детском желании смерти строгого отца. Ему снится, что отец бранит его за то, что он поздно вернулся домой.. Психоаналитическое лечение и мысли пациента говорят за то, что сновидение должно было бы гласить: он сердится на отца, и ему кажется, что отец слишком рано возвратился домой. Он предпочел бы, чтобы отец вообще не возвращался домой, что тождественно его желанию смерти отца. Пациент в детстве во время продолжительного отсутствия отца совершил какой-то проступок и ему грозили: подожди-ка, придет отец!

Задавшись целью проследить взаимоотношение между содержанием сновидения и мыслями, скрывающимися за ним, мы возьмем исходным пунктом само сновидение и зададимся вопросом, что означают некоторые формальные особенности его содержания в их отношении к мыслям. К этим формальным особенностям, бросающимся нам в глаза в сновидении, относится прежде всего различие в чувственной интенсивности отдельных элементов сновидения и в отчетливости отдельных его частей или целых сновидений. Различия в интенсивности отдельных элементов сновидения составляют целую шкалу, начиная от редкой отчетливости вплоть до досадной расплывчатости, которую считают обычно характерной для сновидений, так как она по существу своему совершенно несходна с расплывчатостью воспринимаемых нами иногда при наблюдении объектов действительности. Обычно, кроме того, мы называем впечатление, полученное нами от неотчетливого элемента сновидения, "беглым", предполагая о более отчетливых элементах то, что они воспринялись нами в течение более продолжительного времени. Спрашивается теперь, какие же условия вызвали эти различия в отчетливости отдельных частей содержания сновидения.

Здесь следует прежде всего предупредить некоторые неизбежные ожидания. Так как в материал сновидения могут быть включаемы и реальные ощущения во время сна, то, по всей вероятности, можно было бы предположить, что эти элементы сновидения или другие, выводимые из них, отличаются особой интенсивностью или же, наоборот, что то, что в сновидении кажется нам наиболее отчетливым, может быть сведено к таким реальным ощущениям во время сна. Мои наблюдения, однако, не подтвердили этого предположения. Неправильно то, что элементы сновидения, представляющие собою результаты реальных впечатлений во время сна, отличаются своей отчетливостью от других, обязанных своим происхождением воспоминаниям. Момент реальности не имеет отношения к интенсивности элементов сновидения.

Далее, могла бы возникнуть мысль, что чувственная интенсивность (отчетливость отдельных элементов сновидения) связана с психической интенсивностью соответствующих элементов мышления, лежащих в основе сновидения. В последних интенсивность совпадает с психической ценностью. Наиболее интенсивные элементы - не что иное, как наиболее важные, образующие центральные пункты мысли. Мы знаем, правда, что именно эти элементы вследствие цензуры в большинстве случаев не включаются в содержание сновидения. Но могло бы все-таки быть, что заменяющие их ближайшие элементы обнаружили бы высокую степень интенсивности, не становясь, однако, при этом центром содержания сновидения. Однако и это предположение разрушается сравнительным рассмотрением сновидения и материала его. Интенсивность элементов в первом не имеет ничего общего с интенсивностью во втором; между материалом сновидения и самим им совершается, действительно, полнейшая переоценка всех психических ценностей. В беглом, но отчетливом элементе сновидения, скрытом более ясным и отчетливым образом, можно очень часто обнаружить непосредственное отражение того, что преобладало и служило центральным пунктом в мыслях, скрывающихся за сновидением.

Интенсивность элементов в сновидении определяется совершенно иначе: она обусловливается двумя независимыми друг от друга моментами. Прежде всего легко заметать, что наиболее интенсивно образуются те элементы, при помощи которых выражается осуществление желания. Далее, анализ показывает, что от наиболее отчетливых элементов сновидения отходит большинство рядов мыслей, что наиболее отчетливые элементы в то же время и наиболее сложно детерминированные. Мы нисколько не извратим смысла, если выразим последнее положение в следующей форме: наибольшую интенсивность обнаруживают те элементы сновидения, для образования которых потребовалась наиболее обширная работа сгущения. Мы имеем основание предполагать, что это условие и другое - осуществление желания - могут быть выражены также в одной формуле.

Проблему, которую я только что рассматривал, - причины большей или меньшей интенсивности и отчетливости отдельных элементов сновидения - мне хотелось бы предохранить от смешения с другой проблемой, которая трактует о различной отчетливости отдельных сновидений или отрывков их. В этом первом случае противоположностью отчетливости служит расплывчатость, здесь же - спутанность. Нельзя, однако, отрицать того, что в обеих этих шкалах восходящая и нисходящая особенности постоянно сопутствуют друг другу. Часто сновидение, представляющееся нам ясным и отчетливым, содержит в большинстве случаев интенсивные элементы; неясное сновидение, напротив того, состоит из менее интенсивных элементов. Тем не менее проблема, которая предстает перед нами в виде шкалы от чрезвычайной ясности вплоть до спутанности, значительно сложнее, чем вопрос о колебании интенсивности отдельных элементов сновидения. В отдельных случаях, к удивлению своему, замечаешь, что впечатление ясности или отчетливости, которое воспринимаешь от сновидения вообще, не имеет отношения к самому сновидению, а проистекает из материала последнего в качестве его составной части. Так, мне припоминается одно сновидение, которое после пробуждения показалось мне настолько очевидным, лишенным пробелов и ясным, что я еще под его впечатлением решил установить новую категорию сновидений, которые не подлежат процессам сгущения и смещения, а должны быть названы "фантазиями во время сна". Ближайшее рассмотрение показало, однако, что это редкое сновидение обнаруживает в структуре своей те же пробелы и трещины; я оставил поэтому в стороне новую категорию сновидений. Содержание вышеупомянутого сновидения сводилось к тому, что я развивал перед своим коллегою чрезвычайно сложную теорию бисексуальности; волеосуще-ствляющая сила сновидения способствовала тому, что эта теория показалась нам чрезвычайно ясной и исчерпывающей. То, что я, таким образом, счел своим суждением о готовом сновидении, было частью, и при этом существенной частью содержания его. Деятельность сновидения вторглась здесь как бы в бодрствующее мышление и в виде суждения о сновидении вручила мне ту часть его материала, детальное изображение которого ей не удалось. Прямую противоположность этому я наблюдал у одной моей пациентки, которая вначале вообще отказалась сообщить свое сновидение, - "оно слишком неясно и спутанно" - и лишь после моих неоднократных протестов против правильности ее сообщения рассказала, что ей приснилось несколько лиц - она, ее муж и отец; ей казалось, будто она не знает, отец ли ее муж, кто вообще ее отец и так далее Сопоставление этого сновидения с мыслями ее при анализе показало с несомненностью, что здесь речь идет о довольно обыкновенной истории прислуги, которой, должно быть, приснилось, что она ожидает ребенка и лишь сомневается, "кто его отец". Неясность, обнаруженная сновидением, была, таким образом, и здесь частью материала, послужившего его основанием. Часть этого содержания нашла себе выражение в самой форме сновидения.

Все сновидения одной и той же ночи составляют по содержанию своему одно целое: их разделение на несколько частей, группировка и взаимная связь - все имеет свой смысл и обусловливается скрытым их содержанием. При толковании сновидений, состоящих из нескольких частей или относящихся хотя бы к одной и той же ночи, нельзя упускать из виду возможности того, что эти различные, последовательные сновидения имеют одно и то же значение. Первое из таких сновидений является зачастую наиболее искаженным и робким, последующее же более смелым и отчетливым.

Такого именно рода было и библейское сновидение фараона о коровах, истолкованное Иосифом. У Иосифа Флавия ("Иудейские древности", кн. II, гл. 5 и 6) оно сообщается подробнее, нежели в Библии. Рассказав свое первое сновидение, фараон произнес: "После первого сновидения я проснулся озабоченный и подумал о том, что оно может значить; потом снова заснул и увидел еще более странное сновидение, повергшее меня еще больше в смятение и страх". Выслушав его рассказ, Иосиф ответил: "Оба сновидения твои, о фараон, имеют одно и то же значение!"

Юнг, сообщающий в своем "Очерке психологии слуха", как скрыто-эротическое сновидение одной школьницы было понято без всякого толкования ее подругами и продолжено ими, замечает, что "конечная мысль длинного ряда образов сновидения содержит как раз именно то, что старался изобразить первый образ этого ряда. Цензура проводит комплекс через наивозможно более длинный строй постоянно возобновляющихся символических прикрытий, отодвиганий и пр." (с. 87).

Шернер превосходно понимал эту особенность изображения в сновидении и в связи со своей теорией органических раздражении приписывает ей значение особого закона (с. 166). "Наконец, однако, во всех символических элементах сновидения, проистекающих из определенных нервных раздражении, фантазия подмечает общеобязательный закон: в начале сновидения она изображает объект раздражения лишь слабыми, отдаленными намеками, в конце же, когда творчество ее иссякает, она выставляет раздражение, соответствующий орган или функцию его в действительном виде, чем сновидение обычно и заканчивается ".

Наглядное подтверждение этого закона Шернера дает Отто Ранк в своей работе "Сновидение, само себя истолковывающее". Сообщаемое им сновидение девушки состоит из двух разновременных сновидений одной и той же ночи; второе из них закончилось поллюцией. Это второе сновидение облегчило наиподробнейший анализ почти без участия самой девушки, а многочисленные точки соприкосновения между обоими сновидениями дали возможность установить тот факт, что первое в робкой форме изобразило то же, что второе, так что последнее, закончившееся поллюцией, послужило к исчерпывающему истолкованию первого. На этом примере Ранте вполне справедливо доказывает значение сновидений, сопровождающихся поллюциями, для теории сновидения вообще.

Такая возможность истолковать ясность или расплывчатость сновидения уверенностью или сомнением в его материале имеется в наличии, на мой взгляд, далеко не во всех случаях. Ниже я приведу один, до сих пор не упомянутый еще фактор образования сновидений, от влияния которого в значительной мере зависит эта качественная шкала сновидения.

В некоторых сновидениях, изображающих какую-либо ситуацию или эпизод, наблюдаются перерывы, описываемые потом обычно следующими словами: "Потом мне вдруг показалось, что это уже не та, а другая местность, не то, а другое действие" и так далее То, что таким образом прерывает главное действие сновидения, которое спустя короткое время вновь продолжается, оказывается в материале придаточным предложением, вводной мыслью. Условие в мыслях, скрывающихся за сновидением, изображается в последнем при помощи одновременности (когда - тогда).

Что означает столь часто испытываемое в сновидении ощущение связанности, очень близко соприкасающееся со страхом? Человек хочет идти и не может сдвинуться с места; хочет что-то сделать, но все время наталкивается на препятствия. Железнодорожный поезд трогается - человек не может поспеть; он поднимает руку, чтобы отомстить за оскорбление, но рука отказывается служить и проч. Мы встречались с этим ощущением при анализе эксгибиционистских сновидений, но не подошли еще вплотную к их разъяснению. Чрезвычайно легко, но и чрезвычайно недостаточно ответить, что во сне имеет место моторный паралич, находящий себе выражение в вышеуказанном ощущении. В таком случае можно задаться вопросом, почему же нам всегда не снятся такие ощущения связанности; мы могли бы предположить, что ощущение это, связанное всегда с состоянием сна, служит каким-либо целям изображения и пробуждается лишь потребностью в этом изображении со стороны материала сновидения.

"Невозможность довести до конца дело" проявляется в сновидении не всегда в форме ощущения, а иногда попросту и в виде части содержания самого сновидения. Следующий пример я считаю особенно подходящим для уяснения значения этого реквизита сновидения. Я приведу его вкратце; оно уличает меня в нечестности. ".Место действия - не то частная клиника, не то какое-то другое учреждение. Появляется служитель и зовет меня на "исследование" (по нем. Untersuchung - и судебное следствие, и медицинское исследование). Я сознаю, что обнаружена какая-то пропажа и что "исследование" вызвано подозрением, что в пропаже этой виновен я. В сознании своей невиновности, с одной стороны, и своих врачебных обязанностей, с другой - я спокойно иду за служителем. У одной из дверей, стоит другой служитель и говорит, указывая на меня:

"Что же вы привели его, ведь это порядочный человек". Я вхожу затем без служителя в большой зал, где стоит много машин, зал этот напоминает мне, однако, ад с орудиями пыток. За одной из машин я вижу своего коллегу, который имел бы полное основание принять во мне участие, но он меня не замечает. Я получаю возможность уйти. Но не нахожу своей шляпы и потому уйти не могу".

Сновидение, очевидно, осуществляет желание, чтобы меня признали честным человеком; в мыслях имеется, таким образом, всевозможный материал, противоречащий этому. То, что мне позволяют уйти, является признаком моей невинности, если поэтому сновидение в конце своем изображает препятствие моему уходу, то отсюда следует заключить, что в этом именно и находит свое выражение подавленный противоречащий материал. То, что я не нахожу шляпы, означает, следовательно:

ты все же не честный человек. Невозможность что-либо сделать в сновидении представляет собою выражение противоречия, союзных речений "нет, не"; таким образом, мы должны внести поправку в наше утверждение, будто сновидение не способно выразить эту логическую связь.

В других сновидениях, содержащих эту связанность движения не только в форме ощущения, но и в форме ситуации, то же противоречие изображается резче при помощи этого ощущения, чем воля, которой противополагается другая. Ощущение связанности движений представляет собой таким образом конфликт воли. Ниже мы УВИДИМ, что именно моторное паралитическое состояние - одно из основных условий психического процесса, имеющего место во время сновидения. Импульс, переданный на моторные пути, не что иное, как воля; то, что нам во время сна этот импульс кажется парализованным и способствует пригодности всего процесса к изображению желания и "нет", противостоящего ему. Из моего объяснения страха легко понять, что ощущение парализованной воли соприкасается со страхом и в сновидении очень часто соединяется с ним. Страх - импульс, носящий характер влечения; он исходит из бессознательного и парализуется предсознательным. Где, таким образом, ощущение связанности соединяется в сновидении со страхом, там речь идет о желании, которое прежде могло развить влечение, то есть о половом желании.

Что означает собою часто проявляющееся в сновидении суждение: "ведь это же только сон" и какой психической силе следует его приписать, я скажу ниже. Соприкасающуюся с этим интересную проблему того, что означает, если часть сновидения в нем самом кажется спящему сновидением, - загадку "сновидения в сновидении" - Штекель при помощи анализа нескольких чрезвычайно доказательных примеров разрешил аналогичным образом. "Сновидение" в сновидении должно лишиться опять-таки своей ценности и реальности; то, что снится после пробуждения от такого "сновидения", желание, скрывающееся за действительным сновидением, стремится поставить на место уничтоженной реальности. Можно предположить, таким образом, что "сновидение" в сновидении содержит изображение реальности, истинное воспоминание; дальнейшее же сновидение - изображение лишь желаемого спящим. Включение известного содержания в "сновидение" в сновидении соответствует, следовательно, желанию, чтобы то, что кажется "сновидением", в действительности не произошло. Деятельность сновидения пользуется "сновидением" как своего рода формой протеста.

г) Отношение к изобразительности. До сих пор мы занимались рассмотрением того, каким образом сновидение изображает взаимоотношения между мыслями, скрывающимися за ним, но при этом не раз касались более обширного вопроса, какие изменения претерпевает вообще материал сновидения в целях его образования. Мы знаем, что материал этот, лишившись большей части своих внутренних взаимоотношений, подвергается процессу сгущения, между тем как одновременно процесс смещения отдельных его элементов вызывает психическую переоценку всего материала. Смещение же оказалось замещением одного представления другим, так или иначе соответствующим ему по ассоциации; оно служит целям сгущения: вместо двух элементов в сновидение включается одно среднее, общее. О другом роде смещения мы еще не упоминали. Из анализов ясно, что таковое действительно имеет место и обнаруживается в замене словесного выражения мысли. В обоих случаях перед нами смещение вдоль ассоциационного ряда, но один и тот же процесс совершается в различных психических сферах. Результатом смещения первого рода является то, что один элемент замещается другим, другого же рода - что словесное выражение элемента заменяется другим.

Этот второй род смещения, имеющий место при образовании сновидений, имеет не только большой теоретический интерес: он чрезвычайно пригоден и для разъяснения той мнимой фантастической абсурдности, которой маскируется сновидение. Смещение совершается обычно таким образом, что бесцветное и абстрактное выражение мысли, лежащей в основе сновидения, заменяется более пластичным, конкретным. Выгода, а тем самым и цель такой замены очевидны. Конкретное доступно для изображения в сновидении, оно может вылиться в форму ситуации; абстрактное же выражение доставило бы изображению в сновидения такие же приблизительно трудности, как, например, политическая статья иллюстрированию ее в газете. Но от этой замены выигрывает не только изобразимость элемента, но и интересы процесса сгущения и цензуры. Когда абстрактно выраженная мысль переводится на конкретный язык, то между этим новым ее выражением и остальным материалом сновидения легче находятся точки соприкосновения, которые необходимы сновидению и которых оно ищет: конкретные выражения в каждом языке вследствие развития его допускают более обширные ассоциации, нежели абстрактные. Можно представить себе, что большая часть промежуточной работы при образовании сновидения, которое старается свести отдельные мысли к возможно более сжатым и единообразным их выражениям, совершается именно таким образом, путем соответственного словесного преобразования отдельных мыслей. Мысль, выражение которой по каким-либо причинам не поддается изменению, окажет несомненное влияние на выражение другой. Аналогично этому обстоит дело с работой поэта. При сочинении стихотворения каждая последующая строка его должна удовлетворять двум условиям: она должна содержать необходимый смысл, а словесное выражение этого смысла должно рифмоваться с предыдущей строкой. Наилучшие стихотворения бесспорно те, где старание подыскать рифму незаметно, где обе мысли обоюдным воздействием сразу получили словесное выражение, которое при незначительной последующей обработке дает рифму.

В некоторых случаях замена словесного выражения способствует процессу сгущения еще более кратким путем: находится выражение, которое, будучи двусмысленным, воплощает собою не одну мысль. Роли, играемой словами в образовании сновидений, удивляться не проходится. Слово как узловой пункт различных представлений может воплощать собою самый различный смысл, и неврозы (навязчивые представления, фобии) так же часто используют выгоды, представляемые словом для сгущения и маскировки, как и сновидение. То, что замаскировывающая деятельность сновидения выигрывает при замене словесного выражения, не подлежит ни малейшему сомнению. Замена двух слов с определенным смыслом одним двусмысленным чрезвычайно легко может ввести в заблуждение; замена обыденного и простого выражения фигуральным останавливает наше внимание особенно еще потому, что сновидение никогда не указывает, следует ли толковать его элементы в прямом или в переносном смысле и искать ли соответственных им элементов в материале сновидения непосредственно или при помощи обратной замены словесных выражений. При толковании каждого элемента сновидения возникает сомнение:

а) следует ли брать его в положительном или в отрицательном смысле (отношение противоречия);

б) толковать ли его исторически (как воспоминание);

в) или же символически;

г) толкование должно опираться на его словесное выражение. Несмотря на это, можно все же сказать, что сновидение, не имеющее вовсе в виду быть доступным для понимания, не представляет толкователю больших трудностей, чем, например, древние иероглифы их читателям. Я приводил уже несколько примеров сновидений, в которых двусмысленность выражений играет видную роль ("Рот все же открывается" в сновидении об инъекции Ирме, "я все-таки не могу уйти" в последнем моем сновидении и так далее). Сейчас я сообщу сновидение, в анализе которого на первом плане стоит конкретизация абстрактной мысли. Различие между таким толкованием и толкованием при помощи символики очевидно: при символическом толковании ключ символизации избирается произвольно; при нашем же методе ключ этот общеизвестен и дается общеупотребительными оборотами речи. При наличии подходящей мысли сновидения такого рода можно разрешать целиком или отчасти и без помощи самих субъектов.

Одной знакомой даме приснилось: "Она в опере. Лают Вагнера; представление затянулось до три четверти восьмого утра. В партере расставлены, столы; публика ест и пьет. За одним из столов сидит ее кузен, только что вернувшийся из свадебного путешествия, со своей молодой женой; вместе с ними какой-то аристократ. Про последнего говорят, что молодая женщина привезла его с собой из свадебного путешествия, все равно как привозят с собой шляпу. Посреди партера возвышается башня с платформой наверху, окруженной железной решеткой. Там стоит дирижер, напоминающий лицом Ганса Рихтера, он бегает все время по платформе, страшно потеет и управляет оркестром, расположенным внизу, у подножия башни. Сама она сидит с подругой (тоже моей знакомой) в ложе.

Ее младшая сестра подает ей из партера большой кусок угля и говорит, что она не знала, что так затянется и что она, наверное, очень озябла. (Как будто ложи отапливаются во время долгого представления)".

Сновидение хотя и бессмысленно, однако, в общем довольно удачно изображает ситуацию. Башня посреди театра, с вершины которой дирижер управляет оркестром, и уголь, который подает сестра! Я умышленно не потребовал от моей знакомой никаких поясняющих данных; поверхностного знакомства с ее жизнью мне было достаточно для самостоятельного использования отдельных элементов ее сновидения. Я знал, что она питала симпатию к одному музыканту, карьера которого преждевременно была прервана душевной болезнью. Я решил взять башню в партере буквально и вывел заключение, что человек, которого ей хотелось видеть на месте Ганса Рихтера, гораздо выше всех остальных членов оркестра (по-немецки: Turm - башня, turm hoch iiberragen - быть выше других в переносном смысле). Эта "башня" - сложное представление: высотой своей она олицетворяет величие этого человека, решеткой же, за которой он бегает, как зверь в клетке, его дальнейшую участь.

Установив, таким образом, метод изображения в данном сновидении, можно попытаться раскрыть тем же ключом и вторую кажущуюся абсурдность: уголь, подаваемый ее сестрой. "Уголь" означает "тайную любовь".

Ни древо, ни уголь
не пылают в огне
так жарко, как тайная
страсть в глубине.

Она сама и подруга сидят в ложе ("засиделись в старых девах"); ее младшая сестра, имеющая еще шансы выйти замуж, подает ей уголь: "Она не знала, что так затянется". Что именно затянется, об этом в сновидении не говорится; в рассказе мы бы добавили: представление; в сновидении, однако, мы можем счесть эту фразу двусмысленной и добавить: "пока она выйдет замуж". Толкование "тайная любовь" подкрепляется тогда упоминанием о кузене, который сидит в партере с женой, и о возведенном на последнюю обвинении в открытой любовной связи с аристократом. Противоречия между тайной и открытой любовью, между ее страстью и холодностью молодой женщины определяют собой сновидение. Там, как и здесь, имеется, однако, посредствующее среднее звено - "высокое положение" - между аристократом и музыкантом, подававшим большие надежды.

Наше исследование обнаруживает, таким образом, третий момент, участие которого в превращении мысли, лежащей в основе сновидения, в его содержание чрезвычайно велико и обширно: учитывание изобразительности психического материала, которым пользуется сновидение. Среди разнообразных ассоциаций с мыслями, лежащими в основе сновидения, избирается та, которая допускает зрительное изображение, и сновидение не останавливается ни перед какими трудностями, чтобы преобразовать какую-либо абстрактную мысль в другую словесную форму, даже самую необычную, лишь бы только она облегчила изображение и тем самым устранила бы психологическую ограниченность мышления. Это переливание содержания мысли в другую форму может быть использовано, однако, одновременно и процессом сгущения и может конструировать связь с другой мыслью, которой бы в противном случае не было бы в наличии. Эта другая мысль в целях облегчения этого процесса может сама изменить предварительно свое первоначальное выражение.

Ввиду той роли, какую играют в мышлении интеллигентного человека поговорки, пословицы, цитаты и песни, нет ничего удивительного, что превращения такого рода очень часто используются в целях изображения мысли, скрывающейся за сновидением. Что означают, например, в сновидении повозки, нагруженные каждая одним сортом овощей. Не подлежит никакому сомнению, что в основе такого сновидения лежит мысль о "беспорядке": эти повозки не что иное, как контраст фигуральной немецкой поговорке "Kraut und Ruben" ("беспорядок, хаос"); я удивляюсь, почему это сновидение было сообщено мне всего один раз. Лишь для немногих объектов выработалась общепринятая символика, в основе которой лежат общеизвестные обороты речи. Добрую часть этой символики сновидение разделяет, впрочем, с психоневрозами, легендами и народными обычаями.

Присмотревшись ближе, мы должны будем признать, что сновидение не совершает в этом случае ничего оригинального. Для достижения своих целей, в этом случае для достижения свободной от цензуры изобразительности, оно идет лишь по тому пути, который проложен уже для него в бессознательном мышлении и избирает те формы превращения оттесненного материала, которые в качестве продуктов остроумия могут быть восприняты и сознанием и которыми преисполнены все представления невротиков. Здесь получает неожиданное освещение толкование сновидений Шернера, зерно истины которого я имел случай отметить уже выше. Интерес фантазии к собственному телу субъекта отнюдь не свойственен исключительно сновидению и даже не характерен для него. Мои анализы показали мне, что это представляет собою обычное явление в сознательном мышлении невротиков и сводится к половому любопытству, объектом которого для юноши или девушки служат половые органы другого или даже своего пола. Однако, как совершенно справедливо замечают Шернер и Фолькельт, дом - не единственный круг представлений, используемый для символизации тела субъекта как в сновидениях, так и в бессознательных фантазиях невротиков. Я знаю пациентов, которые развивают архитектоническую символику тела и половых органов (половое любопытство вообще выходит далеко за пределы внешней половой сферы), символику, в которой колонны и стропила означают ноги (как в "Песне песней"), выходы - отверстия в теле, водопроводные сооружения - мочеиспускательный орган и пр. Но столь же охотно избирается для сокрытия сексуальных элементов круг представлений, относящихся к растительному царству или кухне. В первом случае немалую роль играют обороты речи и сравнения, дошедшие до нас из глубокой древности ("виноградник" господина, "семя" и "сад" девушки в "Песне песней"). В довольно невинной связи с атрибутами кухни мыслятся и грезятся самые интимные детали половой жизни, и симптоматика истерии была бы совершенно непонятна, если бы мы не приняли во внимание, что сексуальная символика охотнее и чаще всего скрывается за наиболее повседневным и заурядным. Несомненную сексуальную подкладку имеет то, что невротические дети не переносят вида крови и сырого мяса, что от яиц и макарон у них бывает рвота, что естественный для человека страх перед змеей достигает у невротика преувеличенного масштаба; всюду, где невроз прибегает к такого рода сокрытиям, он идет по пути, по которому когда-то, в ранние культурные периоды, шло все человечество и о наличии которого свидетельствуют еще и сейчас наш язык, суеверия и обычаи.

Я привожу здесь подробно вышеупомянутое сновидение моей пациентки, в котором выделяю все, имеющее сексуальный смысл. Прекрасное на первый взгляд сновидение совершенно перестало нравиться моей пациентке после его толкования.

Предварительное сновидение: "Она идет в кухню к двум служанкам, и бранит их за то, что они, не могут справиться "с такими пустяками". Она видит в кухне на столе множество всевозможной посуды. Служанки идут за водой, и должны, для этого погрузиться в реку, доходящую до дома или до двора".

Главная часть (ее жизнь): "Ока спускается вниз (высокое происхождение) и перелезает через какие-то странные ограды, или заборы, сплетенные из сучьев в виде небольших квадратов. (Сложный комплекс, объединяющий два места; чердак дома ее отца, где она играла с братом, объектом ее позднейших фантазий, и двор дяди, который часто ее дразнил). Они, в сущности, вовсе не приспособлены для лазания: она все время ищет, куда ей ступить ногой, и радуется, что нигде не цепляется платьем и что имеет все же приличный вид. (Желание, контрастирующее реальному воспоминанию о дядином доме, где она ночью, во сне, часто сбрасывала с себя одеяло и обнажалась). В руках (как у ангела - стебель лилии) у нее большой сук, похожий на целое дерево: он густо усеян красными цветами, ветвист и велик. (невинность, менструация, дама с камелиями) Она думает почему то о цветах вишневого дерева, но нет, цветы похожи на махровые камелии, которые, правда, на деревьях не растут. Во время лазаний у нее сперва один сук, потом два и затем опять один (соответственно нескольким лицам, объектам ее фантазии). Когда она добирается до низу, нижние цветы уже почти все опали. Внизу она видит слугу: у него в руках такой же сук, и он его как бы "чешет", то есть деревяшкой соскабливает густые пучки волос, которыми он порос, точно мхом. Другие рабочие срубили, несколько таких сучьев в саду и выбросили на улицу, где они и лежат; прохожие забирают их с собой. Она спрашивает, можно ли ей взять такой сук. В саду стоит молодой человек (совершенно незнакомый ей, чужой); она подходит к нему и спрашивает, как пересадить такие сучья в ее собственный сад. (Сук, сучок издавна служит символом пениса). Он обнимает ее, но она сопротивляется и спрашивает его, какое право имеет он так с ней поступать. Он говорит, что он вполне вправе, что это дозволено. (Относится к предосторожностям в брачной жизни). Он заявляет ей о готовности пойти с ней в другой сад, чтобы показать ей, как нужно пересаживать, и говорит ей что-то, чего она толком не понимает: мне и так недостает трех метров (впоследствии она говорит: квадратных метров) или трех клафтеров земли. Ей кажется, будто он потребует у нее награды за любезность, будто он намерен вознаградить себя в ее саду или же обойти закон, извлечь для себя выгоду, не нанося ей ущерба. Показывает ли он ей потом что-нибудь, она не знает".

Я должен упомянуть еще об одном круге представлений, который как в сновидениях, так и в неврозе весьма часто служит для сокрытия сексуального содержания. Я разумею здесь "перемену квартиры": "менять квартиру" замещается с легкостью на "менять платье", то есть приводить к кругу представлений об "одежде".

У меня материал для иллюстрации этого положения имеется в изобилии, но сообщение его завлекло бы нас слишком в глубь исследования невроза. Все вышеизложенное приводят нас к заключению, что сновидение не предполагает никакой особой символизирующей деятельности души, а пользуется символикой, имеющейся уже в готовом виде в бессознательном мышлении, так как она ввиду своей изобразительности, а зачастую и благодаря свободе от цензуры наиболее соответствует требованиям образования сновидений.

д) Примеры. Счет и речь в сновидении. Прежде чем перейти к установлению четвертого момента, обусловливающего образование сновидений, я считаю нужным привести несколько примеров из своей коллекции, которые могут отчасти осветить совместное воздействие трех уже нам знакомых моментов, отчасти же привести доказательства в пользу выставленных нами положений или же вывести из них естественные последствия. В предшествующем исследовании мне было довольно трудно подкреплять свои выводы примерами. Примеры в пользу отдельных положений доказательны лишь в связи с исчерпывающим толкованием сновидений; вырванные из общей связи, они утрачивают свою красоту, а более или менее исчерпывающее толкование настолько всегда обширно, что теряются нити изложения, иллюстрацией которого оно служит. Этот технический мотив должен послужить оправданием тому, что я обращу сейчас внимание читателя на то, что объединяется между собой лишь своей связью с текстом предшествующего изложения.

Прежде всего несколько примеров своеобразных или необычных способов выражения в сновидениях.

Сновидение одной дамы: "Яа лестнице стоит служанка и моет окно. В руках у нее шимпанзе и горилла. Она бросает животных на спящую. Шимпанзе ластится к ней; это очень противно".

&го сновидение достигло своей цели при помощи чрезвычайно простого средства, взяв в буквальном смысле общеупотребительный оборот речи и в этой форме изобразив его. "Обезьяна" и вообще названия животных - ругательства, и ситуация сновидения означает не что иное, как ^кидаться бранными словами" (по-немецки общеупотребительное выражение: "mit Schimpfworten um sich werfen").

Аналогично поступает и другое сновидение: "Женщина с ребенком на руках; голова у ребенка от рождения странная, уродливой формы. Врач говорит, что форму головы можно исправить, но что это повредит мозг. Она думает: это ведь мальчик, для него это уже не такая беда".

Сновидение это содержит пластическое изображение абстрактного понятия "Kindereindriicke", слышанного пациенткой во время анализа. (Тут непереводимая игра слов: Kindereindriicke - впечатления детства, слово Eindrucke одного корня с Druck, eingednickt - давление, вдавленный. - Прим. пер.)

В некоторых случаях разговорная речь облегчает сновидению изображение мыслей, располагая целым рядом слов, которые первоначально понимались обратно и конкретно, сейчас же употребляются в переносном, абстрактном смысле. Сновидению достаточно лишь вернуть словам их прежнее значение. Кому-нибудь снится, например, что его брат сидит в ящике (Kasten); при толковании ящик легко заменяется шкафом (Schrank), и мысль, лежащая в основе сновидения, гласит, что этот брат должен "sich einschranken". (Опять непереводимая игра слов:

"sich einschranken" - ограничивать себя, быть скромным - одного корня со словом "Schrank" - шкаф. - Прим. пер.)

Было бы чрезвычайно интересно собрать воедино эти способы выражения и расположить их по принципам, лежащим в их основе. Некоторые из этих способов положительно остроумны. Испытываешь впечатление, будто самому никогда не удалось бы раскрыть истинный смысл, если бы грезящий сам не дал разъяснения.

1. Одному человеку снится, что спрашивают его имя, но он его не может припомнить. Он сам говорит, что это значит: Es fallt mir nicht im Traume ein - мне и во сне это не снилось. (Только буквальный перевод немецкого выражения может быть поставлен в связь со сновидением: "Мне и во сне не пришло в голову". - Прим. пер.)

2. Одна пациентка сообщает сновидение, в котором все действующие лица необычайно высокого роста. Это значит, говорит она, что речь идет о каком-либо эпизоде моего раннего детства, так как тогда все взрослые казались мне, разумеется, страшно высокими. Сама она в сновидении не участвует.

Перенесение в сферу детства в других сновидениях изображается еще и иначе, при помощи замещения временной отдаленности пространственной. Лица и ландшафты представляются видимыми издалека, точно в конце длинной дороги или словно рассматриваемые в перевернутый бинокль.

3. Субъекту, склонному в бодрствующем состоянии к абстрактным формам выражения, приснилось однажды, что он стоит на перроне в ожидании прихода поезда. Неожиданно, однако, картина меняется: не поезд приближается к перрону, а, наоборот, перрон двигается к поезду. Эта деталь не что иное, как указание на то, что в содержании сновидения "переворачиванию" должно быть подвергнуто нечто другое. Анализ этого сновидения приводит к воспоминаниям о детской книжке с картинками, на которых были изображены люди, ходящие вверх ногами.

4. Тот же субъект сообщает еще одно сновидение, по технике своей напоминающее ребус. Его дядя целует его в автомобиле. Субъект сам дает толкование, которое мне никогда бы не пришло в голову: это значит автоэротизм.

Сновидение при помощи самых отдаленных ассоциаций оперирует иногда даже с таким тяжеловесным материалом, как собственные имена. Мне снится однажды, что я по указанию моего учителя изготовляю какой-то препарат и мне приходится иметь дело с серебряной фольгой. (Подробнее об этом сновидении ниже.) Толкование показывает следующее: "Stanniol" (фольга) напоминает мне имя ученого Stannius'a, перу которого принадлежит известное исследование о нервной системе у рыб. Первой научной задачей, заданной мне учителем, было действительно описание нервной системы одного вида рыб.

Я не могу отказаться от сообщения еще одного сновидения с довольно своеобразным содержанием, которое интересно как детское сновидение и которое чрезвычайно легко поддается анализу. Одна дама сообщает: я помню, что в детстве мне часто снилось, будто бы я ношу на голове заостренную шапку из бумаги. Такую шапку мне часто надевали за обедом, чтобы я не могла заглядывать в тарелки других детей, сколько они получили вкусного кушанья. Так как я слышала, что Бог всевидящ, то мое сновидение означает, что и я знаю все, несмотря на надетую на меня шапку из бумаги.

В чем заключается деятельность сновидения и как обращается оно со своим материалом, мыслями, можно чрезвычайно наглядно видеть на цифрах и арифметических выкладках, нередко встречающихся в сновидениях.

I. Из сновидения одной дамы незадолго до окончания лечения: Юна собирается за что-то заплатить; дочь вынимает у нее из кошелька 3 гульд. 65 кр., но она говорит: что ты делаешь? Ведь это стоит всего 21 кр."

Этот отрывок сновидения стал мне понятен, благодаря знакомству с условиями ее жизни, без всякого разъяснения с ее стороны. Дама эта была приезжая; она поместила свою дочь в один из венских пансионов и могла лечиться у меня лишь до тех пор, пока дочь будет в Вене. Через три недели у дочери кончались занятия, а вместе с ними должно было закончиться и лечение. Накануне сновидения начальница пансиона уговаривала ее оставить девочку еще на год. Про себя она придала этому разговору тот смысл, что вместе с тем она сумеет продлить на год и лечение. Непосредственно сюда относится и сновидение, так как в году 365 дней, а в трех неделях, оставшихся до конца занятий и лечения, 21 день. Цифры, означавшие в мыслях время, относятся в сновидении к деньгам: не подлежит сомнению, что это превращение имеет свой глубокий смысл в связи с поговоркой "время - деньги", 365 крейцеров = 3 гульденам 65 крейцерам. Незначительность этих сумм представляет собою вполне очевидное осуществление желания; желание преуменьшило стоимость лечения и пребывания дочери в пансионе.

II. Более сложную связь обнаруживают цифры в другом сновидении. Одна молодая дама, которая, однако, уже замужем, узнает, что ее знакомая, Элиза Л., ее ровесница, только что обручилась. Вслед за этим ей снится: "Она сидит с мужем в театре, одна сторона партера совершенно пустая. Муж рассказывает ей, что с ними вместе хотели пойти Элиза Л. и ее жених, но что они достали только плохие места, 3 по 1 гул. 50 кр.; таких мест они, конечно, брать не захотели. Она отвечает, что особой беды им бы от этого не было".

Откуда эти 1 гул. 50 крЛ Из довольно индифферентного впечатления предыдущего дня. Ее невестка получила от своего мужа в подарок 150 гул. и поторопилась поскорее их истратить, купив себе какое-то украшение. Заметим себе, что 150 гул. в 100 раз больше 1 гул. 50 кр. Откуда же цифра 3, три места? Ее можно сопоставить лишь с тем, что Элиза Л. моложе ее на три месяца. Толкованию сновидения помогает затем та его деталь, что одна сторона партера в театре пустая. Это точное воспроизведение незначительного эпизода, давшего ее мужу повод ее подразнить. Дело в том, что ей очень хотелось попасть на один спектакль, и она запаслась билетами за несколько дней, за что и заплатила за них несколько больше. Когда они затем явились в театр, то увидели, что добрая половина мест не занята. Ей вовсе не нужно было так торопиться.

Постараюсь заменить теперь сновидение мыслями, скрывающимися за ним: " Как бессмысленно было выходить рано замуж. Мне нечего было так торопиться; на примере Элизы Л. я вижу, что я всегда нашла бы себе мужа, и, пожалуй, в сто раз лучше (мужа, украшение), если бы только подождала (в противоположность поспешности невестки). Грех таких мужей я бы купила за деньги (приданое)!" Мы видим, таким образом, что в этом сновидении числа в значительно большей степени сохранили свое значение и внутреннюю связь, чем в предыдущем. Между тем процессы превращения и искажения были здесь значительно сложнее, что объясняется тем, что мыслям до своего изображения пришлось преодолеть значительную долю внутрипсихического сопротивления. Не забудем и того, что в этом сновидении содержится абсурдный элемент: двое людей хотят купить себе 3 билета. Мы разъясним эту абсурдность, если заметим, что эта деталь содержания сновидения изображает наиболее рельефную мысль: "Как бессмысленно было так рано выходить замуж! Число 3, характеризующее сравнение двух лиц (3 месяца разницы в возрасте), чрезвычайно искусно было использовано сновидением для создания необходимого ему абсурда. Уменьшение реальных 150 гул. до 1 гул. 50 кр. соответствует ничтожной доле уважения к мужу (или оценке купленного невесткой украшения) в подавленных мыслях грезившей.

III. Следующее сновидение дает нам наглядный пример арифметических способностей сновидения. Одному господину снится: Юн сидит у Б. (своих близких знакомых) и говорит: "Как бессмысленно, что вы не выдали за меня Малли". - Вслед за этим он спрашивает девушку: "Сколько вам лет?" - Она отвечает:

"Я родилась в 1882 году". - "Ах, так вам 28 лет".#page#

Так как сновидение относится к 1898 году, то ясно, что счет неверен; математические способности грезящего оставляли бы желать большего, если бы ошибка его не разъяснилась совершенно иначе. Мой пациент из числа тех, кто не пропускает равнодушно ни одной женщины. Во время его визитов ко мне в течение нескольких месяцев его очередь была всегда за одной молодой дамой; он интересовался ею и спрашивал меня о ней. Ей-то он и давал на вид 28 лет. Таково вполне вероятное объяснение арифметической ошибки, допущенной им в сновидении. 1882 год - год его женитьбы.

IV. Еще одно "математическое" сновидение, отличающееся чрезвычайно прозрачным детерминированием, сообщено мне вместе с его толкованием г. Б. Даттнером.

"Моему хозяину, Шутцману, снится, что он стоит на посту. К нему подходит инспектор, на воротнике мундира которого имеется цифра 2262 или 2226, во всяком случае, в этой цифре несколько двоек. Разложение числа 2262 при передаче сновидения указывает на то, что составные его части имеют каждая свое особое значение. Грезивший вспоминает, что вчера вместе с коллегами он беседовал о продолжительности их службы. Поводом к разговору послужил их бывший инспектор, вышедший на 62-м году в отставку с полной пенсией. Сам он служит 22 года и ему остается 2 года и 2 мес. до получения 90 % пенсии. Сновидение содержит осуществление его желания получить чин инспектора. Начальник с цифрой 2262 - он сам, он отслужил 2 года и 2 мес. и теперь, как его 62-летний инспектор, может выйти в отставку с полной пенсией".

Сопоставив эти и аналогичные (см. ниже) примеры, мы имеем основание сказать: сновидение не занимается математическими выкладками, оно не считает - ни правильно, ни неправильно; оно располагает лишь в форме арифметических действий числа, которые имеются в мыслях, скрывающихся за ним, и могут служить намеками и указаниями на неподдающийся изображению материал. Оно пользуется при этом числами, как материалом для осуществления своих намерений точно таким же образом, как всеми другими представлениями, как собственными именами и даже диалогами.

Сновидение не может создавать новых диалогов, поскольку последние встречаются в сновидениях, безразлично, осмысленных или абсурдных, анализ всякий раз показывает нам, что сновидение заимствует из мыслей, скрывающихся за ним, лишь отрывки действительно бывших или слышанных разговоров и поступает с ними по своему произволу. Оно не только вырывает их из общей связи, дробит на более мелкие части, берет одну часть и отстраняет другую, но и создает новые соединения их, так что на первый взгляд вполне связный диалог в сновидении распадается при анализе на три-четыре отрывка. При этом преобразовании сновидение часто отбрасывает смысл, который имели слова в мыслях, лежащих в его основе, и придает им совершенно другой; при более близком рассмотрении диалога в сновидении можно различить ясные, отчетливые отрывки, которые служат для связи, и, по всей вероятности, были заполнены, все равно как при чтении мы заполняем пропущенные слоги или буквы. Диалог в сновидении имеет структуру брекчии, в которой крупные обломки различного материала связуются окаменевшей промежуточной массой.

Вполне справедливо это, впрочем, лишь по отношению к тем разговорам в сновидении, которые носят известный чувственный характер диалога и описываются именно как "разговоры". Другие же, с которыми не связано ощущение "сказанного" или "слышанного" (которые не сопровождаются акустическими или моторными ощущениями в сновидении), представляют собой попросту мысли, содержащиеся в нашем бодрствующем мышлении и переходящие в неизмененном виде во многие сновидения. Для индифферентного разговорного материала в сновидении обильным источником служит, по-видимому, также и чтение; проследить это, однако, довольно трудно. Все, однако, имеющее в сновидении вполне отчетливые формы речи, диалога, разговора, поддается сведению к реальной, произнесенной или слышанной речи.

С примерами этого мы уже сталкивались при анализе сновидений, сообщенных нами по другим поводам. Так, в "невинном" сновидении о покупке на базаре, в котором фраза "Этого нет больше" служит для отождествления с мясником, между тем как отрывок другой фразы "Этого я не знаю и не возьму!" - выполняет задачу придания сновидению "невинного" характера. Грезившая накануне ответила кухарке, на какую-то дерзость с ее стороны: этого я не знаю, - ведите себя прилично - и перенесла из этой фразы в сновидение первую индифферентную часть, чтобы намекнуть ею на последующую, которая хотя и вполне соответствовала фантазии, лежавшей в основе сновидения, но тотчас же разоблачила бы ее.

Вот еще один пример, вместо целого ряда, которые дали бы все равно тождественные результаты.

"Большой двор, на котором сжигаются трупы. Он говорит: "Я уйду, я не могу на это смотреть". (Эта фраза запомнилась неотчетливо). Вслед за этим он встречает двух мальчиков из мясной лавки и спрашивает: "Ну что, было вкусно?" - Один отвечает: "Ну, не особенно. Как будто это было человеческое мясо.

Невинный повод к этому сновидению следующий. Накануне вечером после ужина он вместе с женой был в гостях у своих симпатичных, но очень нечистоплотных ("неаппетитных") соседей. Гостеприимная хозяйка сидела как раз за ужином и стала настаивать, чтобы он тоже что-нибудь скушал. Он отказывался, он уже сыт. "Ах, идите, немножко вы можете съесть!" Он должен был попробовать блюдо и из вежливости похвалил его: "Ах, как вкусно!" Оставшись наедине с женой, он стал возмущаться навязчивостью соседки, а также и тем, что блюдо было очень невкусно. "Я не могу этого видеть" - фраза чрезвычайно смутная и в сновидении представляет собою попросту мысль, относящуюся к внешности надоедливой хозяйки.

Более поучителен анализ другого сновидения, которое я сообщаю здесь ввиду чрезвычайно отчетливого разговора, образующего его центральный пункт, но которое я подвергну детальному толкованию лишь при выяснении роли аффектов в сновидении.

Мне снится очень отчетливо: "Я отправляюсь ночью в лабораторию проф. Брюкке и в ответ на легкий стук открываю дверь (покойному) профессору Флейшлю, который входит с несколькими незнакомыми мне людьми и, сказав что-то, садится за свой стол".

За этим сновидением непосредственно последовало другое: "Мой друг Ф. приехал случайно в июле в Вену; я встречаю его на улице вместе с моим (покойным) другом П. и иду с ними куда-то, где они садятся за маленький столик друг против друга; я же сижу посредине за узкой сторонкой столика. Ф. рассказывает о своей сестре и говорит: "Через три четверти часа ее не стало". - и потом добавляет что-то вроде: "Вот предел". Так как П. его понимает, то Ф. обращается ко мне и спрашивает, что именно рассказал о нем П. В ответ на это я, охваченный каким-то странным аффектом, хочу сказать Ф., что П. (не может знать ничего, потому что его вообще) нет в живых. Но говорю, сам замечая свою ошибку: "Non vixit". Я смотрю при этом пристально на П.; он бледнеет, глаза становятся болезненно синими, наконец он исчезает. Я бесконечно рад этому и понимаю, что и Эрнст Флейшлъ был лишь видением; мне кажется вполне возможным, что такое лицо существует лишь до тех пор, пока этого хочешь; и что оно может быть устранено произвольным желанием другого".

Это любопытное сновидение содержит в себе чрезвычайно загадочные черты: критику во время сновидения;

то, что я сам замечаю свою ошибку, говоря вместо "поп vivit" - "поп vixit"102; непосредственное общение с умершими - я сам сознаю в сновидении, что их нет в живых; абсурдность конечного вывода и, наконец, чувство удовлетворения, которое вызывает во мне последний. Мне очень хотелось бы сообщить разгадку всех этих таинственных элементов. Я не могу, однако, этого сделать, хотя в сновидении и делаю это, и в жертву своему честолюбию принести память столь дорогих мне людей. Всякая маскировка показала бы, однако, действительный смысл этого сновидения. Поэтому я ограничусь сперва здесь, а потом и впоследствии истолкованием лишь отдельных элементов сновидения.

Центром сновидения служит та сцена, когда я своим взглядом уничтожаю своего друга П. Его глаза отливают при этом какой-то странной, жуткой синевой; потом он исчезает. Эта сцена представляет собою весьма отчетливую копию пережитого мною в действительности. Я был демонстратором в физиологическом институте и должен был являться туда рано утром к началу занятий. Узнав, что я несколько раз опоздал в лабораторию, Брюкке явился туда пунктуально и подождал меня. Когда я явился, он холодно и строго прочел мне нотацию. Дело не в словах, а в том взгляде, с которым были обращены на меня его страшные синие глаза и пред которым я "стушевался" - исчез, как в сновидении П., с которым я поменялся ролями. Кто помнит изумительные глаза великого ученого, силу которых он сохранил до глубокой старости, и кто видел его когда-нибудь раздраженным, тот легко поймет чувство, охватившее меня, молодого человека.

Мне долго не удавалось, однако, выяснить происхождение моей фразы "Non vixit", которою я в сновидении свершаю свое правосудие; наконец, я понял, что два эти слова были потому так отчетливы в сновидении, что я их в действительности не говорил и не слышал, а видел. Тут я тотчас же вспомнил, откуда они. На пьедестале памятника императору Иосифу в Гофбур-ге высечены прекрасные слова:

"Saluti patriae vixit поп diu sed totus"'03

Из этой надписи я взял то, что соответствовало враждебному элементу в мыслях, скрывавшихся за моим сновидением, и что должно было означать: ему нечего говорить, его нет в живых. Тут я вспомнил, что все это приснилось мне несколько дней спустя после открытия памятника Флейшлю в университетском парке; после открытия я осматривал там же памятник Брюкке и (бессознательно) пожалел, по всей вероятности, о том, что мой высокоодаренный и всей душой преданный науке друг П. благодаря своей преждевременной кончине утратил право на такой же памятник. Такой памятник я воздвиг ему в сновидении; моего друга П. звали Иосифом. Еще одна любопытная деталь: в ответ на упреки Брюкке я стал оправдываться, что мне очень далеко приходится ходить - с улицы императора Иосифа на Верингерштрассе.

По правилам толкования сновидения я все еще не имею основания заменять нужное "nora uiuit" фразой "поп vixit", сохранившейся в моем воспоминании о памятнике императору Иосифу. Эта замена была вызвана, очевидно, под влиянием другого элемента мыслей, скрывающихся за сновидением. Что-то заставляет меня обратить внимание на то, что в сновидении я питаю к своему другу П. одновременно и враждебное, и дружелюбное чувство; первое проходит в сновидении поверхностно, второе же в скрытом виде, но оба находят свое выражение в словах: поп vixit. За то, что он оказал услуги науке, я воздвигаю ему памятник; но за то, что он возымел злое желание (выраженное в конце сновидения), я уничтожаю его. Я образовал тут своеобразно звучащую фразу; не подлежит никакому сомнению, что я руководствовался при этом каким-нибудь примером. Где же встречается, однако, аналогичная антитеза, аналогичное скрещивание двух противоположных чувств по отношению к одному и тому же лицу, чувств, которые оба претендуют на свою обоснованность и все же при этом не хотят мешать друг другу? В единственном месте, навсегда запечатлевающемся в памяти читателя: в оправдательной речи Брута в "Юлии Цезаре" Шекспира: "Цезарь любил меня, и я его оплакиваю; он был удачлив, и я радовался этому; за доблести я чтил его; но он был властолюбив, и я убил его" (Пер. М. Зенкевича). Разве не видим мы тут антитезы, аналогичной той, которую мы раскрыли в мыслях, лежащих в основе моего сновидения? Таким образом, я играю в последнем роль Брута. Вот только если бы найти в содержании сновидения еще какой-либо доказательный след этого странного сопоставления! Мне кажется, я имею право высказать следующее предположение: мой друг Ф. приезжает в июле. Эта деталь не имеет никакого соответствия в действительности. Мой друг, насколько мне известно, никогда в июле в Вене не был. Но месяц июль назван по имени Юлия Цезаря и может служить поэтому с полным основанием связующим звеном с мыслью, что я играю роль Брута.

Как это ни странно, но я действительно однажды играл роль Брута. Вместе с моим племянником, мальчиком всего на год моложе меня, я в возрасте 14 лет разыграл сцену между Брутом и Цезарем. Племянник этот приехал к нам в то время из Англии. Он воскресил в моей памяти игры нашего раннего детства. До трех лет мы были с ним неразлучны, любили друг друга, и эта дружба оказала свое несомненное влияние, как мне пришлось уже раз упоминать, на все мои позднейшие отношения к сверстникам. Мой племянник Джон претерпел с тех пор много перевоплощений, которые воскрешали то ту, то другую сторону его существа, неизгладимо запечатлевшегося в моей бессознательной памяти. По всей вероятности, он нередко злоупотреблял нашей дружбой, а я со своей стороны тоже отваживался восставать против своего тирана, так как мне часто потом рассказывали, что на вопрос отца - его деда: "Почему ты поколотил Джона?", - я ответил: "Я поколотил его, потому что он меня поколотил" (Ср. нем. пер.) ("Ich habe ihn geachlagt, weil er mich geschlagt hat"); этот эпизод детства и объясняет замену поп vivit фразой поп vixit, так как на языке детей "schlagen" означает "wichsen"; сновидение очень охотно использует такие сопоставления. Враждебное чувство к другу П., столь мало обоснованное в действительности, несомненно допускает сведение к моим сложным детским отношениям к Джону.

Как я заметил уже выше, мне придется еще раз вернуться к этому сновидению.

e) Абсурдные сновидения. Интеллектуальная деятельность в сновидении. При толковании сновидений мы так часто наталкивались на абсурдные элементы в их содержании, что я считаю нецелесообразным откладывать дольше обсуждение того, откуда проистекают эти элементы и что они означают. Предварительно я напомню лишь то, что абсурдность сновидений давала в руки противников толкования их главный аргумент в пользу того, что сновидение есть не что иное, как бессмысленный продукт пониженной и рассеянной душевной деятельности.

Я привожу несколько примеров, в которых абсурдность содержания сновидений лишь мнимая: при более глубоком проникновении в смысл она тотчас же исчезает. Это несколько сновидений, трактующих, на первый взгляд случайно, об умершем отце.

I. Сновидение пациента, шесть лет назад потерявшего отца.

"С отцом случилось большое несчастье. Он ехал по железной дороге, поезд сошел с рельсов, сидения купе сдвинулись и сдавили ему голову. Он видит его затем в постели: над левой бровью у него вертикальная рана. Он удивляется, что с отцом случилось несчастье (ведь он уже умер, как добавляет он при рассказе). Глаза у него ясные".

По господствующему воззрению это сновидение следовало бы истолковать следующим образом: рисуя несчастье, случившееся с отцом, грезящий позабыл, что отец уже несколько лет тому назад умер; в дальнейшем ходе сновидения это воспоминание, однако, пробуждается и способствует тому, что он сам удивляется своему сновидению. Анализ между тем показывает, что такое объяснение прежде всего излишне. Грезящий заказал недавно скульптору бюст отца. С бюстом и "произошло несчастье" (немецкое выражение "verungliickt" подходит и сюда): он ему не понравился. Скульптор никогда не видал его отца и работал по фотографии. Накануне сновидения почтительный сын послал в ателье старого слугу их семьи, чтобы и тот высказал свое мнение относительно бюста: сыну казалось, что последний слишком узок в поперечнике от виска к виску. Далее следуют воспоминания, которые способствовали конструированию сновидения. Отец имел привычку, будучи удручен заботами или семейными неприятностями, прижимать обе руки к вискам, словно желая сжать голову, которая, казалось ему, распухала. Будучи четырехлетним ребенком, пациент мой был свидетелем того, как выстрел из случайно заряженного пистолета омрачил глаза отца ("глаза у него ясные"). На том месте, где в сновидении пациент видел рану, у отца появлялась глубокая морщина, когда он задумывался или грустил. То, что эта морщина заменена в сновидении раной, указывает на второй мотив сновидения. Пациент мой фотографировал свою маленькую девочку; проявив пластинку, он нечаянно уронил ее на пол, она разбилась, и трещина прошла как раз по лбу малютки. Он не мог отделаться при этом от суеверного страха, так как помнил, что накануне смерти матери он разбил фотографическую пластинку с ее изображением.

Абсурдность этого сновидения является, таким образом, лишь результатом недостаточной точности нашей речи, не отличающей бюста от фотографии человека. Мы все привыкли говорить: разве отец не похож? Мнимая абсурдность сновидения была, правда, в данном случае легко устранима.

II. Второй аналогичный пример из моих собственных сновидений (я потерял отца в 1896 году):

Отец после смерти играет видную роль в Венгрии, он способствует политическому объединению мадьяр, я смутно вижу следующую маленькую картину, много народу, как в парламенте; мой отец стоит на одном или на двух стульях, вокруг него толпа. Я припоминаю, что на смертном одре он был похож на Гарибальди, и радуюсь, что это предзнаменование сбылось".

Это в достаточной мере абсурдно. Мне это приснилось в то время, когда благодаря парламентской обструкции в Венгрии вспыхнули серьезные беспорядки. Неважный, на первый взгляд, факт, что сцена, представшая предо мной в сновидении, состояла из мелких картин, имеет важное значение. Обычно сновидение, изображая наши мысли, оперирует зрительными образами, которые производят впечатление натуральной величины; мое сновидение представляет собою, однако, репродукцию одной из гравюр из иллюстрированной истории Австрии, изображающей Марию Терезию в парламенте в Пресбурге - знаменитую сцену: "Moriamur pro rege nostro" 104. Я не помню, у какого автора сообщается сновидение, кишащее невероятно мелкими фигурами: в качестве источника его указывается одна из гравюр Жана Калло, обратившая накануне внимание грезящего. Эта гравюра содержит тоже множество мелких фигур; часть их изображает ужасы 30-летней войны. Как там Мария Терезия, так в моем сновидении отец окружен толпой; он стоит, однако, на одном или двух стульях (как Stuhlrichter - член тайного суда). Он способствовал объединению мадьяр, здесь связующим звеном служит оборот речи: "Wir werden keinen Richter brauchen" - "нам не нужен судья". То, что он на смертном одре был похож на Гарибальди, нам действительно тогда бросилось в глаза.

У него обнаружилось посмертное повышение температуры, щеки его покрылись румянцем.

"Посмертное" повышение температуры соответствует словам " после смерти" в сновидении. Самым мучительным его недугом в последнее время был полный паралич кишок (обструкция). С последним связаны всякого рода "грязные" мысли. Один из моих сверстников, еще мальчиком потерявший отца (как раз по этому поводу мы с ним и сблизились), рассказывал мне однажды в ироническом тоне про горе одной своей родственницы: отец ее умер на улице, его принесли домой и когда труп раздели, то увидели, что в момент смерти или после нее произошло испражнение (по нем. Stuhlentleerung). Дочь была так расстроена этим, что этот эпизод омрачил ее память об отце. Здесь мы подошли уже вплотную к желанию, воплощающемуся в моем сновидении. Остаться для детей после смерти чистым и великим - разве не каждый из нас этого хочет? К чему же сводится абсурдность сновидения?

Ее видимость проявилась лишь потому, что в сновидении правдиво изображается вполне допустимый оборот речи, обычно не возбуждающий в нас представления абсурдности. То обстоятельство, что в сновидениях чрезвычайно часто фигурируют умершие лица, говорят с нами и действуют, вызывало уже давно недоумение и порождало самые странные толкования, нередко вполне освещающие наше непонимание сновидений. Между тем разъяснение таких сновидений не представляет никаких трудностей. Нам очень часто приходится думать: если бы был жив наш отец, что бы он на это сказал? Это "если" сновидение может, однако, выразить лишь в форме наличия данной ситуации. Так, например, молодому человеку, которому дед оставил большое наследство, снится, что дед жив и упрекает его в чрезмерной расточительности. То, что кажется нам протестом против сновидения, ссылка на то, что человек этот уже умер, является в действительности лишь утешением: покойному не пришлось пережить этого, или же удовлетворением: он уже ничего не может сказать нам. Другой род абсурдностей, встречающихся в сновидениях о покойных близких людях, выражает не иронию и насмешку, а служит одним из видов категорического протеста против изображения оттесненной мысли, которую хочешь представить в ее полной нелепости. Такие сновидения поддаются толкованию лишь при учитывании того обстоятельства, что сновидение не делает никакого различия между желаемым и реальным. Так, например, одному господину, который ухаживал за отцом во время его болезни и тяжело страдал от его смерти, некоторое время спустя приснилась следующая бессмыслица:

"0тец снова жив и говорит с ним, как обычно; но в то же время он все-таки умер и только не знает".

Сновидение это станет понятным, если слова "он все-таки умер" дополнить словами "вследствие желания грезящего", а после "только не знает" добавить "что у грезящего было такое желание". Сын во время болезни отца не раз желал отцу смерти, т.е, испытывал вполне благородное желание, чтобы смерть положила конец мучениям любимого человеке. В скорби после его смерти даже это сострадание дало пищу бессознательным самоупрекам, точно он своим желанием действительно сократил дни покойного. Благодаря пробуждению детского чувства к отцу стало возможным изобразить это желание в сновидении, но вследствие столь резкой противоположности между возбудителем сновидения и мыслями предыдущих дней сновидение и должно было неминуемо облечься в форму абсурдности (Ср. "Два принципа психических процессов", lahrbuch Bleuler - Freud, III, I. 1911).

III. В настоящем примере я имею возможность застигнуть сновидение на том, как оно умышленно фабрикует абсурдность, к наличию которой материал не дает ни малейшего повода. Пример этот относится к сновидению, внушенному мне встречей с графом Туном во время моей вакационной поездки. "Я" еду на извозчике и велю ему ехать на вокзал. "По железнодорожному пути я, конечно, с вами не поеду", - говорю я в ответ на его замечание, что он устал; при этом, однако, мне кажется, будто я проехал с ним часть пути, по которому едут обычно в поезде".

Относительно этой запутанной и нелепой истории анализ дает следующее разъяснение. В тот день я нанял извозчика, который должен был отвезти меня на одну из отдаленных улиц Дорнбаха. Он, однако, дороги не знал, но мне этого не сказал; наконец я это заметил и показал ему дорогу, причем не удержался от нескольких иронических замечаний по его адресу. От этого кучера одна нить мыслей отходит к аристократии, но этого я коснусь ниже. Пока же ограничусь указанием на то, что нам, буржуазному плебсу, аристократия часто бросается в глаза тем, что она охотно занимает место "кучера". Граф Тун тоже ведь правит государственной колесницей Австрии. Следующая фраза в сновидении относится к моему брату, которого я отождествляю таким образом с извозчиком. Я отказался поехать с ним вместе в этом году в Италию ("по железнодорожному пути я с вами не поеду"); этот отказ был вызван его вечными жалобами на то, что он, путешествуя со мной, устает (это вошло в сновидение в неизмененном виде), так как я нигде не живу подолгу. В день моего отъезда брат проводил меня до вокзала, но по дороге (мы отправились на вокзал на трамвае) слез, чтобы направиться прямо в Пукерсдорф. Я сказал ему, что он может проехать со мной еще немного и поехать в Пукерсдорф не на трамвае, а по Западной железной дороге. Это отразилось в сновидении таким образом, что я проезжаю в экипаже часть пути, по которому едут обычно в поезде. В действительности дело обстояло как раз наоборот; я сказал своему брату, что он может проехать со мной в поезде ту часть пути, по которой хочет ехать на трамвае. Все искажение в сновидении сводится лишь к тому, что я вместо "трамвая" вижу "экипаж", что помимо этого способствует еще моему отождествлению брата с кучером. Вслед за этим в сновидении имеется, однако, абсурд, который представляется на первый взгляд чрезвычайно загадочным и противоречит моей только что сказанной фразе "по железнодорожному пути я с вами не поеду". Так как, однако, мне вообще не нужно смешивать трамвай с извозчиком, то я, по-видимому, умышленно создал всю эту загадочную историю.

С какою же целью, однако? Мы узнаем сейчас, какую роль играет в сновидении абсурдность и какие мотивы обусловливают ее допущение или создание. Разрешение загадки в данном случае сводится к следующему. Мне необходима в сновидении какая-нибудь абсурдность и что-либо непонятное в связи со словом "Fahren" (езда), так как в мыслях, скрывающихся за сновидением, имеется одно суждение, требующее изображения. Однажды вечером, незадолго до сновидения, я был в гостях у одной знакомой дамы, выступающей в том же сновидении в роли "привратницы", и услыхал две загадки, которые не мог разрешить. Так как все остальные присутствующие эти загадки знали уже раньше, то я со своими безуспешными попытками разгадать их производил комичное впечатление. Вот эти загадки:

1. Господин повелевает, Кучер - сразу исполняет? Они - в гробах, их нет в живых, Но мы все имеем их.

Вторая загадка в первых двух строках тождественна первой:

2. Господин повелевает, Кучер - сразу исполняет? В колыбельках без помех спят они, но - не у всех.

Разгадка первой: "Vorfahren" - предки; второй:

"Nachkommen" - потомки.

Когда в тот вечер мимо меня с высокомерным видом проехал граф Тун (vorfahren sah) и я невольно вспомнил о Фигаро, который считает заслугой аристократов то, что они дают себе труд родиться на свет, тогда обе загадки были мной использованы для роли промежуточных звеньев в сновидении. Так как "аристократ" легко замещается в сознании "кучером" (см. выше) и так как извозчиков прежде у нас в стране величали "Herr Schwager" ("зятек"), то процесс сгущения мог включить в сновидение и моего брата. Мысль же, бывшая в основе сновидения, гласит: Нелепо гордиться своими предками (Vorfahren). Лучше я сам буду предком. Вследствие этой мысли ("нелепо" и так далее) и появилась нелепость в сновидении.

Итак, сновидение становится абсурдным в том случае, когда в мыслях, скрывающихся за ним, имеется в качестве одного из элементов его содержания суждение:

"Это нелепо", когда вообще одна из бессознательных мыслей грезящего сопровождается критикой и иронией. Абсурдное служит поэтому одним из средств, при помощи которого сновидение изображает противоречие, все равно как преобразование взаимозависимости между мыслями и содержанием сновидения, все равно как использование ощущений моторной связанности. Абсурдность сновидения не следует, однако, переводить простым "не":

она должна воспроизводить склонность мыслей, скрывающихся за сновидением, к иронии, включающей в себя и противоречие. Только с такой целью сновидение дает нечто курьезное, заслуживающее смеха. Оно превращает здесь опять-таки часть скрытого содержания в явную форму.

В сущности говоря, мы имели уже перед собой чрезвычайно доказательный пример такого значения абсурдного сновидения. Истолкованное нами без анализа сновидение об опере Вагнера, которая длится до трех четвертей восьмого утра, об оркестре, дирижер которого стоит наверху на башне, и так далее, выражает, по-видимому, как нелепо все в этом мире! Кто действительно заслуживает, тот ничего не получает, а кому безразлично, у того есть все - грезящая проводит тут, очевидно, параллель между своей судьбой и судьбой своей кузины. То, что все вышеупомянутые примеры абсурдных сновидений были сновидениями об умершем отце, также отнюдь не является случайностью. В этих сновидениях в типической форме имеются в наличии все условия для создания таких сновидений. Авторитет, присущий отцу, рано вызывает критику со стороны ребенка, его строгие требования побуждают ребенка зорко следить за малейшей слабостью отца, но почтительное чувство, сопряженное в нашем мышлении с личностью отца, в особенности после его смерти, обостряет цензуру, которая оттесняет от сознания проявления этой критической работы.

IV. Еще одно абсурдное сновидение об умершем отце. "Я получаю извещение от общинного совета моего родного города с требованием внести плату за содержание в госпитале в 1851 году. Я смеюсь над этим, так как, во-первых, в 1851 году меня не было еще в живых, во-вторых же, мой отец, к которому это могло относиться, уже умер. Однако я иду в соседнюю комнату, где он лежит в постели, и рассказываю ему это. К моему изумлению, он припоминает, что в 1851 году он был сильно пьян и его куда-то отвезли. Это было, когда он работал для Т. "Так ты, значит, и пил? - спрашиваю я. - И вскоре после этого женился?" - Я высчитываю, что я родился в 1856 году;

это представляется мне непосредственно следующим друг за другом".

Та настойчивость, с которой это сновидение обнаруживает свою абсурдность, должна быть истолкована нами в силу вышеупомянутых соображений лишь как признак чрезвычайно ожесточенной и страстной полемики мыслей, скрывающихся за сновидением. С тем большим удивлением, однако, констатируем мы тот факт, что в этом сновидении полемика ведется открыто и что отец является тем лицом, которое служит мишенью иронии. Такая откровенность противоречит, по-видимому, нашему представлению о роли цензуры в деятельности сновидения. Недоразумение разъясняется, однако, тем, что здесь отец служит замещением другого лица, между тем как спор ведется с другим, на которое в сновидении имеется лишь одно указание. В то время как вообще сновидение трактует о неприязненном чувстве по отношению к другим лицам, за которыми скрывается отец, здесь дело обстоит как раз наоборот: отец становится здесь ширмой для других, и сновидение может потому так откровенно и беззастенчиво обращаться с его неприкосновенной работой, что при этом доминирующую роль играет сознание, что в действительности речь идет вовсе не о нем. Это положение вещей явствует из мотивов сновидения. Оно последовало вскоре после того, как я услышал, что мой старший коллега, мнение которого считается непогрешимым, высказался с возмущением и удивлением по поводу того, что один из моих пациентов пользуется моим психоаналитическим лечением вот уже пятый год подряд. Начало сновидения в весьма прозрачной форме указывает на то, что этот коллега одно время принял на себя обязанности, которые не мог больше исполнять отец (плата за содержание в госпитале);

когда же наша дружба стала колебаться, на мою долю выпал конфликт ощущений, который в случаях разногласий между сыном и отцом вызывается ролью и прежними заслугами отца. Мысли, скрывающиеся за сновидением, горячо протестуют против упрека в том, что я не подвигаюсь вперед; упрек этот, относящийся вначале к лечению этого пациента, распространяется затем и на другое. Разве он знает кого-нибудь, кто мог бы это сделать быстрее? Разве неизвестно ему, что состояния такого рода обычно считаются неизлечимыми и продолжаются всю жизнь? Что значат какие-нибудь четыре, пять лет по сравнению с целой жизнью, особенно если пациенту само лечение приносит значительное облегчение?

Абсурдный характер этого сновидения отчасти вызывается тем, что в нем сопоставлены без посредствующих переходов отрывки из различных мыслей, лежащих в его основе. Так, например, фраза "Я иду к нему, в соседнюю комнату и так далее" оставляет тему, связанную с предыдущей частью сновидения, и в точности воспроизводит ситуацию, при которой я сообщил отцу о своей помолвке. Цель этой фразы - убедить меня в благородстве, которое проявил отец в той ситуации, в противоположность отношению ко мне других лиц. Я замечаю, что сновидение потому вправе иронизировать над отцом, что в мыслях, лежащих в его основе, он ставится в пример другим. Всякой цензуре присуще то, что о запретных вещах можно скорее говорить неправду, нежели правду. Далее он вспоминает, что был однажды сильно пьян и его куда-то отвезли; здесь уже нет ничего, что в действительности относилось бы к отцу. Скрывающееся за ним лицо - не кто иной, как знаменитый Мейнерт, по стопам которого я последовал и дружелюбное отношение которого ко мне сменилось вскоре открытой враждебностью. Сновидение напоминает мне, во-первых, его собственный рассказ о том, как в молодые годы он пристрастился к опьянению при помощи хлороформа и как ввиду этого должен был лечиться в госпитале, и, во-вторых, мою встречу с ним незадолго до его кончины. Я вел с ним ожесточенный литературный спор по поводу мужской истерии, которую он отрицал; когда я посетил его во время болезни и осведомился о его самочувствии, он стал подробно описывать свои недуги и закончил словами: "Вы знаете, я всегда был одним из нагляднейших примеров мужской истерии". Так, к моему удовлетворению, но, вместе с тем, и к моему удивлению, он согласился с тем, что так долго и так упорно отрицал. То, однако, что я в этой части сновидения замещаю Мейнерта своим отцом, объясняется не аналогией, проводимой мною между ними, а тем лаконическим, но вполне достаточным изображением условного предложения в мыслях, скрывающихся за сновидением, которое в более пространной форме гласит:

"Да, если бы я был сыном профессора или гофрата, я бы, наверное, скорее пошел вперед. В своем сновидении я и делаю отца профессором и гофратом. Наиболее яркая и странная абсурдность сновидения заключается здесь опять-таки в том, что мне 1856 год представляется равнозначащим с 1851 годом, как будто разница в пять лет не имеет никакого значения. Но именно эта-то часть мыслей, скрывающихся за сновидением, и должна найти себе выражение. Четыре, пять лет - это как раз промежуток времени, в течение которого я пользовался поддержкой вышеупомянутого коллеги; в течение этого же времени я был женихом своей невесты и, наконец, в течение этого же времени я заставлял своего пациента ожидать полного исцеления; последнее совпадение носит случайный характер, но тем охотнее используется сновидением. "Что такое пять лет?" - задаются вопросом мысли, скрывающиеся за ним. "Это для меня не время. Передо мной времени еще много, и, подобно тому как осуществилось то, во что вы тоже не верили, осуществляю я и это". Помимо этого, число 51, отделенное от цифры столетия, обусловливается еще и в другом, противоположном смысле; поэтому-то оно и встречается в сновидении несколько раз. 51 год - возраст, наиболее опасный для мужчины: в этом возрасте умерло скоропостижно несколько моих коллег, среди них один, за несколько дней до того назначенный после долгого ожидания профессором.

V. Еще одно абсурдное сновидение, играющее числами. Один мой знакомый господин М. подвергся нападкам со стороны ни более ни менее, как самого Гете;

нападки эти носили, по нашему общему мнению, незаслуженно обидный характер. Господина М. эти нападки, естественно, совершенно убили. Он горько жалуется на них нашим общим знакомым; его поклонение Гете не поколебалось, однако, от этой личной обиды. Я стараюсь выяснить соотношение времени, которое представляется мне невероятным. Гете умер в 1832 году; так как его нападки на М. относятся, понятно, к более раннему периоду, то М. был в то время совсем молодым человеком. Мне думается, что ему было 15 лет. Я не знаю, однако, какой сейчас год и потому все мои расчеты теряются во мраке. Нападки на господина М. содержатся в известном произведении Гете "Природа".

Разъяснить абсурдность этого сновидения не представляет никакого труда. Господин М., с которым мы встречаемся, у одних общих знакомых, попросил меня недавно обследовать его брата, который обнаруживает признаки паралитического умственного расстройства. Его опасения оказались правильными. Во время консультации больной без всякого повода стал упрекать брата в его грехах молодости. Я спросил у больного год его рождения и заставил проделать несколько арифметических вычислений, чтобы констатировать степень ослабления памяти; испытание это он выдержал с грехом пополам. Я понимаю уже, что становлюсь в сновидении на место этого паралитика ("я, не знаю, какой сейчас год"). Остальной материал сновидения относится к другому источнику. Один лично мне знакомый редактор медицинского журнала поместил в последнем в высшей степени резкую, "убийственную" рецензию о последней книжке моего коллеги Ф. в Берлине; рецензия эта принадлежала перу одного молодого и малосведущего врача. Я счел своим долгом вмешаться и обратился к редактору; тот ответил, что крайне сожалеет о происшедшем, но не считает возможным выразить это на страницах журнала. В ответ на это я порвал свои отношения с журналом, но в письме к редактору высказал уверенность, что наши личные отношения от этого нисколько не пострадают. Третьим источником этого сновидения является рассказ одной пациентки о психической болезни ее брата, припадки которого сопровождаются несмолкаемыми криками: "Природа, природа'" Врачи полагают, что эти восклицания объясняются чтением этого прекрасного произведения Гете и свидетельствуют о переутомлении больного его занятиями по натурфилософии. Я предпочел, однако, установить здесь наличие сексуального элемента; мое мнение подтвердилось вскоре тем, что несчастный в припадке бешенства изуродовал себе половые органы. Во время первого припадка больному было 18 лет.

Если я добавлю, что столь резко раскритикованная книга моего приятеля ("Невольно спрашиваешь себя, не лишился ли рассудка автор или ты сам", - выразился про нее другой критик) трактует о значении в жизни соотношений времени, а сводит, между прочим, и продолжительность жизни Гете к одному чрезвычайно важному в биологии числу, то отсюда нетрудно будет вывести заключение, что в сновидении я становлюсь на место своего коллеги. (Я стараюсь выяснить соотношение времени…) Однако я веду себя как паралитик, и сновидение принимает абсурдный характер. Это означает, таким образом, что мысли, лежащие в основе сновидения, говорят иронически: "Разумеется (по-нем. "naturlich" одного корня с "Nature - "природа"), он глупец, сумасшедший, а вы гениальные люди, вы понимаете лучше. Быть может, однако, дело обстоит как раз наоборот?" И вот это "наоборот" и выражено в сновидении в чрезвычайно пластичной форме. Гете нападает на молодого человека - это абсурдно, между тем как молодой человек мог бы напасть сейчас с легкостью на бессмертного Гете, и далее - я произвожу вычисление с года смерти Гете, между тем, как в действительности я осведомился у пациента о годе его рождения.

Я обещал, однако, указывать и на то, что ни одно сновидение не руководствуется иными мотивами, кроме эгоистических. В данном случае мне приходится выяснить, почему я приписываю себе неприятную историю с моим приятелем и становлюсь на его место. Мое мнение в бодрствующем состоянии настроено далеко не так уж определенно. Тут, однако, играет роль следующее: история 18-летнего больного содержит в себе указание на то, что я расхожусь с большинством врачей, утверждая наличие сексуальной этиологии психоневрозов. Я могу сказать себе самому: критика отнесется к тебе так же, как к твоему приятелю, вернее, относится так уже давно. Теперь я по праву могу заменить элемент "он" в мыслях элементом "мы": "Да, вы правы, мы оба глупцы".

На то, что "mea res agitur", указывает мне категорически упоминание об этом небольшом, несравненно прекрасном произведении Гете, так как цитирование этого произведения в одной популярной лекции окончательно толкнуло меня, юного и колеблющегося студента, на изучение естественных наук.

VI. Выше я обещал высказаться относительно еще одного сновидения, в котором не проявляется мое "я", что и оно эгоистично. Я сообщил, что мне снилось однажды, будто профессор М. говорит: "Мой сын, Мион…", - и упомянул о том, что это лишь вступительная часть к Другому сновидению, в котором играл роль и я. Вот это главное сновидение, абсурдное и непонятное словообразование которого требует от нас разъяснения.

"Вследствие каких-то событий в Риме необходимо вывести из города всех детей. Действие происходит у больших античных воротп (Porta romanae Сиене, я знаю, это уже в сновидении). Я сижу у колодца; я очень расстроен, чуть ли не плачу. Какая-то женщина - служанка, монахиня - приводит двух мальчиков и передает их отцу. Отец не я. Старший из этих мальчиков похож на моего старшего сына, лица младшего я не вижу; женщина, приведшая мальчиков, хочет поцеловать его на прощание. У нее большой красный нос. Мальчик целоваться с ней отказывается, но подает ей руку и говорит "Auf Ceseres", а нам обоим (или одному из нас) "Auf Ungeseres". Я смутно понимаю, что в последнем содержится предпочтение".

Сновидение это базируется на целом комплексе мыслей, вызванных виденной мною в театре пьесой "Новое гетто". В мыслях, скрывающихся за сновидением, нетрудно подметить еврейский вопрос и заботу о будущем детей, которым нельзя дать отечества.

"Мы сидели на реках Вавилонских и плакали"105. Сиенна, как Рим, славится своими красивыми колодцами; Рим в своем представлении мне приходится (см. выше) заменять другими мне известными городами. Близ Porta romana в Сиене я увидел большое, ярко освещенное здание и узнал, что это Маникомио, дом для умалишенных. Незадолго до сновидения я слышал, что один мой единоверец-врач должен был оставить свою с трудом полученную должность в казенном доме для умалишенных.

Наше внимание останавливают, однако, слова мальчика "Auf Ceseres", которые он произносит вместо подходящей к ситуации сновидения фразы "Auf Wiederse-hen" (до свидания), и уже совершенно бессмысленное "AufUngeseres".

По сведениям, полученным мной от филологов, "geseres" - древнееврейское слово, производное от глагола "goiser", оно означает "предопределенные судьбою страдания". "Ungeseres" образовано мной самим и потому обращает мое особое внимание. Вначале я недоумеваю. Но заключительная фраза сновидения, говорящая, что в этом слове содержится некоторое предпочтение по сравнению с "geseres", рассеивает мое недоумение. Аналогичное соотношение проводится ведь и между икрой: несоленая ценится дороже соленой ("ugesalzen" и "gesalzen"). Икра в глазах простонародья - "барская прихоть"; в этом содержится шуточное указание на одну служащую в моем доме особу, о которой я думаю, что она, будучи моложе меня, может лучше следить за воспитанием моих детей. С этим согласуется и то, что няня моих детей очень напоминает служанку (или монахиню) в сновидении. Между рядами "gesalzen - ungesalzen" и "Ceseres - Ungeseres" недостает, однако, посредствующего звена. Последнее содержится в ряде "gesauert - ungesnuert" ("заквашенный - незаквашенный"); при исходе из Египта дети Израиля не успели заквасить свое тесто и до сих пор в память об этом едят на Пасху пресный хлеб. Я вспоминаю, что этой Пасхой я вместе с одним своим коллегой из Берлина прогуливался по улицам незнакомого мне Бреславля. Ко мне подошла какая-то девочка и попросила указать ей одну улицу; я ответил, что не знаю и сказал потом своему спутнику: надо надеяться, что эта девочка выкажет впоследствии большую опытность в выборе людей, которые будут руководить ею. Вскоре после этого мне бросилась в глаза дощечка на двери: Д-р Ирод. Я заметил: "Надо надеяться, что этот доктор практикует не по детским болезням"106. Мой спутник развивал мне между тем свои взгляды на биологическое значение двухсторонней симметрии и одну из своих фраз начал так:

"Если бы у нас был всего один глаз посреди лба, как у Циклопа…" Это приводит нас к словам профессора М. во введении к сновидению: "Мой сын, Миоп…" Отсюда я непосредственно дохожу уже до источника слова "geseres". Много лет тому назад, когда этот сын профессора М., теперь известный ученый, сидел еще на школьной скамье, у него заболели глаза. Врач выразил опасение, но сказал, что пока болезнь коснулась одной стороны и тревожиться нечего; если же она перейдет на другой глаз, придется принять решительные меры. Первый глаз действительно вскоре поправился, но спустя некоторое время болезненные симптомы обнаружились на другом глазу. Перепуганная мать вызвала в деревню, где они в то время жили, врача. Тот, однако, рассердился. "Was machen Sie fiir Geseres? ("Что вы мучаетесь понапрасну?") - закричал он. - Если на одной стороне зажило, заживет и на другой". Он оказался прав. #page#

Теперь относительно связи всего этого со мной и с моими близкими. Школьная скамья, парта, на которой учился в детстве сын профессора М., была подарена его матерью моему старшему сыну, в уста которого я вкладываю в сновидении слова прощания. Одно из желаний, связанных с таким перенесением, обнаружить нетрудно. Эта школьная парта благодаря своей особой конструкции должна, однако, также предохранить ребенка от близорукости и однобокости. Отсюда в сновидении Миоп (за ним Циклоп) и рассуждение о двухсторонности. Забота об односторонности имеет различный смысл: помимо физической однобокости здесь может идти речь об односторонности умственного развития. Даже больше того: разве сновидение во всей своей абсурдности не противоречит, по-видимому, именно этой заботе? Обратившись со словами прощания в одну сторону, мальчик говорит в другую как раз противоположную фразу точно для того, чтобы восстановить равновесие. Он действует, как бы соблюдая правила двухсторонней симметрии.

Таким образом, мы видим, что сновидение оказывается зачастую наиболее глубокомысленным там, где оно кажется наиболее абсурдным. Всегда ведь те люди, которым нужно было сказать что-нибудь и которые не имели возможности этого делать, надевали обычно шутовской колпак. Слушатель, для которого было предназначено такое запретное слово, терпел его только, когда мог смеяться при нем и утешаться тем, что в горькой пилюле все-таки много смешного. Совершенно так же, как в жизни сновидение, поступает в трагедии Гамлет, который должен притворяться сумасшедшим; поэтому-то и про сновидение можно сказать то же, что говорит о себе Гамлет, заменяя истинные условия шуточно-непонятными: "Я безумен только при норд-весте; если же ветер с юга, я могу отличить сокола от цапли". Это сновидение представляет собой также весьма доказательный пример того, что сновидения одной и той же ночи, хотя в раздельны в воспоминании, но базируются на почве одного к того же материала мыслей. Сновидение, рисующее, что я вывожу своих детей из Рима, имеет, правда, еще связь с одним аналогичным эпизодом моего детства и потому содержит столь значительные следы искажения. Смысл тот, что я завидую своим родственникам, которые несколько лет тому назад имели возможность перевезти своих детей в другую страну.

Таким образом, я разрешил проблему абсурдности сновидения в том смысле, что мысли, скрывающиеся за ним, никогда не носят абсурдного характера - по крайней мере, у умственно нормальных людей - и что деятельность сновидения создает также вполне или отчасти абсурдные сновидения лишь в том случае, когда изображению в нем подлежит критика, ирония и насмешка, имеющиеся в мыслях. Мне остается только показать, что деятельность сновидения вполне исчерпывается взаимодействием трех названных моментов и еще одного, четвертого, о котором будет речь ниже;

что ее функции, строго говоря, сводятся лишь к переводу на своеобразный язык мыслей, скрывающихся за сновидением, с соблюдением четырех предписанных ей условий и что самый вопрос, проявляет ли душа в сновидении все свои духовные способности или лишь часть их, поставлен неправильно, не в соответствии с фактическим положением дела. Так как имеется, однако, множество сновидения, в содержании которых мы находим оценку, критику утверждения, недоумение по поводу каких-либо отдельных элементов, попытки объяснения и аргументацию, то я считаю нужным на нескольких избранных примерах указать на неосновательность всякого рода возражений, основывающихся именно на этом.

Я утверждаю: все, что имеет в сновидении форму мнимого проявления функций мышления, не должно считаться мыслительным процессом деятельности сновидения, а относится к материалу мыслей, скрывающихся за сновидением, и в виде готового целого переносится оттуда в явное его содержание. Я могу сказать даже больше. К скрытому содержанию сновидения относится также и большая часть суждений, высказываемых по поводу вспоминаемого сновидения после пробуждения от сна, и ощущений, вызываемых в нас репродукцией этого сновидения; все они должны быть включены в его толкование.

I. Наглядный пример этого я приводил уже выше. Одна пациентка не хочет рассказать свое сновидение, потому что оно очень туманно. Ей приснился кто-то, и она не знает, был ли это ее муж или отец. Во второй части сновидения играло какую-то роль "помойное ведро" (Misttrugeri), с которым связано для нее следующее воспоминание. Будучи молодой хозяйкой, она сказала в присутствии одного своего родственника, что ее первая забота теперь - приобрести новое помойное ведро. На следующее утро он прислал ей такое ведро, наполненное, однако, ландышами. Продолжив анализ, я узнал, что в мыслях, лежавших в основе ее сновидения, обнаружился след воспоминания об одной истории, слышанной ею в детстве: одна девушка родила ребенка и не знала, кто его отец. Деятельность сновидения простирается здесь, таким образом, на бодрствующее мышление и дает возможность выразить один из элементов сновидения суждением о всем его целом, высказанным в бодрствующем состоянии.

II. Аналогичный случай:

Сновидение одного из моих пациентов показалось ему настолько интересным, что он, проснувшись, тотчас же сказал себе самому: "Я должен рассказать его доктору". Сновидение подвергается анализу и обнаруживает очевидное указание на любовную связь, в которую он вступил во время лечения и о которой твердо решил мне ничего не рассказывать. Содержащееся в сновидении решение или намерение: "Это я должен рассказать доктору" соответствует обычно при сновидениях во время психоаналитического лечения сопротивлению в сообщении сновидения и сопровождается нередко полным забыванием его.

III. Мое собственное сновидение:

"Вместе с П. я иду в больницу. Мы проходим по улице, где я вижу много домов и садов. У меня появляется мысль, что эта местность мне не раз уже снилась. Но я не знаю дороги. П. говорит мне, что за углом ресторан. Я иду туда и осведомляюсь о госпоже Лони. Мне говорят, что она живет с тремя детьми в маленькой комнатке. По дороге к ней я встречаю какую-то женщину с обеими моими дочерьми. Постояв с ними недолго, я беру их с собой. Я как бы посылаю упрек по адресу жены за то, что она их оставила там".

При пробуждении я испытываю чувство удовлетворения и объясняю его себе тем, что сейчас узнаю из анализа, что означает: мне не раз уже это снилось. По поводу этого вопроса завязалась обширная полемика на страницах "Revue philosophique" (парамнезия в сновидении). Анализ не разъясняет мне, однако, этого; он показывает только, что чувство удовлетворения относится к скрытому содержанию сновидения, а не к суждению о нем. Удовлетворение я испытываю потому, что у меня есть дети. П. - человек, с которым я некоторую часть жизненного пути прошел вместе; впоследствии он опередил меня в социальном и материальном отношении, но его брак остался бездетным. Анализ сновидения вскрывает два его мотива. Накануне я прочел в газете объявление о смерти некоей г-жи Дона А. (отсюда и фамилия Дони), умершей от родов; жена сообщила мне, что ребенка у покойной принимала та же акушерка, что и у нее. Имя Дона бросилось мне в глаза потому, что незадолго до того я впервые встретил его в одном английском романе. Другой источник сновидения явствует из времени его появления; я видел его как раз в ночь накануне дня рождения моего старшего сына, одаренного, по-видимому, поэтическим талантом.

IV. Такое же чувство удовлетворения испытал я по пробуждении от того абсурдного сновидения, в котором отец после своей смерти играл видную политическую роль в Венгрии: чувство это мотивируется продолжением ощущения, сопровождавшего последнюю часть сновидения: "я вспоминаю, что он на смертном одре был очень похож на Гарибальди и радуюсь, что это все-таки осуществилось в действительности… (Дальнейшее забыто.)"

Анализ показывает мне, что относится к этому пробелу в сновидении: упоминание о моем втором сыне, которому я дал имя одного великого человека; в юношеские годы, особенно после моего пребывания в Англии, человек этот производил на меня сильнейшее впечатление. Весь год ожидания ребенка я намеревался дать ему это имя и с чувством удовлетворения приветствовал его появление на свет, когда он оказался мальчиком. Нетрудно подметить, как подавленная мания величия отца переносится в его мыслях на детей;

приходится согласиться с тем, что это один из путей, по которым проходит ставшее необходимым подавление этого стремления107. Свое право на включение в данное сновидение мой сын приобрел благодаря тому, что с ним приключился тот же грех, извинительный как для ребенка, так и для умирающего.

V. Обращаясь теперь к суждениям, остающимся в сновидении и не простирающимся на бодрствующее состояние, я с чувством облегчения замечаю, что могу с этой целью привести несколько сновидений, уже рассмотренных нами с другой точки зрения. Сновидение о Гете, обрушившемся на господина М., содержит, по-видимому, целый ряд таких суждений. "Я стараюсь выяснить себе соотношение времени, которое представляется мне невероятным". Разве не содержится тут критическое сомнение в том, что Гете мог обрушиться на молодого человека? "Мне думается, что ему было 18 лет". Это звучит совсем как результат неверного вычисления; а фраза "я не знаю, какой сейчас год" могла бы служить примером наличия колебания или сомнения в сновидении.

Из анализа этого сновидения я знаю, однако, что эти высказываемые, по-видимому, лишь в сновидении суждения допускают иное объяснение, которое делает их необходимыми для толкования сновидений и благодаря которому устраняется абсурдность последних. Фразой "я стараюсь выяснить себе соотношение времени" я становлюсь на место своего друга, который действительно стремится выяснить роль времени в жизни. Благодаря этому фраза теряет значение суждения, которое сопротивлялось бы абсурду предыдущего. Конец ее: "которое представляется невероятным" относится к дальнейшему: "Мне думается". Приблизительно в тех же словах я ответил даме, рассказавшей мне о болезни ее брата: "Мне представляется невероятным, чтобы восклицание "Природа, природа!" имело что-нибудь общее с Гете; мне думается скорее, что оно носит сексуальный характер". Здесь имеется, правда, суждение, высказанная мысль, но не в сновидении, а в действительности;

повод его вспоминается и используется мыслями, скрывающимися за сновидением. Содержание последнего присваивает себе это суждение, как и всякую другую часть мыслей, лежащих в его основе.

Число 18, с которым самым бессмысленным образом связано в сновидении это суждение, сохраняет еще следы того источника, из которого взято само суждение. Наконец, "я не знаю, какой сейчас год" означает не что иное, как мое отождествление себя с паралитиком.

При разъяснении мнимых суждений в сновидении следует руководствоваться тем вышеуказанным правилом толкования, что связь отдельных элементов сновидения настолько призрачна, что ее можно оставить в стороне и подвергать анализу каждый элемент в отдельности. Сновидение представляет собою конгломерат, который в целях анализа должен быть снова раздроблен на отдельные части. С другой стороны, нельзя отрицать и того, что в сновидениях проявляется особая психическая сила, создающая эту мнимую связь отдельных элементов, иначе говоря, подвергающая вторичной обработке материал, добытый деятельностью сновидения. Эта сила и является четвертым моментом образования сновидений; о ней речь будет впереди.

VI. Я ищу другие примеры мыслительной работы в сообщенных мною ранее сновидениях. В абсурдном сновидении о письме общинного совета я спрашиваю: "Ты женился вскоре после этого? Я высчитываю, что я родился в 1856 году; это представляется мне непосредственно следующим друг за другом". Мы видим тут своего рода умозаключение. Отец женился в 1851 году;

я, старший, родился в 1856 году. Это верно. Мы знаем, что это умозаключение желания, что в мыслях, скрывающихся за сновидением, содержится следующее: разница в 45 лет не имеет никакого значения. Однако каждая часть этого умозаключения как по содержанию, так и по форме детерминируется иначе в мыслях, лежащих в основе сновидения. Жениться тотчас же после лечения собирается мой пациент, на терпение которого жалуется мой коллега. Мое отношение к отцу в сновидении напоминает допрос или экзамен и вызывает в памяти представление об одном университетском преподавателе, который при записи студентов устраивал форменный допрос: "Когда родились?" - "Отец?" Ему называли имя отца с латинским окончанием; мы, студенты, думали, что гофрат из имени отца делает умозаключения, для которых слишком мало данных в имени самого студента. Таким образом, умозаключение в сновидении является лишь повторением другого, представляющего собою часть материала в мыслях, скрывающихся за сновидением. Отсюда мы узнаем кое-что новое. Если в содержании сновидения имеется умозаключение, то оно исходит, наверное, из мыслей; в последних же оно может быть частью материала воспоминаний, либо же в качестве логической связи может соединять ряд отдельных мыслей. В том и другом случае умозаключение в сновидении представляет собою умозаключение в мыслях, лежащих в его основе. Это положение вносит некоторую поправку в мои предыдущие утверждения относительно изображения логической связи. Выше, однако, я описывал общий характер деятельности сновидения и не касался ее мелких деталей.

Мы можем продолжить анализ сновидения. С допросом профессора связано воспоминание о списке студентов (в мое время составлявшемся по-латыни). И далее о моих занятиях. Пяти лет, предназначенных для прохождения курса медицинского факультета, для меня оказалось недостаточно. Я продолжал заниматься, хотя мои знакомые и считали меня бездельником, сомневаясь, что из меня что-нибудь "выйдет". Тогда я решил поскорее сдать экзамены и добился своего. Новое подкрепление мыслей, скрывающихся за сновидением. "Хоть вы и сомневаетесь во мне, все-таки я достиг цели, все-таки я кончил (zum Schluss gekommen)".

То же сновидение содержит в начале своем элементы, за которыми нельзя не признать характера аргументации. Эта аргументация даже не абсурдна, она могла бы с таким же успехом относиться и к бодрствующему мышлению. Я смеюсь в сновидении над письмом общинного совета, так как, во-первых, в 1851 году меня не было еще в живых, во-вторых, отец, к которому это может относиться, уже умер. То и другое не только справедливо, но совпадает вполне с аргументами, которые я мог бы привести в случае получения такого письма. Из прежнего анализа мы знаем, что это сновидение возникло на почве мыслей, преисполненных горького сарказма; если мы примем во внимание, кроме того, и чрезвычайно существенные мотивы к воздействию цензуры, то поймем, что сновидение имеет полное основание конструировать безупречное опровержение абсурдного предположения по примеру, содержащемуся в мыслях, скрывающихся за ним. Анализ показывает, однако, что на сновидение не возлагается труда самостоятельного творчества: оно может и должно использовать с этой целью материал из мыслей. Все это похоже на то, как если бы в каком-нибудь алгебраическом уравнении помимо знаков «+» и «–» имелись еще знаки потенциала и радикала и кто-нибудь, описывая это уравнение и не понимая его, переписал бы эти знаки вместе с цифрами в полном беспорядке. Оба вышеназванных аргумента можно свести к следующему материалу. Мне неприятно сознавать, что некоторые положения, которые я кладу в основу своего психологического понимания психоневрозов, могут вызвать при их опубликовании недоверие и смех. Так, например, я утверждаю, что уже впечатления второго года жизни, а иногда даже и первого, оставляют прочный след в душе впоследствии заболевающих и, хотя чрезмерно преувеличиваются и искажаются памятью, все же могут дать первую и наиболее глубокую основу истерических симптомов. Пациенты, которым я это в нужный момент разъясняю, стараются пародировать мое положение, выискивая воспоминания о том времени, когда их еще не было в живых. То же самое могло произойти, по моему мнению, и с раскрытием неожиданной роли, которую у больных женщин в их ранних сексуальных побуждениях играет отец. И то, и другое, по моему глубокому убеждению, вполне справедливо. Для подтверждения я перебираю в уме несколько примеров, когда ребенок теряет отца в раннем детстве и когда позднейшие факты, иначе не поддающиеся объяснению, доказывают, что ребенок сохранил все-таки бессознательное воспоминание о столь рано утраченном им близком человеке. Я знаю, что оба мои утверждения покоятся на выводах, справедливость которых может вызвать возражения. Таким образом, лишь задача осуществления желания способствует тому, что сновидение использует для конструирования безупречных умозаключений материал именно этих выводов.

VII. В сновидении, которого я касался выше лишь вскользь, высказывается удивление по поводу трактуемой им темы.

"Старый Брюкке поручил мне, по-видимому, произвести какой-то опыт; странным образом дело идет о препарировании нижней части моего собственного тела, таза и ног. Я вижу их перед собой как в анатомическом театре, но не испытываю при этом ни боли, ни ужаса. Препарирует меня Луиза Н. Мой таз очищается от мышц; я вижу его сверху и снизу, вижу и большие кровавые узлы мускулов и думаю о геморрое. Необходимо еще снять все, что покрывает стенки и напоминает серебряную фольгу. Но вот я опять очутился на ногах, пошел по городу, но, устав, взял извозчика. К моему удивлению, извозчик въехал в какие-то ворота; мы попали в узкий проезд, который в конце заворачивает и ведет на открытую площадь. Потом я отправился куда-то вместе с альпийским проводником.

У меня устали ноги, и он понес меня. Кругом было болото, мы шли по краю его. На земле сидели люди, среди них девушки; впечатление цыганского табора или поселения индейцев. Перед этим я сам еще все-таки шел по болотистой местности и удивлялся, как -я способен на это, несмотря на операцию. Наконец мы пришли в какой-то маленький деревянный дом, у которого вместо задней стены было большое окно. Проводник спустил меня на пол и положил на подоконник две лежавших тут же доски, чтобы, я мог перейти через ров, вырытый под окном. Тут меня охватил страх за мои ноги. Но вместо перекинутого мостика я увидел двух взрослых мужчин, лежавших на деревянных скамьях вдоль стен, и рядом с ними двух детей. Как будто не доски, а дети должны были послужить мостом для перехода… В страхе я просыпаюсь".

Кто составил себе достаточное представление об интенсивности процесса сгущения в сновидении, тот поймет без труда, сколько страниц должен был бы занять анализ этого сновидения. Но в целях связности изложения я воспользуюсь им, лишь как примером элемента удивления, которое в данном случае реализуется в фразе: "странным образом". Перехожу к мотиву моего сновидения. Им послужил визит той самой Луизы Н., которая в сновидении препарирует мое туловище. Она пришла ко мне и сказала: "Дай мне что-нибудь почитать". Я предлагаю ей роман "Она" Райдера Гаггарда. Странная книга, но в ней много скрытого смысла, - начинаю я говорить, - тут и вечная женственность, и бессмертие чувства"… Но она перебивает меня: "Я ее уже читала. Нет ли у тебя чего-нибудь своего? " - "Нет, мои собственные бессмертные произведения еще не написаны". - "Так когда же выйдет твое последнее сочинение, которое, как ты обещал, будет доступно и для нас?" - спрашивает она. Я понимаю, что ее устами говорит другой, и молчу; я думаю о том, что мне приходится побороть в себе, чтобы выпустить в свет мое сочинение о сновидениях, в котором я должен опубликовать столько подробностей своей личной жизни. Препарирование собственного тела, которое я вижу в сновидении, есть, таким образом, не что иное, как самоанализ, связанный с сообщением собственных сновидений. Старый Брюкке вполне тут у места; уже в первые годы своей научной деятельности я до тех пор не решался опубликовать одну из своих работ, пока его энергичное воздействие не побудило меня к этому. Дальнейшие мысли, однако, связанные с разговором с Луизой Н., имеют слишком глубокие корни, чтобы быть сознательными;

они отклоняются от своего пути благодаря упоминанию о романе "Она" Райдера Гаггарда. К этой книге и к другой того же автора "Сердце мира" относится мое суждение "странным образом", между тем как многочисленные элементы самого сновидения заимствованы из обоих фантастических романов. Болото, через которое меня несет проводник, ров, который нужно перейти через мостик, и т.п. относятся к роману "Она"; индейцы, девушка и деревянный домик - к "Сердцу мира". В обоих романах центральное лицо - женщина, в обоих идет речь об опасных странствованиях. Усталые ноги - несомненное отражение реального ощущения предыдущих дней. Им соответствовала, по всей вероятности, общая усталость и мысль: "Сколько смогу я еще влачить ноги?" В романе "Она" дело кончается тем, что героиня вместо того чтобы достичь бессмертия себе и другим, находит смерть в центральном огне земного шара. Аналогичное чувство страха имелось, несомненно, и в мыслях, лежавших в основе сновидения. "Деревянный дом" - это гроб, могила. Но в изображении этой самой неприятной и жуткой из всех мыслей при помощи осуществления желания сновидение проявило выдающиеся способности. Я действительно был однажды в могиле, в этрусской гробнице в Орвиетто; это было тесное помещение с двумя каменными скамьями вдоль стен, на которых лежали два скелета. Совершенно такой же вид имеет деревянный дом в сновидении с той только разницей, что камень заменен здесь деревом. Сновидение говорит, по-видимому: "Если уж тебе суждено покоиться в гробу, пусть это будет хоть этрусская гробница"; этим замещением она превращает печальную мысль в желание. К сожалению, однако, сновидение, как мы увидим ниже, может обратить в противоположность лишь представление, сопровождающее эффект, а не его самого. Поэтому-то я и просыпаюсь в страхе;

предварительно, однако, находит свое изображение та мысль, что, быть может, дети достигнут того, чего не достиг отец; это еще одно указание на фантастический роман, в котором проводится мысль о сохранении существенных черт личности в течение целого ряда поколений.

VIII. В следующем сновидении имеется также выражение удивления по поводу переживаемого, но тут оно связано с попыткой такого оригинального, глубокого и положительно остроумного объяснения, что я из-за него одного считал бы нужным подвергнуть все сновидение анализу, если бы в нем не было даже еще двух элементов, могущих для нас быть интересными. Ночью с 18 на 19 июля я ехал по южной железной дороге, уснул в купе и во сне услыхал: "Голлтурн 10 минут!" Я думаю тотчас же о Голотурии - естественно-историческом музее; это местечко, в котором горсть храбрецов мужественно боролась с деспотизмом повелителя страны. Да, да, контрреволюция в Австрии) Как будто местечко это в Штирии или в Тироле. Но вот я вижу смутно небольшой музей, в котором сохраняются воспоминания об этих людях. Я хочу выйти из вагона, но колеблюсь. На перроне много женщин, торгующих овощами, они сидят, подобрав ноги, и протягивают пассажирам свои корзины. Я не решался выйти из вагона, боясь, что поезд уйдет: между тем он все еще стоит на станции. Неожиданно я оказываюсь в другом купе, сидения тут такие узкие, что спинкой касаешься непосредственно спинок. Эта фраза непонятна мне самому, но я следую правилу излагать сновидение так, как оно приходило мне в голову при его записывании. Словесное выражение тоже ведь часть изобразительной деятельности сновидения. Я удивляюсь этому, но ведь я мог перейти в другое купе в сонном состоянии. Тут несколько человек, среди них брат с сестрой, англичане. На полке, на стене много книг. Я вижу "Wealth of nations" и "Matter and Motion" (108) Максуэлла в толстых коричневых холщовых переплетах. Брат спрашивает сестру, не забыла ли она захватить сочинения Шиллера. Книги на стене принадлежат как будто то мне, то англичанам. Мне хочется вмешаться в их разговор. Я просыпаюсь весь в поту. Окна в купе закрыты. Поезд стоит в Марбурге".

Во время записи сновидения мне приходит в голову еще одна его часть, пропущенная памятью. "Я указываю англичанам на одну из книг и говорю: "It is from…" Но поправляюсь тотчас же: "It is by…" Брат замечает сестре: "0н сказал правильно".

Сновидение начинается с названия станции; крик кондуктора, очевидно, разбудил меня не вполне. Я заменил Марбург Голлтурном. То, что я слышал восклицание "Марбург", доказывается упоминанием в сновидения о Шиллере, который родился в Марбурге, хотя, правда, не в Штирии. Шиллер родился не в Марбурге, а в Марбахе; это знает каждый немецкий гимназист; знаю это, конечно, и я. Это снова одна из тех ошибок, которые вкрадываются в изложение в виде возмещения умышленного искажения и которые я пытался разъяснить в своей "Психопатологии обыденной жизни".

Я ехал хотя и в первом классе, но очень неудобно. Поезд был переполнен, в купе я нашел господина и даму; они были в достаточной мере бестактны и не сочли даже нужным скрыть свое неудовольствие по поводу моего вторжения. На мой вежливый поклон они даже не ответили; хотя они и сидели рядом на противоположной скамейке, однако, дама поспешила занять своим зонтиком и третье место направо у окна. Дверь тотчас же они закрыли и стали демонстративно говорить об опасности сквозняка. Они, вероятно, заметили, что я страдаю от жары. Ночь была теплая, и в купе, закрытом со всех сторон, было нестерпимо душно. По опыту я знаю, что так обычно ведут себя пассажиры, едущие по бесплатным билетам. И действительно, когда пришел кондуктор и я предъявил билет, раздался важный, чуть ли не грозный окрик дамы: "У нас служебные".

Она была высокого роста, полная, в возрасте, критическом для женской красоты; муж ее все время молчал и сидел неподвижно. Я попробовал уснуть и в сновидении жестоко отомстил своим нелюбезным спутникам. Трудно представить себе, какие оскорбления и ругательства по их адресу скрываются за отрывочными элементами первой половины сновидения. После удовлетворения этой жажды мести проявилось желание перейти в другое купе. Но тут, однако, что-то заставляет меня найти объяснение этой перемене места действия сновидения. Как я попал вдруг в другое купе? Я ведь не помню, чтобы я переходил. Мне оставалось только одно: предположить, что я перешел в сонном состоянии', это очень странное явление, но примеры его знакомы невропатологам. Нам известны случаи, когда человек совершает путешествие в полубессознательном состоянии, ничем, однако, не обнаруживая его; проходит некоторое время, и он приходит в себя и сам удивляется пробелам в своих воспоминаниях. Таким случаем "automatisme ambulatoire" 109 я уже в сновидении считаю мой переход из одного купе в другое.

Анализ допускает и другое толкование. Объяснение, которое удивляет меня, если я приписываю его деятельности самого сновидения, неоригинально, а скопировано с невроза одного из моих пациентов. Мне приходилось уже рассказывать об этом чрезвычайно интеллигентном и в общем весьма добродушном молодом человеке, который вскоре после смерти родителей стал приписывать себе преступные наклонности убийцы и страдал от тех мер предосторожности, которые принял против себя самого, желая предотвратить возможность проявления этих наклонностей. Это был случай тяжелой формы навязчивых мыслей при полном сохранении рассудка. Вначале он мучился, гуляя по улице, необходимостью отдавать себе отчет, куда деваются встречные прохожие; когда кто-нибудь ускользал от его преследующего взгляда, он испытывал мучительное сомнение, не он ли "убрал" его. Между прочим, за этим скрывалось представление о Каине, ибо ведь "все люди братья". В конце концов он перестал выходить из дома и стал жить в четырех стенах своей квартиры. До него через посредство газет продолжали, однако, доходить известия об убийствах, совершаемых в городе, и его совесть внушала ему своего рода сомнение, не он ли преступник, которого ищут. Сознание, что он уже несколько недель не выходил из дому, предотвращало в первое время эти сомнения, пока однажды ему не пришло в голову, что он мог выйти из дому в бессознательном состоянии и таким образом совершить убийство, сам о нем не помня, разумеется. С этого дня он запер парадную дверь, вручил ключ привратнице и категорически запретил ей отдавать ему этот ключ, даже если он его у нее потребует.

Сюда относится, таким образом, мое объяснение того, что я перешел в другое купе в бессознательном состоянии; оно перенесено в сновидение в готовом виде из мыслей, скрывающихся за ним, и имеет очевидною целью отождествить меня с личностью этого пациента. Воспоминание о нем пробудилось благодаря следующей ассоциации. Несколько недель назад мне пришлось провести с этим господином ночь в купе; он совершенно выздоровел и сопровождал меня в провинцию к своим родственникам, которые вызвали меня на консультацию. Мы заняли отдельное купе, открыли окно и долго беседовали. Я знал, что его болезнь коренится во враждебных импульсах по отношению к отцу, относящихся к его раннему детству и имеющих сексуальное основание. Вторая сцена сновидения сводится действительно к представлению о том, что мои нелюбезные спутники потому так восстановлены против меня, что мой приход помешал их нежному тет-а-тет. Это представление относится, однако, к воспоминанию детства: ребенок, побуждаемый, вероятно, половым любопытством, крадется в спальню родителей, но встречает грозный окрик отца.

Я считаю излишним приводить дальнейшие примеры. Все они подтвердили бы только то, что мы заключили уже из всех нами разобранных: то, что акт суждения в сновидении представляет собою лишь повторение своего образца в мыслях, скрывающихся за сновидением. В большинстве случаев повторение это ни с чем не связано и плохо приспособлено к остову сновидения;

иногда же, как в наших последних примерах, оно использовано настолько удачно, что на первый взгляд производит впечатление самостоятельного мышления в сновидений. В дальнейшем мы обратимся к рассмотрению той психической деятельности, которая, хотя и не всегда, по-видимому, фигурирует при образовании сновидений, но которая, будучи в наличии, стремится безупречно и осмысленно соединить в одно целое элементы сновидения, столь различные по своему происхождению. Предварительно, однако, мы должны рассмотреть аффекты, проявляющиеся в сновидении, и сравнить их с аффектами, вскрываемыми анализом в мыслях, лежащих в основе сновидения.

ж) Аффекты в сновидении. Чрезвычайно меткое замечание Штрикера (77) обратило наше внимание на то, что проявления аффектов в сновидении не допускают того пренебрежения, с которым мы относимся после пробуждения к содержанию сновидения. "Если я в сновидении боюсь разбойников, то хотя разбойники и иллюзии, зато страх вполне реален"; точно так же обстоит дело и в том случае, когда в сновидении я испытываю радость. По свидетельству нашего ощущения, аффект, испытываемый нами в сновидении, отнюдь не менее значителен, чем испытываемый наяву и обладающий тою же интенсивностью; более энергично, чем кругом своих представлений, требует сновидение своими аффектами включения в число действительных переживаний нашей души. Мы не производим, однако, этого включения в бодрствующем состоянии, так как не умеем психически оценивать аффект иначе, как только в связи с определенным кругом представлений. Если аффект и представление по характеру своему и интенсивности не совпадают, то наше бодрствующее суждение приходит в смущение.

В сновидениях вызывало всегда удивление то обстоятельство, что представления не сопровождаются аффектами, которые в бодрствующем мышлении мы считаем необходимыми. Штрюмпель говорит, что в сновидении представления утрачивают свою психическую ценность. С другой стороны, мы можем наблюдать нередко и то, что интенсивный аффект возникает по поводу содержания, не дающего, по-видимому, ни малейшего повода к этому. Я нахожусь в сновидении в ужасном, опасном положении или в отвратительной обстановке, но не испытываю при этом ни страха, ни отвращения; в другой раз, наоборот, я могу возмутиться самыми невинными вещами или могу обрадоваться по поводу какой-либо безделицы.

Эту загадку сновидения разрешить легче, чем всякую другую: нам достаточно только перейти от явного содержания сновидения к скрытому. Мы не будем останавливаться даже на этом, а скажем только: анализ показывает нам, что представления претерпевают, различного рода замещения и смещения, между тем как аффекты остаются в неизмененном виде110. Неудивительно поэтому, что представления, измененные искажающей деятельностью сновидения, перестают соответствовать неизменившимся аффектам: стоит только анализу переставить истинное содержание на его прежнее место, как соответствие будет вновь восстановлено.

В психическом комплексе, подвергшемся воздействию цензуры, единственной неприкосновенной составной частью являются аффекты; лишь они могут указать нам правильный путь к толкованию. Еще более рельефно, чем в сновидении, проявляется эта особенность в психоневрозах. Аффект здесь всегда обоснован, по крайней мере, по характеру своему; лишь интенсивность его может повышаться вследствие колебания невротического внимания. Если истерик удивляется, почему он боится какой-нибудь безделицы, если человек, страдающий навязчивыми представлениями, недоумевает, почему какой-нибудь пустяк может вызывать в нем столь тягостные угрызения совести, то оба заблуждаются, считая наиболее существенным эту безделицу или пустяк;

они тщетно борются, беря исходным пустяком своего мышления эти представления. Психоанализ указывает нам правильный путь, признавая, наоборот, сам аффект вполне обоснованным и отыскивая представление, относящееся к нему, но оттесненное произведенным замещением. Мы предполагаем, конечно, что проявление аффекта и круг представлений не составляют того неразрывного органического целого, каким мы их привыкли считать: обе эти части лишь спаяны друг с другом я могут быть без труда разделены при помощи анализа. Толкование сновидений указывает на то, что в действительности дело обстоит именно таким образом.

Я приведу сначала пример, в котором анализ разъясняет отсутствие аффекта при круге представлений, который, несомненно, должен был бы вызвать таковой.

II. Юна видит в пустыне трех львов, из которых один смеется, она их не боится. Но ей все-таки приходится, должно быть, спасаться от них бегством, так как она хочет влезть на дерево', но ее опередила ее кузина, французская учительница и так далее"

Анализ представляет нам следующий материал. Индифферентным мотивом сновидения послужила фраза из учебника английского языка: грива - украшение льва. У отца ее была большая борода, обрамлявшая лицо, точно грива. Ее английскую учительницу зовут мисс Лиане (Lions - львы). Один знакомый прислал ей томик баллад Леве (Lewe - лев). Вот и три льва; чего же ей их бояться? Она читала недавно рассказ, в котором негра преследует толпа; негр влезает на дерево. Вслед за этим идут другие воспоминания аналогичного характера: рецепт охоты на львов, даваемый юмористическим журналом - нужно взять пустыню и просеять ее через решето, песок просеется, а львы останутся. Затем забавный, но не совсем приличный анекдот про одного служащего: его спросили, почему он не постарается заслужить благосклонность начальника; он ответил: я хотел было пролезть, но меня опередил другой. Весь этот материал становится понятен, если принять во внимание, что грезившая принимала у себя накануне сновидения начальника своего мужа. Он был очень любезен, поцеловал ей руку, и она перестала бояться его, несмотря на то что он "крупный зверь" и считается в столице "светским львом".

II. Для второго примера я сошлюсь на сновидение той девушки, которой приснился маленький сын ее сестры, лежащий в гробу, но которая, как я добавлю теперь, не испытала при этом ни скорби, ни грусти. Из анализа мы уже знаем, почему это было именно так. Сновидение скрывает лишь ее желание свидеться с любимым человеком. Аффект направлен именно на это желание, а не на его сокрытие. Для скорби не было никакого повода.

В некоторых сновидениях аффект сохраняет все-таки хоть и слабую связь с тем кругом представлений, который заместил соответствующий ему. В других же разложение комплекса происходит энергичнее. Аффект совершенно отделяется от соответствующего ему представления и включается в какое-либо место сновидения, наиболее подходящее для него в новом расположении элементов последнего. Дело обстоит тут аналогично тому, как в вопросе о роли и значении актов суждения в сновидениях. Если в мыслях, скрывающихся за сновидением, имеется какое-либо более или менее значительное суждение, то таковое же имеется и в самом сновидении; но в последнем оно может относиться совершенно к другому материалу. Нередко такое смещение совершается по принципу противоположности.

Последний случай я разъясню на следующем примере, который я подвергаю исчерпывающему анализу.

III. "3амок на берегу моря, впоследствии, однако, на берегу не моря, а узкого канала, ведущего в море. Г. П. - губернатор крепости. Я стою вместе с ним в большой трехсветной зале: перед окнами возвышаются форты. Я - морской офицер, прикомандированный к гарнизону. Мы опасаемся нападения неприятельских кораблей;

крепость на осадном положении. Г. П. намеревается уйти, он дает мне указания, как действовать в случае нападения, его больная жена вместе с детьми тут же в крепости. Когда начнется бомбардировка, надо будет очистить большую залу. Он дышит тяжело и хочет уйти. Но я удерживаю его и спрашиваю, как в случае необходимости послать ему донесение. Он отвечает мне что-то, но вдруг падает мертвый. По всей вероятности, я чрезмерно утомил его вопросами.

Смерть его не производит, однако, на меня впечатления я думаю о том, останется ли вдова в замке, нужно ли мне донести о смерти губернатора главнокомандующему и вступлю ли я как следующий по старшинству в начальствование над крепостью. Я стою у окна и смотрю на проходящие корабли, по зеленой воде быстро мчатся купеческие суда, одни с несколькими трубами, другие с пузатой крышей (похожей на крышу вокзала во вступительном, не сообщаемом мною сновидении). Подле меня мой брат; мы оба смотрим в окно на канал. При виде одного корабля мы пугаемся и восклицаем: неприятельский корабль! Оказывается, однако, что это возвращаются суда, которые я уже знаю. Проплывает небольшое судно, комично срезанное на половине своей длины; на палубе видны, странные предметы, что-то вроде бокалов и флаконов. Мы кричим в один голос: "Fhihstiicksschiff" ("судно для завтрака")".

Быстрое движение кораблей, темная синева воды, черный дым труб - все это вместе производит мрачное, довольно гнетущее впечатление.

Место действия в этом сновидении составлено из воспоминаний о нескольких путешествиях по Адриатическому морю (Мирамаре, Дуино, Венеция, Аквилейя). Непродолжительная, но в высшей степени приятная поездка в Аквилейю вместе с моим братом за несколько недель до сновидения была у меня свежа в памяти. Морская война Америки и Испании и связанные с нею заботы о судьбе моих родственников, живущих в Америке, играют тут тоже довольно видную роль. В двух местах этого сновидения имеются проявления аффекта. В одном месте ожидаемый аффект отсутствует, тут имеется категорическое указание на то, что смерть губернатора не производит на меня впечатление. В другом месте, думая, что я вижу неприятельское судно, я пугаюсь и действительно испытываю в сновидении все ощущения страха. Аффекты размещены в этом превосходно сконструированном сновидении так удачно, что избегнуто какое бы то ни было противоречие. У меня ведь нет никакого основания пугаться при смерти губернатора, и, с другой стороны, вполне естественно, что я в качестве коменданта крепости пугаюсь при виде неприятельского корабля. Анализ показывает, однако, что Г. П. лишь замещает мое собственное "я" (в сновидении я его преемник, заместитель). Я - губернатор, который внезапно умирает. Мысли, скрывающиеся за сновидением, интересуются будущим моих близких в случае моей преждевременной смерти. Другой неприятной мысли в материале сновидения не имеется. Страх, связанный в сновидении с видом неприятельского судна, должен быть перенесен оттуда и включен сюда. Анализ показывает, наоборот, что круг мыслей, из которых взят военный корабль, полон радостных и светлых воспоминаний. Год тому назад мы были в Венеции, стояли в один дивный летний день у окна нашей комнаты на Рива Чиавони и смотрели на лазурную лагуну, на которой как раз было больше движения, чем обыкновенно. Ожидались английские суда и готовилась торжественная встреча. Вдруг жена моя закричала радостно, как ребенок: английский корабль! В сновидении я пугаюсь при тех же словах; тут мы опять-таки видим, что речь в сновидении происходит от речи в действительности. Что и элемент "английский" не остался неиспользованным деятельностью сновидения, мы скоро увидим. Я превращаю здесь, следовательно, радость в страх; мне остается только упомянуть, что я благодаря этому превращению изображаю часть скрытого содержания сновидения. Пример нам показывает, однако, что сновидению предоставляется право выделить повод к аффекту из его общей связи с мыслями и включить в любое место содержания сновидения.

Я пользуюсь тут случаем, чтобы подвергнуть более детальному анализу "Friihstiicksschiff", появление которого в сновидении столь абсурдно завершает превосходно и осмысленно сконструированную ситуацию. Напрягая свою память, я вспоминаю, что судно это было черное; со стороны его срезанного конца оно было похоже на одну вещь, обратившую на себя наше внимание в музеях этрусских городов. То была прямоугольная чаша из черной глины с двумя ручками; в ней стояли вещицы наподобие кофейных или чайных чашек; все вместе напоминало сервиз для завтрака (Fruhstiick). На наши расспросы нам ответили, что это туалет этрусской женщины с принадлежностями для румян и пудры; мы шутя сказали, что было бы недурно привезти его жене в подарок. Объект сновидения означает, следовательно - черный туалет, траур и указывает на смерть. Другим своим концом объект сновидения напоминает ладью, на которую в древности клали тело умершего и пускали по волнам. Сюда относится и то, почему в сновидении суда возвращаются.

"Тихо, на спасенной ладье, в гавань вплывает старик".

Это возвращение после кораблекрушения (nach dem Schiff bruche), судно ведь сломано наполовину (abgeb-rochen). Откуда же название Fruhstiicksschiff"? Здесь-то и используется слово "английский" (смотри выше). Завтрак - Fruhsciick - breakfast - Brechen и относится опять-таки к Schiffgbruch, a Fasten (пост) имеет связь с трауром.

Однако у этого судна лишь название образовано сновидением. Само оно существовало в действительности, и напоминает мне приятнейшие часы моего последнего путешествия. Относясь подозрительно к кушанью в Аквилейе, мы взяли с собой провизию из Герца, купили в Аквилейе бутылку чудесного истрийского вина, и, в то время как маленький почтовый пароход медленно плыл по каналу delle Mee, направляясь в Града, мы, единственные пассажиры, устроили себе на палубе превосходнейший завтрак, который пришелся нам по вкусу, как никогда. Это и было, значит, Fruhstucksschiff", и именно за этим воспоминанием о приятном удовольствии скрывает сновидение скорбные мысли о неизвестном, загадочном будущем.

Отделение аффектов от представлений, вызывающих их проявление, - наиболее яркое и рельефное изменение, претерпеваемое ими при образовании сновидения, но далеко не единственное и не наиболее существенное из всего того, чему подвергаются они на пути от мыслей, скрывающихся за сновидением, вплоть до явного содержания последнего. При сравнении аффектов в этих мыслях с таковыми же в сновидении бросается в глаза тотчас же следующее: там, где в сновидении имеется аффект, он имеется и в мыслях, но не наоборот. Сновидение в общем более бедно аффектами, нежели психический материал, из обработки которого оно образовалось;

восстановив мысли, лежащие в основе сновидения, я вижу, что в них постоянно отражаются наиболее интенсивные душевные движения, зачастую борющиеся с другими, им диаметрально противоположными. Обращая же взор снова на сновидение, я вижу, что оно почти всегда бесцветно и лишено какой бы то ни было окраски интенсивного аффекта. Сновидение подымает на уровень безразличия не только содержание, но и эмоциональную окраску моего мышления. Я решаюсь утверждать даже, что сновидение совершает подавление аффектов. Возьмем хотя бы сновидение о ботанической монографии. Ему в сновидении соответствует пламенная и убежденная защита моего права поступать так, как я хочу, и устраивать свою жизнь так, как мне самому это кажется лучшим и правильным. Возникшее отсюда сновидение гласит в самом безразличном тоне: я написал монографию, она лежит передо мною, в ней много таблиц в красках и засушенных цветов. Тут словно покой кладбища; не слышно и следа шума битвы.

Может быть, правда, и иначе: и в самом сновидении могут быть интенсивные проявления аффектов; мы, однако, остановимся пока на том неоспоримом факте, что большинство сновидений представляются нам крайне индифферентными, между тем как мысли, скрывающиеся за ним, связаны постоянно с глубоким и повышенным чувством. #page#

Дать здесь полное теоретическое объяснение подавления аффектов со стороны сновидения я затрудняюсь:

оно поставило бы на очередь подробное рассмотрение теории аффектов и самого процесса подавления. Я выставлю лишь два положения. Проявление аффекта я вынужден - по другим соображениям - считать центростремительным процессом, направленным в глубь нашего тела по аналогии с моторным и секреторным процессом иннервации. Подобно тому как в состоянии сна отсутствует, по-видимому, посылка моторных импульсов во внешний мир, так и центростремительное вызывание аффектов может затрудняться бессознательным мышлением во время сна. Проявления аффектов во время хода мыслей, полагаемых в основу сновидения, в значительной мере сами по себе ослабляются; отсюда ясно, что не могут быть сильными и те из них, которые включаются в сновидение. Согласно этому в "подавления аффектов" повинна как будто не деятельность сновидения, а просто-напросто состояние сна. Быть может, это и так, но во всяком случае, это далеко еще не все. Мы должны подумать и о том, что каждое более или менее сложное сновидение оказывается результатом взаимодействия различных психических сил. С одной стороны, мыслям, образующим желание, приходится выдерживать сопротивление цензуры, с другой же - мы видели уже неоднократно, что даже в бессознательном мышлении каждая мысль связана с другой, ей противоречащей; так как все эти мысли способны вызывать аффекты, то, в общем, мы едва ли впадем в ошибку, если сочтем подавление аффектов результатом тормозящего воздействия, которое оказывают друг на друга противоречивые элементы и которое испытывают подавленные стремления со стороны цензуры. Таким образом, подавление аффектов есть второй результат воздействия цензуры в сновидении; первым результатом его было искажение.

Я приведу один пример, в котором индифферентный тон содержания сновидения может быть объяснен противоречивостью мыслей, скрывающихся за последним. Нижеследующее короткое сновидение должно, конечно, вызвать у каждого читателя чувство отвращения.

IV. "Возвышение; на нем нечто вроде отхожего места; длинная скамья, на одном конце большое отверстие. Весь задний край покрыт испражнениями различной величины и свежести. Позади скамейки кустарник. Я мочусь на скамейку; длинная струя мочи смывает всю грязь. Засохшие экскременты отделяются и падают в отверстие. Но на конце остается все-таки что-то еще".

Почему не испытал я никакого отвращения при этом сновидении?

Как показывает анализ, только потому, что образованию этого сновидения способствовали самые приятные мысли. При анализе мне тотчас же приходят в голову авгиевы конюшни, очищенные Геркулесом. Этот Геркулес - я. Возвышение и кустарник относятся к местности в Аусзее, где живут сейчас мои дети. Я раскрыл этиологию детских неврозов и тем самым предохранил своих детей от заболевания. Скамейка, исключая, конечно, отверстия, в точности напоминает собою мебель, подаренную мне одной благодарной пациенткой. Она свидетельствует о том, что пациенты ценят меня. Даже собрание человеческих экскрементов допускает самое невинное толкование. Как это ни странно, но это лишь воспоминание о прекрасной Италии; там в маленьких городках ватерклозеты, как известно, устроены чрезвычайно примитивно. Струя мочи, смывающая все вокруг, несомненное указание на манию величия. Точно таким же способом Гулливер тушит пожар у лилипутов, этим, правда, он навлекает на себя немилость миниатюрной королевы. Но и Гаргантюа, сверхчеловек мэтра Рабле, мстит аналогичным образом парижанам;

он садится верхом на Нотр-Дам и направляет на город струю мочи. Книгу Рабле с иллюстрациями Гарнье я перелистывал как раз вчера вечером перед сном. И удивительно: снова доказательство того, что я сверхчеловек. Площадка на Нотр-Дам была летом излюбленным местопребыванием в Париже; каждый день я прогуливался там между причудливыми и страшными химерами. То, что все экскременты исчезают так быстро, относится к изречению: "affauit etdissipati sunt", которое я поставил когда-то эпиграфом к своему очерку по терапии истерии.

А вот и активный повод сновидения. В жаркий летний вечер я читал лекцию о связи истерии с извращениями; все, что я говорил, меня почему-то не удовлетворяло и казалось несущественным и неважным. Я был утомлен, не испытывал никакого удовольствия от работы и стремился прочь от этого копания в человеческой грязи к своим детям и к красотам Италии. В таком состоянии духа я отправился из аудитории в кафе, что бы посидеть немного на воздухе и чуть-чуть закусить; аппетита у меня, впрочем, не было. Но со мной пошел один из моих слушателей; он попросил разрешения посидеть со мной, пока я выпью кофе, и начал читать мне панегирик: сколькому он от меня научился, он смотрит теперь на все другими глазами, я очистил авгиевы конюшни заблуждений и предрассудков в учении о неврозах словом, я - великий человек. Мое настроение плохо подходило к этому панегирику, я не мог подавить отвращения, ушел поскорее домой, стараясь избавиться от него, перелистал перед сном книгу Рабле и прочел еще рассказ К. Мейера "Страдания одного мальчика".

Из этого материала и образовалось сновидение; новелла Мейера включила в него еще воспоминание детства (ср. сновидение о графе Туне, последнюю часть). Настроение, проникнутое чувством неудовлетворенности и отвращения, проявилось в сновидении лишь в том, что доставило почти весь материал его содержанию. Но ночью проявилось противоположное настроение и взяло верх над первым. Содержанию сновидения пришлось принять такой характер, который дал бы возможность в одном и том же материале выразить и желание умалить свои заслуги, и желание превознести себя. Из этого компромисса и образовалось двусмысленное содержание сновидения, а из толкований двух противоречий - его индифферентный тон.

По теории осуществления желаний сновидение это было бы невозможно, если бы с чувством отвращения не столкнулась противоположная, хотя и подавленная, но приятная мания величия. Неприятное не находит себе выражения в сновидении; неприятное в наших мыслях включается в сновидение лишь в том случае, когда оно уступает свое отражение осуществлению желания.

Но сновидение может производить с аффектами в мыслях, скрывающихся за ними, еще и другие операции, не только включать их в свое содержание или подавлять. Оно может обращать их в свою противоположность. Рассматривая правила толкования, мы говорили о том, что каждый элемент сновидения может означать в толковании, как свою противоположность, так и самого себя. Заранее никогда нельзя сказать этого; решающее слово произносит здесь общая связь всего целого. Это обстоятельство было подмечено, по-видимому, и народной мудростью: народные сонники при толковании сновидений очень часто поступают по принципу контраста. Такое обращение в противоположность становится возможным благодаря внутреннему ассоциативному сцеплению, которое в нашем мышлении связывает представление о каком-либо предмете с представлением, ему противоположным. Как и всякое смещение, оно служит целям цензуры, но становится нередко и орудием осуществления желания, так как последнее состоит ведь не в чем ином, как в замещении неприятного представления ему противоположным III.

Подобно представлениям, могут в сновидении обращаться в противоположность и аффекты в мыслях, скрывающихся за ним; по всей вероятности, это превращение аффектов производится большей частью цензурой. Подавление аффектов и превращение их и в социальной жизни, в которой мы нашли ту же цензуру, что и в сновидении, служит, прежде всего, целям маскировки, сокрытия. Когда я разговариваю с кем-нибудь, с кем я должен так или иначе считаться, но кому мне хотелось бы высказать свои враждебные чувства, то для меня гораздо важнее скрыть от него выражение своего аффекта, чем смягчить лишь словесное выражение своих мыслей. Если я говорю этому человеку не враждебные слова, но сопровождаю их все же взглядом или жестом презрения или ненависти, то впечатление у этого человека получается почти то же, как если бы я беззастенчиво кинул ему в лицо все свое презрение. Цензура заставляет меня, таким образом, прежде всего подавлять свои аффекты, и если я хороший актер, то я проявлю противоположный аффект; буду смеяться там, где мне хотелось бы возмущаться, и буду вежлив тогда, когда мне хотелось бы презирать.

Мы знаем уже один превосходный пример такого превращения аффектов в целях цензуры сновидения. В сновидении о "дяде с бородой" я испытываю нежное чувство к своему другу Р., в то время как мысли, скрывающиеся за сновидением, ругают его дураком. Из этого примера превращения аффектов мы вывели первое указание на наличие цензуры в сновидении. И здесь у нас нет основания предполагать, что сновидение создает заново этот контр-аффект; оно находит его обычно в готовом виде в материале мыслей и возвышает его лишь психической силой контр-мотивов до тех пор, пока он не становится пригоден для образования сновидения. В упомянутом сновидении о дяде нежный контр-аффект проистекает, по-видимому, из источника детства (как разъясняет и продолжение сновидения), так как отношения дяди и племянника благодаря своеобразному характеру переживаний моего раннего детства стали для меня источником всех дружеских и враждебных чувств.

Есть группа сновидений, особенно претендующих на наименование "лицемерных" и подвергающих тяжелому испытанию теорию осуществления желаний. Я обратил на них внимание, когда г-жа д-р М. Гильфердинг сообщила в "Венском психоаналитическом обществе" следующее интересное место из произведения Розеггера.

Розеггер в "Лесной родине" (II т.) в рассказе "Чужой" говорит: "На сон я в общем пожаловаться не могу, но в бесчисленное количество ночей я, наряду со своей скромной жизнью студента и литератора, влачил жизнь портновского подмастерья - то была тень, призрак, от которого я не мог избавиться.

Днем я вовсе не часто погружался в размышления о своем прошлом. Мечтателю, выросшему из кожи филистера, есть подумать кое о чем и другом. Но он не думал и о своих ночных сновидениях. Лишь впоследствии, когда я научился размышлять обо всем и когда во мне вновь зашевелилась душа филистера, я задумался над тем, почему, в сущности, я всегда играю в сновидениях роль портновского подмастерья и почему в качестве такового я всю жизнь работаю без вознаграждения на своего мастера. Когда я сидел подле него, строчил или гладил, я всегда сознавал превосходно, что у меня много Других забот и интересов. Мне было тяжело, неприятно, я сожалел о потере времени, которое я мог бы использовать лучше и целесообразнее. Когда я чем-нибудь не угождал мастеру, я терпеливо сносил его брань; о вознаграждении не было, однако, никогда и речи. Часто, сидя, согнувшись в темной мастерской, я решал отказаться от работы. Однажды я заявил даже об этом мастеру, но тот не обратил ни малейшего внимания, и я снова продолжал строчить для него.

Как отрадно было для меня пробуждение после этих томительных и скучных часов. Я твердо решался при повторении этого тягостного сна энергично сбросить его с себя и громко закричать: все это глупости, я лежу в постели и сплю… Но в следующую ночь я сидел опять в мастерской.

Так в жутком однообразии проходил год за годом. В один прекрасный день, когда мы с мастером работали у Альпельгофера, у того крестьянина, к которому я поступил в учение, мастер остался особенно недоволен моей работой. "Мне хотелось бы только знать, о чем ты все думаешь!" - сказал он и сердито взглянул на меня. Я подумал, что самое разумное - было бы встать, сказать мастеру, что я работаю на него только из любезности, и уйти. Но я этого не сделал. Я спокойно отнесся к тому, что мастер нанял еще одного подмастерье и велел мне дать ему место на нарах. Я подвинулся в угол и продолжал шить. В тот же день был нанят еще один подмастерье, тот самый, который работал у нас девятнадцать лет назад и тогда по дороге из трактира упал в реку. Он хотел сесть за работу, но для него не было места. Я посмотрел вопросительно на мастера, и тот ответил мне: "У тебя нет способности к портновскому делу. Можешь идти". Мной овладело такое чувство страха, что я проснулся.

В окна брезжило серое утро. Меня окружали произведения искусства; в стильном книжном шкафу ждал меня вечный Гомер, исполинский Данте, несравненный Шекспир, славный Гете - все гиганты мысли, бессмертные. Из соседней комнаты доносились звонкие голоса проснувшихся детей, ласкавшихся к матери. У меня было чувство, будто я вновь обрел эту идиллически сладостную, мирную, поэтичную и озаренную светом духа жизнь, в которой я так часто испытывал глубокое счастие человека. Но все же меня мучило, почему я не предупредил мастера, не отказался сам, а получил отказ от него.

И как странно все это! С той ночи, как мастер "уволил" меня, я наслаждаюсь покоем; мне не снится больше столь давно прошедшее время, когда я действительно был портновским подмастерьем, время, которое в своей непритязательности имело своеобразную прелесть, но которое отбросило все же столь длинную тень на мою последующую жизнь".

В этих сновидениях писателя, бывшего в молодые годы портновским подмастерьем, трудно подметить наличие осуществления желания. Все желанное, радостное относится к дневной жизни, между тем как сновидение влачит лишь призрачную тень преодоленного, к счастью, безрадостного существования. Аналогичные собственные сновидения дали мне возможность найти объяснение этой загадке. Будучи молодым врачом, я долгое время работал в химическом институте, не достигнув, однако, почти никакого успеха; теперь я стараюсь не вспоминать никогда об этом неблагодарном и, в сущности, постыдном периоде моей деятельности. Между тем мне неоднократно снилось, что я работаю в лаборатории, произвожу анализы, переживаю различные эпизоды и пр. Сновидения эти большей частью неприятны, подобно сновидениям об экзаменах, и всегда очень туманны. При толковании одного из них я обратил внимание на слово "анализ", которое и дало мне ключ к пониманию. Я стал ведь теперь "аналитиком", произвожу вполне успешные "анализы", правда, не химические, а психоанализы. Я понял следующее: если я в действительной жизни горжусь этими анализами и хочу даже похвастаться перед самим собой, каких я достиг успехов, то ночью сновидение рисует передо мною другие неудачные анализы, гордиться которыми у меня нет решительно никакого основания. Это карающие сновидения удачника, все равно как сновидения портновского подмастерья, превратившегося в известного писателя. Каким образом становится, однако, сновидение в конфликте между гордостью и самокритикой на сторону последней и включает в свое содержание вполне разумное увещевание вместо недозволенного осуществления желания? Я говорил уже о том, что ответ на этот вопрос представляет немалые трудности. Мы догадываемся, что основой сновидения послужила честолюбивая фантазия, в содержание же его вошла вместо нее ее противоположность. Можно упомянуть здесь о том, что в душевной жизни имеются мазохистские тенденции, которым мы могли бы приписать такое превращение. Ближайшее исследование отдельных таких сновидений показывает, однако, еще нечто другое. В туманном вступлении к одному из моих сновидений о работе в лаборатории я увидел себя как раз в том возрасте, к которому относится тот безрадостный и неудачный период моей медицинской карьеры; у меня не было еще должности и я не знал еще, как устроить свою жизнь; неожиданно, однако, я понял, что должен выбрать одну из нескольких невест, которых мне сватают. Таким образом, я был снова молод, и, главное, была молода снова она, женщина, разделившая со мною долгие годы тяжелой жизненной борьбы. Тем самым раскрывается одно из неизбежных и естественных желаний стареющего человека, послужившее бессознательным возбудителем сновидения. Борьба между самодовольством и самокритикой, разыгравшаяся в других психических слоях, хотя и обусловила содержание сновидения, однако, лишь более глубоко коренившееся желание молодости дало возможность этому содержанию проявиться в форме сновидения. Ведь действительно человек очень часто думает:

сейчас мне хорошо, тяжелое время позади; но все-таки и тогда было недурно, тогда я был еще молод.

При рассмотрении сновидений, сообщаемых писателем, можно почти всегда предполагать, что он опускает кажущиеся ему излишними и несущественными детали содержания сновидения. Его сновидения дают нам, поэтому ряд загадок, легко разрешимых при точной передаче содержания сновидения.

О. Ранк обратил мое внимание на то, что в сказке братьев Гримм о храбром портном сообщается аналогичное сновидение. Портному, ставшему зятем короля, снится однажды ночью его прежняя профессия; он говорят вслух во сне, и принцесса, его жена, в которой пробуждается подозрение, ставит в следующую ночь подле него людей, которые должны записать его слова. Но портной предупрежден, и все кончается к общему благополучию.

Сложный комплекс процессов подавления, сгущения и превращения, после которых аффекты в мыслях, лежащих в основе сновидения, включаются, наконец, в его содержание, проявляется наглядно при умелом синтезе вполне анализированных сновидений. Я приведу здесь еще несколько примеров роли аффектов в сновидениях.

V. В сновидении о странном поручении, данном мне старым Брюкке, препарировать свое собственное тело, я не испытываю даже в самом сновидении ужаса (Grauеh). Это несомненное осуществление желания и не в одном только смысле. Препарирование означает самоанализ, производимый мною путем опубликования моей книги о сновидениях: опубликование это было действительно мне так неприятно, что я отложил печатание уже совершенно готовой рукописи больше чем на год. У меня появляется, однако, желание устранить это неприятное чувство, поэтому-то я и не испытываю в сновидении ужаса (Graueh). "Grauen" (седины) в другом смысле мне бы тоже хотелось избегнуть: мои волосы сильно поседели, и это "Grauen" (седины) побуждают меня перестать колебаться. Мы же знаем, что в конце сновидения, находит выражение та мысль, что мне придется предоставить уже своим детям достичь цели тяжелого странствования.

В двух сновидениях, переносящих чувство удовлетворения на первые мгновения бодрствования после пробуждения, это удовлетворение мотивируется в одном случае моим ожиданием, что я сейчас узнаю, что значит:

"мне уже это снилось", в другом же - уверенностью, что сейчас произойдет нечто, что "предсказано предзнаменованием"; это чувство удовлетворения то же самое, с которым я в свое время приветствовал появление на свет второго сына. Здесь в сновидении остались те же аффекты, которые были в мыслях, скрывавшихся за ними, однако далеко не во всех сновидениях дело обстоит так просто. Углубившись немного в анализ их обоих, мы увидим, что это удовлетворение, не подлежащее воздействию цензуры, получает подкрепление из источника, который имеет основание бояться цензуры и аффект которого, наверное, вызвал бы конфликт, если бы он не скрылся за однородным, вполне допустимым аффектом удовлетворения из другого, вполне дозволенного источника. К сожалению, я не могу подтвердить этого на примере сновидения, но пример из другой области сумеет наглядно иллюстрировать мою мысль. Предположим следующий случай: подле меня находится человек, которого я ненавижу, так что во мне возникает вполне естественное желание обрадоваться, если с ним произойдет какое-нибудь несчастье. Но это чувство противоречит моей моральности, я не решаюсь высказать это желание. Если затем с этим человеком действительно произойдет что-нибудь, то я подавлю свое удовлетворение по этому поводу и насильственно вызову у себя слова и мысли сожаления. Все, наверное, бывали в аналогичном положении. Но если ненавистный мне человек почему-либо действительно заслуженно вызовет всеобщее неудовольствие, то я буду иметь уже право свободно высказать свое удовлетворение по поводу того, что его постигла справедливая кара. В этом я буду уже единодушен с другими, относящимися к нему совершенно беспристрастно. Я могу, однако, подметить, что мое удовлетворение будет интенсивнее, чем у других; оно получит подкрепление из источника моей ненависти, который до сих пор благодаря воздействию внутренней цензуры не мог выделить из себя аффект, теперь же при изменившихся условиях получил в этом отношении полную свободу. Такой случай имеет место в обществе всюду, где антипатичные лица или члены нелюбимого меньшинства в чем-либо оказываются виноваты. Их наказание соответствует тогда обычно не их вине, а вине плюс та, до сих пор безрезультатная антипатия, которая направлялась на них. Наказывающие совершают при этом несомненную несправедливость, но не сознают ее благодаря сопротивлению того чувства удовлетворения, которое доставляет им устранение столь продолжительного гнета, тяготившего их душу. В таких случаях аффект, хотя и имеет основание, но лишь в отношении качества, но отнюдь не масштаба; успокоенная в одном пункте самокритика пренебрегает слишком легкомысленно вторым пунктом. Если раскрыть двери, то в них войдет обычно больше народу, чем это имелось в виду.

Та бросающаяся в глаза черта невротического характера, что поводы, возбуждающие аффекты, достигают результатов, качественно, хотя и обоснованных, но количественно не соразмерных, объясняется только таким образом, поскольку это вообще допускает психологическое объяснение. Излишек проистекает в этих случаях из остающихся неосознанными, до сих пор подавленных источников аффектов, которые могут войти в ассоциативную связь с реальным поводом, и для проявления аффектов которых безупречный и дозволенный источник последних открывает желанный путь. Это указывает нам на то, что мы должны учитывать не только взаимное подавление между подавленной и подавляющей душевной инстанцией. Столь же большого внимания заслуживают и те случаи, в которых обе инстанции благодаря совместному действию и обоюдному подкреплению вызывают патологический эффект. Эти лишь намеченные нами в общих чертах принципы психической механики могут быть использованы нами для разъяснения роли аффектов в сновидении. Чувство удовлетворения, проявляющееся в сновидении и имеющееся, конечно, и в мыслях, не вполне, однако, разъясняется этим. Обычно приходится отыскивать второй ее источник в мыслях, скрывающихся за сновидением. На этом источнике лежит гнет цензуры; под влиянием этого гнета он дал бы не удовлетворение, а другой противоположный аффект, но наличие первого источника дает ему возможность уклониться от оттеснения своего аффекта удовлетворения и найти ему подкрепление в этом другом источнике. Благодаря этому аффекты в сновидении сложны по своему происхождению и столь же сложно детерминируются в материале мыслей; источники аффектов, могущие дать один и тот же аффект, вступают в сновидении во взаимодействие для образования такового.

Некоторое освещение этого запутанного вопроса дает анализ прекрасного по своей конструкции сновидения, в котором центральное место занимает выражение "поп vixit". В этом сновидении проявления аффектов различного характера сталкиваются в двух местах явного содержания. Враждебные и неприятные ощущения скрещиваются там, где я уничтожаю двумя словами своего друга. В конце сновидения я радуюсь и с удовлетворением констатирую возможность (признаваемую в бодрствующем состоянии абсурдной) уничтожать противников одним лишь сильным желанием.

Я не сообщал еще мотивов этого сновидения. Они чрезвычайно существенны и приводят нас непосредственно к пониманию сновидения. От своего друга в Берлине (которого я назвал Фл.) я получил известие, что ему предстоит операция и что о состоянии его здоровья мне будут сообщать его родственники, живущие в Вене. Я бы, наверное, сам поехал к нему, но как раз в то время страдал мучительными болями, мешавшими мне двигаться. Из мыслей, скрывающихся за сновидением, я узнаю, что я опасался за жизнь близкого мне друга. Его единственная сестра, которой я не знал, умерла в молодости после непродолжительной болезни. (В сновидении: Фл. рассказывает о своей сестре и говорит, что в три четверти часа ее не стало.) Я, очевидно, подумал, что и его натура, наверное, не более сильная и что после грозных известий я все равно поеду к нему - и опоздаю, что станет для меня источником вечных упреков. Эта фантазия из бессознательных мыслей, скрывающихся за сновидением, требует властно поп visit вместо поп vixit: "Ты опоздал, его нет уже в живых". Что и явное содержание сновидения указывает на "поп visit", мы говорили уже выше. Этот упрек в опоздании стал центральным пунктом сновидения, но нашел свое выражение в той сцене, в которой почтенный учитель моих студенческих лет Брюкке упрекает меня страшным взглядом своих голубых глаз. Что именно вызвало оттеснение этой сцены, мы скоро увидим; само ее сновидение не может воспроизвести в точности так, как я ее пережил. Оно хотя и предоставляет другому голубые глаза, но возлагает на меня уничтожающую роль; превращение это, несомненно, есть средство осуществления желания. Забота о здоровье друга, упрек, что я не еду к нему, мой стыд (он случайно приехал ко мне в Вену), моя потребность привести в свое оправдание болезнь - все это вызывает целую бурю чувств, ясно ощущаемую во сне и бушующую в этой области мыслей, скрывающихся за сновидением.

В мотивах сновидения было, однако, еще нечто другое, оказавшее на меня совершенно противоположное действие. Вместе с неблагоприятными известиями об операции я получил настойчивую просьбу никому о ней не рассказывать; просьба эта оскорбила меня, так как была равносильна недоверию к моей скромности. Хотя я и знал, что эта просьба не исходит от моего друга, а объясняется бестактностью или, быть может, волнением посредников, но скрытый в ней упрек все же обидел меня, потому что он был не совсем безоснователен. Это не относится, правда, к данному случаю, но в молодости, будучи близок с двумя неразлучными друзьями, я проговорился одному из них о том, что сказал про него другой. Я не забыл упреков, которые мне пришлось тогда услыхать. Одним из друзей, между которыми я посеял тогда семя раздора, был профессор Флейшль, другого звали Иосиф, так зовут и появляющегося в сновидении моего друга П.

Об упреке в том, что я не умею хранить чужих тайн, свидетельствует в сновидении вопрос Ф., что я собственно, рассказал о нем П. Включение этого воспоминания переносит упрек в опоздании из настоящего в то время, когда я работал в лаборатории Брюкке; замещая второе лицо в сцене "уничтожения" Иосифом, я заставляю эту сцену изобразить не только упрек в опоздании, но и другой, более подвергшийся смещению, в том, что я не умею хранить чужие тайны. Процессы сгущения и смещения в сновидении, а также и мотивы их бросаются здесь сразу в глаза.

Незначительная в настоящее время досада по поводу просьбы хранить операцию моего друга в тайне, черпает себе, однако, подкрепление из источников, протекающих в глубине, и превращается в целый поток враждебных чувств к лицам, которых в действительности я очень люблю. Источник, дающий это подкрепление, берет свое начало из детства. Я уже говорил, что все дружеские и враждебные чувства допускают сведение к моим отношениям с племянником, бывшим на год старше меня;

он угнетал меня, я научился бороться с ним; в общем, мы жили мирно и любили друг друга, хотя, как свидетельствуют показания наших родителей, нередко дрались и жаловались один на другого. Все мои позднейшие друзья воплощали для меня в известном смысле этого первого друга-врага. Близкий друг и ненавистный враг были всегда необходимыми объектами моего чувства; я бессознательно старался постоянно вновь находить себе их, и детский идеал нередко осуществлялся в такой даже мере, что друг и враг сливались в одном лице, понятно, не одновременно, как то было в период моего раннего детства.

Каким образом, однако, при таких условиях "свежий" повод к аффектам может сводиться к детским переживаниям, чтобы уступить им свое место для объяснения аффекта, я здесь рассматривать не стану. Это относится к психологии бессознательного мышления и к психологическому объяснению неврозов. В целях толкования сновидений достаточно предположить, что перед нами всплывает или фантастически образуется воспоминание детства следующего содержания: двое детей спорят из-за какой-нибудь вещи, из-за какой для нас сейчас безразлично, хотя воспоминание или иллюзия такового имеет в виду вещь вполне определенную; каждый утверждает, что он пришел первым, что вещь принадлежит ему; дело доходит до драки, сила торжествует над правом; по данным сновидения я сознавал, вероятно, что был неправ (я сам замечаю свою ошибку), но на сей раз победа остается на моей стороне, поле сражения за мной, побежденный спешит к деду, жалуется на меня, и я защищаюсь словами, сообщенными мне впоследствии отцом: я бил его потому, что он меня бил. Таким образом, это воспоминание, или, вернее, фантазия, возникающая у меня во время анализа сновидения, является элементом мыслей, скрывающихся за ним, элементом, который собирает аффекты, имеющиеся в наличии в этих мыслях, все равно как бассейн - стекающие со всех сторон воды. Отсюда же мысли направляются следующими путями: тебе пришлось уступить мне - и поделом; почему ты не хотел уступить мне добровольно? Мне тебя не нужно, я найду другого товарища, с которым я буду играть, и так далее Затем открываются и пути, по которым эти мысли поступают в сновидение. В таком "ote - toi que je my mette"112 я, по всей вероятности, упрекал в свое время своего друга Иосифа. Читателю может броситься в глаза, что имя Иосиф играет столь видную роль в моих сновидениях (ср. сновидение о дяде). а лицами, носящими это имя, я особенно легко могу скрывать свое "я", так как библейский Иосиф был, как известно, толкователем сновидений. Он поступил после меня в лабораторию Брюкке, но подвигаться вперед по службе там было очень трудно. Ассистенты сидели на местах крепко, и молодежь пришла в нетерпение, мой друг не постеснялся и вслух выразил свое нетерпение. Так как ассистент, на место которого он рассчитывал, был человек больной, то желание, чтобы он уступил свое место, было довольно двусмысленно. Вполне понятно, что и я несколько лет до того испытывал такое же желание; всюду, где имеется иерархия, открыт путь для желаний, нуждающихся в подавлении. У Шекспира принц у постели больного отца не может побороть искушения попробовать, к лицу ли ему корона. Но сновидение карает это безнравственное желание, конечно, не меня, а его.

"Он был властолюбив, и я уничтожил его". Он не мог подождать, пока другой освободит ему место, и за это сам был устранен. Эти мысли появились у меня непосредственно после присутствия на открытии памятника в университете. Часть испытанного мною в сновидении удовлетворения означает, следовательно: справедливое возмездие, ты его заслужил.

При погребении этого друга один молодой человек позволил себе некорректное замечание: оратор говорил так, как будто свет не сможет существовать без этого одного человека. В нем говорило, в сущности, неудовольствие искреннего человека, в котором искренняя скорбь была нарушена излишним преувеличением. Но с этим замечанием связываются следующие мысли: нет незаменимой утраты; скольких похоронил я уже, а сам я все еще жив, я пережил их всех, место осталось за мной. Подобная мысль как раз в тот момент, когда я боюсь не застать своего друга в живых, допускает и дальнейшее развитие: я радуюсь, что переживу еще одного человека, что умер не я, а он, что победа осталась за мной, как в вышеупомянутом эпизоде детства. Это проистекающее из детских источников удовлетворение покрывает почти весь аффект, воспринятый сновидением. Я радуюсь, что я пережил другого, я выражаю это с наивным эгоизмом одного из супругов в анекдоте: "Когда один из нас умрет, я перееду в Париж". Для меня нет никакого сомнения в том, что этим "одним" буду не я.

Нельзя не признать того, что толкование и сообщение собственных сновидений представляет собою большое самопожертвование. Приходится обрисовывать себя каким-то злым духом посреди всех тех благородных, с которыми разделяешь жизнь. Я нахожу, поэтому вполне естественным, что противники существуют лишь до тех пор, пока их терпишь, и что их можно устранить желанием. Таким образом, за это и наказан мой друг Иосиф. Противники являются, однако, последовательными воплощениями друга моего детства; я, следовательно, испытываю удовлетворение и по поводу того, что постоянно замещал его кем-нибудь и что теперь снова найду заместителя тому, кого боюсь потерять. Нет незаменимой утраты.

Где тут, однако, цензура сновидения? Почему не предъявляет она настойчивого протеста против этих грубо эгоистических мыслей и не превращает связанного с ними удовлетворения в тягостное чувство досады. Я полагаю, лишь потому, что другие безупречные мысли по поводу этого же человека вызывают то же чувство удовлетворения и своим аффектом покрывают чувство, проистекающее из запретного источника детства. В другой сфере мыслей при вышеупомянутом открытии памятника я сказал себе самому: я потерял уже стольких близких друзей, одни умерли, с другими мы разошлись; как хорошо все-таки, что я нашел им замену, что я приобрел друга, который дороже мне всех других и которого я теперь в возрасте, когда дружеские отношения завязываются с большим трудом, сумею сохранить навсегда. Удовлетворение по поводу того, что я нашел замену умершему другу, я могу беспрепятственно перенести в сновидение, но за этой заменой прокрадывается и удовлетворение враждебного характера из детского источника. Детское нежное чувство, несомненно, способствует укреплению нынешнего, вполне обоснованного; однако и детская неприязнь проложила себе путь в содержание сновидения.

В сновидении имеется, однако, отчетливое указание еще на одну нить мыслей, которая может быть связана с чувством удовлетворения. У моего друга недавно после долгого ожидания родилась дочка. Я знал, как горевал он по своей преждевременно умершей сестре, и написал ему, что на этого ребенка он перенесет ту любовь, которую он питал к сестре; эта маленькая девочка поможет ему забыть, наконец, незаменимую утрату.

Таким образом, и этот ряд связывается, в свою очередь, с промежуточными мыслями скрытого содержания сновидения, из которого пути расходятся по самым различным направлениям: нет незаменимой утраты. Все, что утрачиваешь, вновь возвращается. Ассоциативная связь между противоречащими элементами мыслей, лежащих в основе сновидения, становится теснее благодаря тому случайному обстоятельству, что маленькую дочку моего друга зовут так же, как подругу моего детства, сестру моего друга и противника и мою ровесницу. Я услыхал имя "Полина" с удовлетворением, для указания на это совпадение я заменил в сновидении одного Иосифа другим и счел невозможным устранить созвучие в фамилиях: Флейшль и др. Отсюда нить мыслей отходит к наименованию моих собственных детей. Я же стоял на том, чтобы их назвали не модными именами, а именами в память близких лиц. Это опять-таки относится непосредственно к сновидению. И, наконец, разве дети, потомство" - не единственная для нас возможность бессмертия?

Относительно аффектов в сновидении я ограничусь еще несколькими замечаниями с другой точки зрения. В душе спящего может быть в наличии в качестве доминирующего элемента склонность к аффекту, которую мы называем настроением и которая может оказать определяющее воздействие на сновидение. Это настроение может вызываться переживаниями и мыслями предыдущего дня, но может иметь и соматический источник; в обоих случаях, однако, оно сопровождается соответствующими ему мыслями. То, что эти представления, содержащиеся в мыслях, лежащих в основе сновидения, в одном случае непосредственно обусловливают аффект, в другом же лишь впоследствии вызываются общим настроением, по-видимому, соматического характера, для образования сновидения совершенно безразлично. Последнее раз и навсегда подлежит тому ограничению, что может изображать лишь то, что входит в осуществление желания и что свою психическую движущую силу оно может заимствовать исключительно у желания. Настроение претерпевает то же, что и ощущение, появляющееся во время сна: оно либо совершенно не принимается во внимание, либо же истолковывается в смысле осуществления желания. Тягостные настроения во время сна становятся поводами к сновидению: они пробуждают настойчивые желания, которые сновидение должно осуществить. Материал, с которым они связаны, до тех пор перерабатывается, пока он не становится пригоден для изображения осуществления желания.

Чем интенсивнее и существеннее элемент тягостного настроения в мыслях, скрывающихся за сновидением, тем увереннее наиболее подавленные желания воспользуются возможностью найти себе выражение: наличие тягостного чувства, которое в противном случае им пришлось бы вызывать самим, облегчает им наиболее трудную часть работы, предпринятой ими в целях своего изображения. Тем самым мы подходим снова к проблеме сновидений страха, которая представляет собой, как мы увидим, предел для деятельности сновидения.

3) Вторичная обработка. Переходим, наконец, к рассмотрению последнего из четырех моментов, принимающих участие в образовании сновидений.

Если продолжить анализ содержания сновидения вышеуказанным образом, исследуя происхождение резко выраженных элементов его в мыслях, скрывающихся за сновидением, то, в конце концов, найдутся элементы, истолкование которых требует установления новых предпосылок. Я напомню о тех случаях, когда грезящий удивляется, сердится, сопротивляется против какого-нибудь элемента содержания сновидения. Большинство этих проявлений критики в сновидении направлено, однако, не на содержание последнего: все они оказываются перенесенными и соответственно использованными частями материала сновидения, что я и старался показать на примерах. Кое-что, однако, не допускает такого рода сведение;

коррелята ему в материале сновидения не имеется. Что означает, например, нередкая в сновидении критика: ведь это мне только снится? Это уж настоящая критика сновидения, которая могла быть высказана в бодрствующем состоянии. Очень часто она предшествует пробуждению;

еще чаще ей самой предшествует неприятное чувство, успокаивающееся после констатации наличия сновидения. Мысль: "ведь это мне только снится", возникающая в самом сновидении, преследует, однако, ту же цель, что и в устах Прекрасной Елены в оффенбаховской оперетке: она старается умалить значение только что пережитого и облегчить ожидание последующего. Она служит для успокоения цензирующей инстанции, которая в данный момент имеет все основания заявить о своем существовании и запретить продолжение сновидения. Гораздо приятнее, однако, продолжать спать и спокойно претерпеть сновидение: "ведь это мне только снится". Я полагаю, что презрительная критика - "ведь это мне только снится" - лишь в том случае проявляется в сновидении, когда ни на минуту не засыпающая цензура чувствует себя обманутой допущенным ею сновидением. Подавлять его поздно, и она реагирует этой критикой на страх или на неприятное ощущение. Это проявление духа противоречия со стороны психической цензуры.

Этот пример дает, однако, бесспорное доказательство того, что не все, что содержит сновидение, проистекает из мыслей, скрывающихся за ним, а что добавление к его содержанию может давать и психическая функция, не отличимая от нашего бодрствующего мышления. Спрашивается только, происходит ли это лишь в исключительных случаях или же психическая инстанция, исполняющая обычно лишь роль цензуры, принимает постоянное участие в образовании сновидений?

Без всяких колебаний мы высказываемся в пользу второго предположения. Не подлежит никакому сомнению, что цензурующая инстанция, воздействие которой сказывалось до сих пор лишь в ограничении содержания сновидения и в вычеркивании из него, способствует помимо этого его дополнению и осложнению. Эти дополнения зачастую заметить нетрудно; они сообщаются неуверенно, сопровождаются словами "как будто", "точно", не отличаются сами по себе особой живостью и располагаются всегда в тех местах, где могут служить для соединения двух частей содержания сновидения или для установления связи между ними. Они слабее запечатлеваются в памяти, чем истинные отпрыски материала сновидения: когда сновидение забывается, они исчезают в первую очередь, и я сильно подозреваю, что наша частая жалоба: "нам снилось очень много, большинство мы забыли, припоминаются отдельные отрывки", покоится на мгновенном исчезновении именно этих соединительных мыслей. При исчерпывающем анализе эти дополнения обнаруживаются зачастую тем, что в мыслях, скрывающихся за сновидением, не находится соответствующего им материала. Однако при более тщательном рассмотрении я должен назвать этот случай чрезвычайно редким; в большинстве случаев дополняющие мысли допускают все же сведение их к материалу в мысли, лежащих в основе сновидения; материал этот, однако, ни благодаря своей ценности, ни вследствие детерминирования отнюдь не мог бы претендовать на включение в сновидение. Психическая функция при образовании сновидения, рассматриваемая нами в настоящий момент, прибегает, по-видимому, лишь в самых крайних случаях к новообразованиям; поскольку, возможно, она использует то, что может найти подходящего в материале сновидения.

Эту часть деятельности сновидения отличает и обнаруживает, главным образом, ее тенденция. Эта функция преследует ту же задачу, какую поэт злостно приписывает философу: своими заплатами и лоскутами она штопает пробелы в конструкции сновидения. В результате ее работы сновидение утрачивает характер абсурдности и бессвязности и приближается к образу доступного пониманию реального переживания. Но старания ее не всегда венчаются успехом. Так мы находим сновидения, на первый взгляд безупречно логичные и осмысленные, они исходят из какой-нибудь вполне допустимой ситуации, подвергают ее различного рода естественным изменениям и приводят к концу, который отнюдь нас не удивляет; последнее встречается, правда, значительно реже. Эти сновидения претерпевают коренную переработку со стороны психической функции, аналогичной бодрствующему мышлению; они, по-видимому, вполне осмысленны, но на самом деле смысл этот чрезвычайно далек от значения сновидения. При анализе убеждаешься, что вторичная обработка сновидения произвела произвольный переворот всего материала, особенно его внутренних взаимоотношений. Эти сновидения уже были, так сказать, истолкованы до нашего толкования их в бодрствующем состоянии. В некоторых сновидениях эта тенденциозная обработка простирается лишь на известную часть их; в этой части все связно и понятно, между тем как дальше сновидение становится абсурдным или запутанным; нередко, однако, абсурдность в дальнейшем ходе сновидения может снова смениться связностью. В других же сновидениях следов обработки вообще нет; мы беспомощно стоим перед бессмысленным хаосом отдельных отрывков содержания.

За этой известной, снообразующей силой, которая окажется сейчас нам превосходно знакомой, - из четырех факторов сновидения она в действительности наиболее доступна и близка нам - мне не хотелось бы категорически отрицать способности самостоятельно вносить в сновидение новые элементы. Ее воздействие, аналогично другим трем факторам, проявляется, правда, преимущественно в подборе и сортировке готового психического материала в мыслях, скрывающихся за сновидением. Есть один только случай, когда она в значительной степени избавляется от труда воздвигать как бы фасад для сновидения, избавляется благодаря тому, что в материале мыслей, скрывающихся за сновидением, имеется уже в готовом виде такой элемент, ожидающий только своего применения. Этот элемент я обычно именую "фантазией"; я избегну, вероятно, многочисленных недоразумений, если тотчас же сошлюсь на аналогию в состоянии бодрствования, на сновидения наяву. Роль этого элемента в нашей душевной жизни далеко не исчерпывающе выяснена и исследована психиатрией:

почти единственное исключение в этом отношении составляет М. Бенедикт. От ничем не омрачаемого, проницательного взгляда поэта не ускользает значение дневных сновидений; общеизвестно то место в "Набобе" Доде, в котором описывается аналогичное состояние одного из героев романа. Изучение психоневрозов приводит нас к тому неожиданному выводу, что эти фантазии или дневные сновидения являются ближайшими провозвестниками истерических симптомов, по крайней мере, целого ряда таковых; истерические симптомы связываются не с самими воспоминаниями, а с фантазиями, создаваемыми на почве последних. Частое проявление сознательных дневных фантазий дает нам возможность ближе познакомиться с такого рода явлениями; но, подобно таким сознательным фантазиям, имеется еще и множество бессознательных, которые остаются таковыми благодаря их содержанию, а также и происхождению от отодвинутого материала. Более глубокое проникновение в характер этих дневных фантазий показывает, что им присуща значительная часть особенностей сновидения, их исследование открыло бы нам ближайший и легкий путь к пониманию последних. #page#

Подобно сновидениям, и они представляют собою осуществления желаний; подобно сновидениям, и они в значительной мере базируются на впечатлениях, оставленных детскими переживаниями; подобно сновидениям, и они для своих созданий пользуются некоторой снисходительностью со стороны цензуры. Исследуя их структуру, мы замечаем, что мотив желания, обусловливающий их деятельность, смешивает, преобразует и вновь сплачивает в одно целое материал, из которого они состоят. Они находятся почти в том же отношении к воспоминаниям детства, к которым могут быть с легкостью сведены, в каком многие римские дворцы в стиле барокко находятся к античным развалинам, плитняки и колонны которых дали материал для современной архитектуры.

Во "вторичной обработке", которую мы приписали нашему четвертому моменту образования сновидений, мы находим тот же процесс, который имеет возможность вне зависимости от внешних влияний проявляться при создании дневных сновидений, фантазий. Мы могли бы сказать даже прямо, что наш четвертый момент стремится из представленного ему материала создать нечто вроде дневного сновидения. Там, где такое дневное сновидение составлено уже в общей связи мыслей, там этот фактор тотчас же обратится к нему, и будет способствовать включению его в содержание сновидения. Есть сновидения, которые состоят исключительно в повторении дневной фантазии, оставшейся, быть может, неосознанной, так. например, сновидение мальчика о том, что он едет в колеснице вместе с героем Троянской войны. В моем сновидении "автодидаскер" вторая часть представляет собой полное и точное повторение самой по себе вполне невинной дневной фантазии о моем знакомстве с профессором Н. Комплекс условий, которым должно соответствовать сновидение при своем возникновении, способствует тому, что предшествующая фантазия образует лишь часть сновидения или что лишь одна ее часть проникла в содержание последнего. В остальном же фантазия претерпевает то же самое, что и Другие части скрытого материала. Однако она зачастую сохраняет и в сновидении форму законченного целого. В моих сновидениях часто содержатся места, сразу выделяющиеся совершенно отличным от других впечатлением. Они представляются мне более связными, но в то же время и более беглыми, чем другие части того же сновидения; я знаю, что это бессознательные фантазии, включенные в сновидение, но мне никогда еще не удавалось зафиксировать ни одной такой фантазии. Вообще же, эти фантазии, как и все другие составные части мыслей, скрывающихся за сновидением, подвергаются смещению, сгущению и проч.; есть, однако, и переходы между одной крайностью, когда они в неизмененном виде образуют содержание сновидения или, по крайней мере, его фасад, и другой, когда они представляются в содержании сновидения лишь одним из своих элементов или же отдаленным намеком на таковой. Для участия фантазий в мыслях, скрывающихся за сновидением, чрезвычайно важно, какие выгоды представляют они по отношению к требованиям цензуры и необходимости сгущения.

При выборе примеров толкования сновидений я по возможности избегал сновидений, в которых бессознательные фантазии играют выдающуюся роль, так как включение этого психического элемента потребовало бы пространного изложения психологии бессознательного мышления. Совершенно обойти эти "фантазии" я все же не могу, так как они довольно часто полностью входят в сновидение и еще чаще весьма отчетливо обнаруживаются в нем. Я приведу еще одно сновидение, состоящее из двух различных, противоположных, но в некоторых местах совпадающих друг с другом фантазий, из которых одна носит поверхностный характер, другая же служит как бы для толкования первой. Хороший пример такого сновидения, возникшего из нагромождения нескольких фантазий, я подверг анализу в "Отрывке анализа истерии", 1905. Я должен сознаться, однако, что я преуменьшал значение этих фантазий для образования сновидений до тех пор, пока анализировал, преимущественно, свои собственные сновидения, в основе которых редко лежат дневные фантазии, а главным образом - споры и конфликты мыслей. У других лиц часто гораздо легче показать полную аналогию ночного сновидения с дневным.

Единственное сновидение, которое не было тщательно записано мною, сообщает приблизительно следующее:

"Грезящий, молодой холостой господин, сидит в ресторане. Вдруг появляются несколько лиц, они пришли за ним, среди них один хочет его арестовать. Он говорит своим соседям по столику: "Я заплачу потом, я вернусь". - Но те замечают с иронической улыбкой:

"Старая песня, все так говорят". Один из посетителей кричит ему вслед: "Еще один уходит!" Его приводят в какое-то тесное помещение, где он видит женщину с ребенком на руках. Один из его спутников говорит: "Это господин Мюллер". Комиссар или еще какой-то чин перебирает пачку бумаг и повторяет при этом: "Мюллер, Мюллер, Мюллер!" Наконец он задает ему вопрос, на который тот отвечает утвердительно. Вслед за этим он оглядывается на женщину и замечает, что у нее появилась длинная борода".

Обе составные части разделить тут нетрудно. Поверхностный характер носит фантазия об аресте; она создана, по-видимому, заново деятельностью сновидения. За ней, однако, в качестве материала, претерпевшего небольшое изменение, обнаруживается фантазия о женщине; черты, общие им обоим, проступают, как в смешанной фотографии Гальтона, особенно ярко. Обещание холостяка вернуться в ресторан, недоверие его наученных опытом собутыльников и восклицание "еще один уходит" (женится) - все это чрезвычайно характерные и вполне понятные симптомы. В равной мере и утвердительный ответ, даваемый полицейскому чину. Перебирание пачки бумаг, при котором повторяется одно и то же имя, соответствует второстепенной, но тоже характерной черте свадебной церемонии - прочтению целой кипы поздравительных телеграмм, повторяющих одно и тоже имя. В конкретном появлении невесты в этом сновидении фантазия о женщине одержала победу даже над покрывающей ее фантазией об аресте. То, что у этой невесты в конце появляется борода, я мог разъяснить лишь при помощи одной справки (анализа я вообще не производил). Грезящий провел вечер накануне сновидения со своим другом, таким же противником брака, как и он сам. Проходя по улице, они встретили какую-то красивую брюнетку. Грезивший обратил на нее внимание своего друга. Но тот только ответил: "Да, если бы только у этих женщин не вырастали с годами бороды, как у их отцов!"

Разумеется, и в этом сновидении нет недостатка в элементах, которые подверглись более сильному изменению со стороны искажающей деятельности сновидения. Так, например, фраза "я заплачу потом" намекает, очевидно, на возможный образ действий тестя в отношении приданого. По всей вероятности, различного рода соображения препятствуют грезящему всецело отдаться фантазии о женитьбе. Одно из этих соображений - опасение, что человек после женитьбы теряет свободу - воплотилось в сцене ареста.

Указывая еще раз на то, что деятельность сновидения охотнее пользуется найденной ею в готовом виде фантазией, чем составляет само таковую из материала мыслей, скрывающихся за сновидением, мы тем самым разрешаем, быть может, одну из наиболее интересных загадок сновидения. В начале книги я сообщил одно сновидение Мори (48):

"Во время сна валик дивана, на котором он спал, откинулся назад; он ударился затылком о край дивана, и ему приснился целый роман из эпохи великой революции". Так как сновидение это передается в чрезвычайно связной форме и объяснение его сводится к воздействию внешнего раздражения, о наступлении которого спящий не мог ничего знать, то остается только предположить, что все это сложное сновидение сложилось в короткий промежуток времени между падением головы спящего и его пробуждением от этого. Мы никогда все решились бы приписать бодрствующему мышлению такой быстроты и приходим, поэтому к тому заключению, что деятельность сновидения отличается изумительной быстротой своих процессов.

Против этого чрезвычайно распространенного вывода решительно восстали новые авторы (Ле Лоррен (45), Эгге (20) и др.). Они отчасти сомневаются в точности передачи самим Мори его сновидения, отчасти же стараются показать, что скорость нашего бодрствующего мышления отнюдь не меньше скорости работы сновидения. Спор этот поднимает целый ряд принципиальных вопросов, разрешение которых, на мой взгляд, не так еще близко. Я должен, однако, признаться, что аргументация, например, Эггера, против сновидения Мори о гильотине не производит на меня убедительного впечатления. Я предложил бы следующее толкование этого сновидения. Есть ли что-либо невероятное в том, что сновидение Мори представляет собой фантазию, которая в готовом виде сохранилась в его памяти и пробудилась в тот момент, когда он испытал раздражение? При этом отпадает, прежде всего, трудность составления столь длинной истории со столькими деталями в короткий промежуток времени, имеющийся в распоряжении грезящего; вся она составлена уже заранее. Если бы Мори коснулся затылком деревяшки в бодрствующем состоянии, то тут было бы место для мысли: это все равно как когда человека гильотинируют. Так как, однако, он ударился во сне, то деятельность сновидения поспешно использует раздражение для создания осуществления желания, словно думая при этом: "Сейчас как раз удобный случай воплотить фантазию, образованную тогда-то и тогда-то при чтении". То, что пригрезившийся роман как раз соответствует фантазиям, обычно возникающим у юношей под влиянием сильных впечатлений, не подлежит, на мой взгляд, ни малейшему сомнению. Кто не увлекался эпохой террора, когда аристократия, мужчины и женщины, цвет наций показывал, как можно радостно умирать и до самого зловещего конца сохранять свежесть остроумия и красоту души! Как соблазнительно представлять себя молодым человеком, галантно целующим руку у своей дамы перед тем, как взойти на эшафот. Или, если главным мотивом фантазии служит честолюбие, воплощаться в одну из тех могучих личностей, которые одной лишь силой своих мыслей и своего пламенного красноречия властвовали над городом, где в то время билось сердце человечества, убежденно посылали на смерть тысячи людей, прокладывали новые пути истории Европы и сами, в конце концов, подставляли головы под нож гильотины - разве не соблазнительно представить себя каким-нибудь жирондистом или Дантоном! То, что фантазия Мори носила именно такой честолюбивый характер, доказывает один элемент, сохранившийся в памяти: "окруженный огромной толпой".

Вся эта готовая фантазия не должна вовсе проявиться во сне во всей своей полноте; совершенно достаточно, если ее только "касаются". Я разумею здесь следующее. Если на музыкальном инструменте раздаются несколько тактов и кто-нибудь, как в "Дон-Жуане", говорит: "Это из "Свадьбы Фигаро" Моцарта", то в душе сразу всплывает хаос воспоминаний, из которого не доходят до сознания отдельные детали. Эти несколько тактов служат раздражением. Раздражение возбуждает психическую инстанцию, открывающую доступ к фантазии о гильотине. Но последняя проявляется уже не во сне, а в воспоминании проснувшегося. Проснувшись, человек припоминает фантазию во всех ее деталях; в сновидении же был лишь намек на всю ее в целом. При этом у него нет никаких доказательств того, что он вспоминает нечто, действительно виденное им в сновидении. То же объяснение - что тут идет речь о готовых фантазиях, пробуждаемых при помощи раздражения, - можно приложить и к другим сновидениям, связанным с каким-либо определенным раздражением при пробуждении. Таково, например, сновидение Наполеона при взрыве адской машины. Я отнюдь не утверждаю, однако, что все такие сновидения допускают это объяснение или что проблема ускоренной деятельности сновидения этим всецело исчерпывается.

Нам приходится остановиться здесь на отношении этой вторичной обработки содержания сновидения к остальным факторам деятельности последнего. Не происходит ли дело таким образом, что снообразующие факторы, сгущение, старание избегнуть цензуры и отношение к изобразительности предварительно создают из материала временное содержание сновидения и что последнее подвергается затем изменению до тех пор, пока не удовлетворяет по возможности требованиям второй инстанции? Это маловероятно. Следует скорее предположить, что эта инстанция выставляет с самого начала одно из условий, которым должно соответствовать сновидение, и что это условие наравне с условиями сгущения, сопротивления, цензуры и изобразительности оказывает решающее воздействие на обильный материал мыслей, скрывающихся за сновидением. Из четырех условий образования сновидений последнее, во всяком случае, наименее стесняет сновидение. Идентификация этой психической функции, которая совершает так называемую вторичную обработку содержания сновидения, с деятельностью нашего бодрствующего мышления с большой вероятностью явствует из следующего: наше бодрствующее (предсознательное) мышление относится к любому материалу восприятия совершенно так же, как указанная функция к содержанию сновидения. Для него вполне естественно приводить такой материал в порядок, создавать в нем логическую связь. Мы заходим в этом даже чересчур далеко; кунштюки карточных игроков подражают нам, основываясь на этой нашей интеллектуальной способности. В стремлении логически связать имеющиеся в наличии чувственные восприятия мы совершаем зачастую самые странные ошибки или же искажаем даже правдивость имеющегося в нашем распоряжений материала. Относящиеся сюда примеры слишком общеизвестны и не требуют подробного перечисления. Мы не замечаем искажающих смысл опечаток, создавая себе иллюзию правильности. Редактор одного распространенного французского журнала держал пари, что он в каждую фразу длинной статьи вставит слова "спереди" или "сзади", и ни один читатель этого не заметит. Он выиграл пари. Курьезный случай неправильного сопоставления я вычитал несколько лет назад в газете. После того заседания французской палаты, когда Дюпюи своим хладнокровным возгласом "Заседание продолжается" предотвратил панику113, которая едва не возникла, когда разорвалась брошенная анархистами в зал бомба, публика, сидевшая на галерее, подверглась допросу по поводу покушения. Среди этой публики было двое провинциалов; один из них показал, что после речи депутата он хотя и услышал взрыв, но подумал, что таков уж парламентский обычай - выстрелом оповещать об окончании речи оратора. Другой же, слышавший, по-видимому, нескольких ораторов, впал в ту же ошибку с той лишь разницей, что выстрелами салютуют всем особенно отличившимся ораторам.

Таким образом, не какая-либо другая психическая инстанция, а исключительно наше нормальное мышление требует от содержания сновидения, чтобы оно было понятно, подвергает его первому толкованию и тем самым способствует только его затемнению. Мы при толковании должны придерживаться следующего правила:

на мнимую связность сновидения, ввиду ее неизвестного происхождения, обращать внимание не нужно; как в отчетливом, так и в запутанном сновидении необходимо идти обратным путем, ко вскрытию его материала.

При этом мы замечаем, однако, от чего зависит вышеупомянутая шкала ясности и отчетливости сновидений. Отчетливыми нам представляются те части их, которые носят на себе следы вторичной обработки;

спутанными те, где сила такой обработки ослабляется. Так как спутанные части сновидения зачастую и наименее отчетливые, то отсюда мы можем вывести заключение, что вторичная деятельность сновидения ответственна и за пластическую интенсивность отдельных его элементов.

Желая сравнить с чем-нибудь окончательный вид сновидения, получающийся при содействии нормального мышления, я не могу подобрать ничего более подходящего, чем те загадочные надписи, которыми в разделе "Смесь" забавляют многие журналы своих читателей. Какая-нибудь фраза, выраженная ради контраста на диалекте и имеющая, возможно, более шуточное значение, должна вызывать предположение, что она содержит латинскую надпись. С этой целью отдельные буквы располагаются в другом порядке. Местами действительно образуется настоящее латинское слово, местами нам представляются обрывки таких слов и местами, наконец, стершиеся буквы и пробелы надписи вводят нас в заблуждение относительно бессмысленности всего целого. Не желая обманываться, мы должны, не обращая внимания на все реквизиты надписи, считаться только с буквами и вопреки их данному расположению соединять их в слова нашего родного языка.

Я должен резюмировать теперь все наше пространное рассмотрение деятельности сновидения. Мы старались ответить на вопрос, применяет ли душа все свои способности во всей их полноте к образованию сновидений или же только часть их, стесненную в полном своем проявлении. Наше исследование заставляет нас вообще отказаться от такой постановки вопроса как от несоответствующей истинному положению дела. Если же, тем не менее, мы должны будем дать ответ в той же плоскости, в какой находится и вопрос, то нам придется ответить утвердительно на оба, по-видимому, исключающие друг друга предположения. Душевная деятельность при образовании сновидения разлагается на две функции: на составление мыслей, скрывающихся за сновидением, и на превращение таковых в содержание последнего. Мысли, скрывающиеся за сновидением, составляются вполне корректно с затратой всех психических способностей, которыми мы обладаем. Эти мысли относятся к нашему не доходящему до сознания мышлению, из которого проистекают путем некоторого превращения и сознательные мысли. Как ни любопытны и ни таинственны сами по себе эти загадки, они все же не имеют ничего общего со сновидением и не заслуживают включения их в число проблем сновидения. Напротив того, часть деятельности, превращающая бессознательные мысли в содержание сновидения, характерна для общей сущности последнего. Эта истинная деятельность сновидения гораздо дальше, однако, от бодрствующего мышления, чем предполагают даже те, кто наиболее решительно преуменьшает роль психической деятельности при образовании сновидения. Она вовсе не небрежнее, не слабее и не менее исчерпывающа, чем бодрствующее мышление: она представляет собой нечто совершенно отличное в качественном отношении и потому не может быть даже сравнена с нею. Она не мыслит, не считает, не судит, она ограничивается одним только преобразованием. Ее можно описать, приняв во внимание все те условия, которым должен удовлетворять ее продукт - сновидение. Этот продукт должен, прежде всего, быть устранен от влияния цензуры; с этой целью деятельность сновидения пользуется смещением психической интенсивности вплоть до полной переоценки всех психических ценностей. Воспроизведению подлежат мысли исключительно или преимущественно из материала зрительных и акустических следов воспоминаний; из этого требования вытекает для деятельности сновидения необходимость обращать внимание на изобразительность, что она и исполняет путем новых смещений. Если приходится создавать более интенсивные элементы, чем имеющиеся в наличии в мыслях, скрывающихся за сновидением, то этой цели служит обширное сгущение, совершаемое над составными частями мыслей. На логическую связь мыслей обращается внимания немного; она находит свое скрытое выражение в формальных особенностях сновидения. Аффекты мыслей, скрывающихся за сновидением, подвергаются меньшим изменениям, нежели круг представления в них. Обычно они подавляются. Только одна часть деятельности сновидения - непостоянная в своем масштабе переработка отчасти пробудившимся бодрствующим мышлением - соответствует взглядам большинства авторов на общую картину образования сновидений.

VII. ПСИХОЛОГИЯ ПРОЦЕССОВ СНОВИДЕНИЯ.

Среди сновидений, сообщенных мне различными лицами, имеется одно, претендующее на особое наше внимание. Оно рассказано мне одной пациенткой, которая сама слыхала его на одной лекции о сновидении; его истинный источник остался мне не известен. На эту даму оно произвело впечатление своим содержанием, она не преминула повторить его в своем сновидении.

Обстановка сновидения-образца была следующая. Один отец день и ночь сидел у постели своего больного ребенка. Ребенок умер, отец лег спать в соседней комнате, но оставил дверь открытой, чтобы из спальни видеть тело покойника, окруженное большими зажженными свечами. Около тела сидел старик и бормотал молитвы. После нескольких часов сна отцу приснилось, что ребенок подходит к его постели, берет его за руку и с упреком ему говорит: отец, разве ты, не видишь, что я горю? Он просыпается, замечает яркий свет в соседней комнате, спешит туда и видит, что старик уснул, а одежда и одна рука тела покойника успели уже обгореть от упавшей на него зажженной свечи.

Толкование этого трогательного сновидения не представляет никаких трудностей и, как сообщает моя пациентка, было произведено совершенно правильно лектором. Яркий свет падал через открытую дверь на лицо спящего и вызвал у него ту же мысль, какая возникла бы у него и в бодрствующем состоянии: в той комнате упала свеча и вспыхнул пожар. Быть может, отец и заснул озабоченный мыслью, что старик не может добросовестно выполнить свою миссию.

Мы тоже ничего не можем изменить в этом толковании, разве только добавим, что содержание сновидения должно было быть сложно детерминировано и что слова ребенка составлены из слов, действительно сказанных им при жизни и связанных с важными для отца переживаниями. Его жалоба "я горю" связана с лихорадкой, от которой он умер, а слова: "отец, разве ты не видишь?" - с каким-то нам неизвестным, но богатым эффектами эпизодом.

Убедившись, однако, из всего предыдущего исследования в том, что сновидение представляет собою вполне осмысленное явление, могущее быть включенным в общую цепь психологических процессов, мы имеем полное основание удивиться тому, как могло возникнуть сновидение при условиях, требующих, казалось бы, быстрого пробуждения. Мы замечаем, однако, что и это сновидение содержит в себе осуществление желания. В сновидении мертвый ребенок ведет себя как живой, он говорит с отцом, подходит к его постели и берет его за руку, как делает, вероятно, в воспоминании, из которого сновидение извлекло первую часть речи ребенка. Ради этого осуществления желания отец и продолжил на мгновение свой сон. Сновидению было отдано предпочтение перед бодрствующим мышлением, потому что могло показать ребенка живым. Если бы отец сразу проснулся и у него появилась мысль, которая привела его в соседнюю комнату, то он как бы укоротил жизнь ребенка на это мгновение.

Причина, по которой особенности этого небольшого сновидения приковывают наш интерес, ясна и очевидна. До сих пор мы интересовались, главным образом, тем, в чем состоит тайный смысл сновидения, каким путем обнаружить его и какими средствами пользовалась деятельность сновидения для его сокрытия. В центре нашего внимания находились до сих пор задачи толкования сновидений. Сейчас между тем мы наталкиваемся на сновидение, не представляющее никаких трудностей для толкования и в очевидной форме обнаруживающее свой смысл, и замечаем, что это сновидение все-таки сохраняет существенные черты, которыми сновидение вообще отличается от нашего бодрствующего мышления и пробуждает в нас потребность в объяснении. Лишь после устранения всего того, что относится к толкованию, мы замечаем, насколько неполной осталась наша психология сновидения.

Прежде чем, однако, пойти по этому новому пути, мы должны остановиться и оглянуться назад, не упустили ли мы что-нибудь важное и существенное. Мы Должны убедиться в том, что удобная и приятная часть нашего пути осталась позади. До сих пор все пути, по которым мы шли, приводили нас, если я не ошибаюсь, к свету, к знанию и к полному пониманию; с того момента, однако, когда мы захотим проникнуть глубже в душевные явления при сновидениях, пути наши устремятся все в полную тьму. Мы отнюдь не можем разъяснить сновидение как психический процесс, так как "разъяснить" значит свести к чему-либо известному, чему мы могли бы подчинить то, что в качестве основы объяснения вытекает из психологического исследования сновидений. Наоборот, мы будем вынуждены выставить целый ряд новых гипотез, которые коснутся конструкции душевного аппарата и деятельности присущих ему сил и которые мы должны будем остерегаться распространять слишком далеко за пределы первой логической связи, так как в противном случае их ценность окажется слишком расплывчатой и неопределенной. Если даже мы не совершим ни малейшей ошибки в умозаключениях и примем в расчет все логически очевидные возможности, то нам все же грозит вполне вероятная неполнота в установлении элементов, равно как и полное крушение всех расчетов. Самое тщательное рассмотрение сновидения или какого-нибудь другого единичного явления не даст нам полного представления о конструкции и функциях душевного аппарата, а лишь предоставит с этой целью в наше распоряжение все то, что оказывается наиболее постоянным при сравнительном изучении целого ряда психических явлений. Таким образом, психологические положения, выведенные нами из анализа процессов сновидения, должны будут как бы ожидать своего присоединения к выводам из других исследований, которые с другой стороны стремятся проникнуть к центру той же проблемы.

а) Забывание сновидений. Мы обращаемся сейчас к теме, из которой проистекает возражение, на которое мы до сих пор не обращали внимания, но которое способно разрушить наши попытки поставить толкование сновидений на твердую почву. Мы не раз уже слыхали, что мы, в сущности, вовсе не знаем сновидения, которое хотим истолковать, что у нас нет никакой гарантии того, что мы знаем его действительно в том виде, в каком оно имело место. То, что мы вспоминаем о сновидении и к чему прилагаем наше искусство толкования, во-первых, искажено нашей ненадежной памятью, которая в высшей степени непригодна для сохранения сновидения и, быть может, совершенно опускает как раз самые важные и существенные части его содержания. Обращая внимание на наши сновидения, мы так часто имеем основания жаловаться на то, что нам снилось гораздо больше и что мы, к сожалению, помним лишь отдельные отрывки, причем даже воспоминания о них кажутся нам зачастую недостаточно надежными. Во-вторых, все говорит за то, что наше воспоминание воспроизводит сновидение не только неполно, но и неверно, в искаженном виде. Таким образом, подобно тому, как мы можем сомневаться, действительно ли сновидение было таким бессвязным и расплывчатым, как сохранилось в памяти, так, с другой стороны, мы по праву можем сомневаться и в том, было ли сновидение таким связным, как мы его сообщаем, не заполнили ли мы при попытке репродукции все вовсе не существовавшие или созданные лишь забыванием пробелы произвольно избранным, новым материалом, не прикрасили ли мы сновидение, не "округлили" ли его. Таким образом, становится невозможным суждение о том, каково было в действительности содержание сновидения. У одного автора, - Спипгта (64), мы нашли даже утверждение, будто весь порядок и вся связность сновидения вносятся в него лишь при попытке произвести его содержание. Мы подвергаемся, следовательно, опасности, что у нас вырвут из рук тот объект, ценность которого мы собираемся определить.

При толковании сновидений мы до сих пор проходили мимо этого обстоятельства. Наоборот, толкование мельчайших, смутных и неотчетливых частей сновидения казалось нам все время отнюдь не менее настоятельно необходимым, чем толкование отчетливых и очевидных его элементов. В сновидении об инъекции Ирме есть место: я поспешно подзываю доктора М.; мы предполагали, что эта деталь, безусловно, не была бы включена в сновидение, если бы не допускала особого сведения к особому источнику. Мы свели ее действительно к истории той несчастной пациентки, к которой я поспешно вызвал своего старшего коллегу. В мнимо абсурдном сновидении, считающем различие 51 и 56 quantite negli-geable, число 51 повторялось несколько раз. Вместо того чтобы счесть это вполне естественным и потому безразличным, мы заключили на основании этого о второй цепи мыслей в скрытом содержании сновидения, которая ведет к числу 51; путь этот привел нас к опасениям, которые вызывает возраст 51 год, в резком противоречии с теми доминирующими мыслями, которые самоуверенно "кидаются" годами. В сновидении "Non uixit" фраза: "так как П. его не понимает, то Ф. спрашивает меня" и так далее показалась мне вначале ничего не значащей вставкой. Когда затем толкование оказалось затруднительным, я вернулся к этой фразе и нашел от нее путь к детской фантазии, которая проявляется в мыслях, скрывающихся за сновидением, в качестве среднего узлового пункта. Это произошло при помощи слов поэта:

"Редко вы понимали меня,
редко понимал вас и я;
только когда мы попадали в грязь,
мы тотчас же начинали понимать друг друга".

Каждый анализ дает примеры того, насколько необходимы для толкования как раз самые мелкие черты сновидения и как разрешение задачи замедляется, если внимание обращается на них лишь впоследствии. Такое же значение при толковании сновидений придавали мы и всякому малейшему оттенку словесного выражения, текста сновидения, даже в тех случаях, когда перед нами был бессмысленный или недостаточный текст, мы считались и с этими недостатками словесного выражения. Короче говоря, то, что, по мнению большинства авторов, является произвольной и поспешно скомпонованной импровизацией, мы считали всегда святым и неприкосновенным. Это противоречие нуждается в объяснении.

Последнее склоняется в нашу пользу, не уличая, однако, в неправоте и большинство авторов. С точки зрения наших новых взглядов на возникновение сновидения все противоречия без остатка примиряются между собой. Нельзя отрицать того, что при попытке репродукции мы искажаем сновидение; здесь мы видим опять-таки то, что мы называли вторичной и столь часто неверно понимаемой обработкой сновидения со стороны инстанции нормального мышления. Но само это искажение не что иное, как часть обработки, которой, благодаря цензуре, закономерно подвергаются мысли, скрывающиеся за сновидением. Авторы замечали здесь явно действующую часть искажения; нас же удивляет она мало, так как мы знаем, что значительно более обширное искажение, менее, однако, уловимое, избрало уже своим объектом сновидение из скрытых мыслей. Авторы заблуждаются только в том, что считают произвольной модификацию сновидения при его припоминании и словесном выражении, то есть полагают, что она не поддается толкованию и способна только ввести нас в заблуждение относительно познания сущности сновидения. Они умаляют значение детерминирования в сфере психического. Там нет ничего произвольного. На любом примере можно показать, что вторая нить мыслей тотчас же берет на себя определение элемента, не обусловленного первой. Я хочу, например, совершенно произвольно задумать какое-нибудь число; это, однако, невозможно. Число, которое приходит мне на ум, односторонне и неизбежно обусловлено моими мыслями, которые, быть может, и чрезвычайно далеки от моего данного намерения. (Ср. "Психопатология обыденной жизни". Рус. пер. в издании "Современные проблемы"). Столь же мало произвольны и изменения, претерпеваемые сновидением при редакции его в бодрствующем состоянии. Они остаются в ассоциативной связи с содержанием, место которого занимают, и служат для указания нам пути к этому содержанию, которое может быть опять-таки замещением другого.

При анализе сновидений моих пациентов я обычно очень успешно произвожу следующего рода испытание. Когда сообщенное сновидение представляется мне вначале малопонятным, я прошу рассказчика повторять его мне. Повторение в очень редких случаях воспроизводит его в тех же словах. Те части, которые приобрели измененное выражение, представляются мне тотчас же слабыми местами маскировки сновидения, они служат мне тем, чем служили Гогену вышитые знаки на одежде Зигфрида. С них-то и может быть начато толкование сновидения. Моя просьба повторить еще раз сновидение предупреждает рассказчика, что я собираюсь приложить особое усилие к его толкованию, поэтому под влиянием чувства сопротивления он тотчас же предохраняет слабые места, заменяя предательское выражение их каким-либо другим, более или менее отдаленным. Он обращает тем самым мое внимание на измененное им выражение. По усилиям, с которыми защищается разрешение сновидения, я могу судить о тщательности, с которой оно замаскировано.

Значительно менее правы авторы, настаивая на том сомнении, которым наше суждение встречает сообщение сновидения. Сомнение это лишено всякой интеллектуальной гарантии: наша память вообще не знает никаких гарантий, а все же мы часто, гораздо чаще, чем это нужно с объективной точки зрения, считаем нужным доверять ее показаниям. Сомнение в правильной передаче сновидения или отдельных частей его представляет собою опять-таки результат цензуры сопротивления проникновению мыслей, скрывающихся за сновидением, в наше сознание. Сопротивление это не всегда исчерпывается вызываемыми им передвижениями и замещениями, оно в форме сомнения устремляется затем на пропуски и на пробелы. Мы тем легче не замечаем этого сомнения, что оно ради предосторожности никогда не обращается на интенсивные элементы сновидения, а всегда лишь на слабые и неясные. Мы знаем, однако, уже, что между мыслями, скрывающимися за сновидением, и самим сновидением совершается полная переоценка всех психических ценностей; искажение было возможно лишь благодаря лишению ценности их, оно проявляется обычно в этом и иногда этим удовлетворяется. Если к какому-либо неясному элементу содержания сновидения присоединяется еще и сомнение, то мы, следуя указанию, можем подметить в нем непосредственный продукт одной из отвергнутых мыслей. Здесь дело обстоит так же, как после крупного переворота в одной из республик древности или эпохи Возрождения. Ранее господствовавшие аристократические и могущественные роды подвергаются изгнанию, все высшие должности замещаются авантюристами и выскочками; в республике терпятся лишь совсем обедневшие и бессильные члены или отдаленные родственники сверженных властелинов. Но и они не пользуются полными правами гражданства, и за ними установлен недоверчивый неусыпный контроль. Место недоверия в этом примера занимает в нашем случае сомнение. При анализе сновидения я требую поэтому, чтобы сообщающий его отрешился от всех градаций уверенности в точности передачи и малейшее предположение, что то-то и то-то имело место в сновидении, считал бы за неоспоримую истину. Пока субъект при прослеживании какого-либо элемента сновидения не исполнит это мое требование, до тех пор анализ не сдвинется с места. Пренебрежительное отношение к данному элементу оказывает на субъекта психическое воздействие, выражающееся в том, что ему никогда не придет на ум ни одно из нежелательных представлений, скрывающихся за ним. Такое воздействие, в сущности, довольно неестественно; нас бы не удивило, если бы кто-нибудь возразил: было ли то-то и то-то в сновидении, я, верно, не знаю, но в связи с ним мне приходит в голову следующее. Но так не говорит никто, и именно это нарушающее анализ воздействие сомнения заставляет считать его продуктом и орудием психического сопротивления. Психоанализ вполне справедливо крайне недоверчив. Одно из его правил гласит: то, что мешает продолжению работы, есть всегда сопротивление.

Забывание сновидений тоже остается до тех пор непонятным, пока к объяснению его не привлекается сила психической цензуры. Чувство, будто ночью снилось очень многое, а запомнилась лишь ничтожная доля всего этого, имеет в целом ряде случаев свой особый смысл:

например, то, что хотя деятельность сновидения и длилась всю ночь, но оставила лишь одно короткое сновидение. Иначе невозможно сомнение в том, что сновидение по пробуждении мало-помалу забывается. Очень часто его забываешь, несмотря на напряженные усилия запомнить. Я полагаю, однако, что, подобно тому, как степень этого забывания обычно преувеличивается, так преувеличивается и связанная с пробелами в сновидении неполнота его знания. Все, что утрачено в содержании сновидения благодаря забыванию, может быть восстановлено путем анализа; по крайней мере, в целом ряде случаев на основании одного какого-либо сохранившегося обломка можно отыскать, если не само сновидение, да и не о нем идет сейчас речь, а мысли, скрывающиеся за ним. Это требует большой затраты внимания и большого самообладания при анализе; это хотя и все, но тем не менее указывает на то, что забывание сновидения достигает своей враждебной ему цели.

Чрезвычайно убедительное доказательство тенденциозного, служащего целям сопротивления характера забывания сновидений получается при анализе из рассмотрения предварительной стадия забывания. Ср. о намерении при забывании мою небольшую статью "О психическом механизме забывчивости" в "Monatsschrift fur Psyniatne und Neurologie", 1898. Впоследствии она была включена в психопатологию обыденной жизни".

Нередко случается, что при толковании всплывает неожиданно какая-либо опущенная часть сновидения, которая до того считалась забытой. Эта часть сновидения, вырванная из забвения, почти всегда наиболее важна и существенна. Она стоит на ближайшем пути к разрешению сновидения и потому наиболее подвергалась сопротивлению. Среди примеров сновидений, приведенных мной в предыдущих главах, имеется одно, к которому я лишь впоследствии/добавил еще одну часть содержания. Это сновидение о мести моей нелюбезной спутнице; вследствие его отчасти циничного содержания я почти не подверг его толкованию. Пропущенное место гласит: " Я указываю англичанам, на одну из книг и говорю: "It is from…" Но поправляюсь тотчас же: "It is by…" Брат замечает сестре: "0н сказал правильно".

Автокорректура в сновидении, которая удивляет многих, не заслуживает нашего особого интереса. Относительно ошибок в сновидении я приведу лучше образчик из собственных воспоминаний. Девятнадцати лет я в первый раз попал в Англию и провел целый день на берегу Irish Sea. Я был увлечен, конечно, ловлей оставшихся после отлива морских животных и заинтересовался как раз морской звездой, как ко мне подошла прелестная маленькая девочка и спросила: "Is it a starfish? Is it alive?" Я ответил: "Yes, he is alive"114. Ho мне стало стыдно своей ошибки, и я повторил фразу правильно. На место ошибки, совершенной мной тогда, сновидение ставит другую, в которую тоже легко впасть немцу. "Das Buch ist uon Schiller" ("Это книга Шиллера") следует перевести при помощи не from, a by 115. То, что деятельность сновидения производит эту замену потому, что from благодаря созвучию с немецким прилагательным fromm (благочестивый) допускает самое широкое сгущение, нас после всего того, что мы слыхали о намерениях этой деятельности и о ее неразборчивости в выборе средств, удивить не может. Что же означает, однако, это невинное воспоминание о морском береге? Оно показывает на возможно более невинном примере, что я неверно употребляю член в определении рода (he вместо it). Это один из ключей к разрешению сновидения.

Я могу, впрочем, подкрепить доказательство того, что забывание сновидений является результатом сопротивления при помощи demonstratio ad oculos. Один пациент сообщает, что ему что-то снилось, но что он бесследно забыл сновидение. Я приступаю к анализу, наталкиваюсь на сопротивление, разъясняю кое-что пациенту, помогаю ему советами и увещаниями примириться с какой-то неприятной ему мыслью. Едва это ему удалось, как он восклицает: "А я теперь вспомнил, что мне приснилось!" То же сопротивление, которое мешало ему в эти дни работать, заставило его и забыть сновидение. Я помог ему преодолеть это сопротивление и в то же время вспомнить сновидение.

Точно так же и пациент, достигнув известного пункта работы, может вспомнить сновидение, виденное им три, четыре и более дней назад и сразу же позабытое.

Психоаналитический опыт дает нам и другое доказательство того, что забывание сновидений зависит гораздо больше от сопротивления, чем от той большой пропасти, которая разделяет состояние сна и бодрствования, как полагает большинство авторов. Со мной, как и с другими аналитиками, а также и с пациентами, пользующимися лечением психоанализом, случается нередко, что мы, проснувшись благодаря сновидению, тотчас же вслед за этим в полном обладании своей мыслительной деятельностью приступаем к толкованию сновидения. Я лично в таких случаях не успокаивался до тех пор, пока не разъяснял вполне своего сновидения; тем не менее, бывало нередко, что по пробуждении я так же забывал толкование сновидения, как и его содержание, хотя и сознавал превосходно, что мне что-то снилось и что я истолковал свое сновидение. Значительно чаще сновидение уносило в забвение и результат толкования, прежде чем духовной деятельности удавалось зафиксировать сновидение в памяти. Между этим толкованием и бодрствующим мышлением нет, однако, той психической пропасти, которой исключительно исследователи пытаются объяснить толкование сновидений. Если Мортон Прэнс (105) возражает против моего толкования забывания сновидений, что это лишь специальный случай амнезии диссоциированных душевных состояний и что невозможность применить мое толкование этой специальной амнезии к другим типам последней доказывает его непригодность и для разрешения его ближайших задач, то этим он напоминает лишь читателю, что он во всем своем исследований таких диссоциированных состояний никогда даже не пытался дать динамическое объяснение этих явлений. Иначе он заметил бы, что оттеснение, а также и вызываемое им сопротивление представляет собой причину, как этих диссоциаций, так и амнезии их психического содержания.

То, что сновидения столь же мало забываются, как и другие душевные акты, и что в отношении их фиксации в памяти они должны быть поставлены наравне с другими психическими функциями, показывает мне наблюдение, которое я сделал при написании этого сочинения. У меня было записано очень много собственных сновидений, которые я в свое время по разным причинам почти или совсем не подвергал толкованию. Некоторые из них год или два спустя я попытался истолковать с целью раздобыть материал для иллюстрации своих утверждений. Эта попытка во всех без исключения случаях мне удавалась; я готов утверждать, что это толкование было легко в течение долгого времени спустя, в течение которого сновидения были свежими переживаниями; я могу объяснить это тем, что я с тех пор преодолел различного рода сопротивление, оказывавшее в то время тормозящее действие. При таких последующих толкованиях я сравнивал тогдашние результаты мыслей, скрывающихся за сновидениями, с нынешними, значительно более богатыми содержанием, и не находил никакой перемены. Вскоре, однако, я перестал удивляться этому: я подумал, что у своих пациентов я уже давно научился точно так же и с таким же успехом толковать сновидения, которые они мне случайно рассказывали, как будто это были сновидения прошедшей ночи. При обсуждении сновидений о страхе я сообщу два примера такого позднего толкования. Когда я первый раз произвел такой опыт, я руководствовался вполне обоснованным предположением, что со сновидением и тут дело обстоит так же, как с невротическим симптомом. Подвергая психоанализу невротика или истерика, я стараюсь найти объяснение симптомам, не только имеющимся в наличии в настоящее время и приведшим его ко мне, но и прежним, давно уже им преодоленным;

последняя задача в большинстве случаев, как это ни кажется на первый взгляд странным, значительно легче. Уже в "Исследовании истерии", появившемся в печати в 1895 г., я сообщил разъяснение первого припадка истерического страха, испытанного 45-летней женщиной в возрасте 18 лет.

Вне связи с изложением я приведу здесь еще несколько указаний относительно толкования сновидений, которые, быть может, помогут ориентироваться читателю, желающему проконтролировать меня анализом своих сновидений. #page#

Едва ли кто-нибудь думает, что толкование сновидений - дело очень простое. Уже для фиксирования эндоптических и других явлений, обычно ускользающих от внимания ощущений, необходима известная опытность, несмотря на то, что ни один психический мотив не сопротивляется этой группе восприятии. Овладеть "нежелательными представлениями" неизмеримо труднее. Кто захочет сделать это, тот проникнется ожиданиями, о которых идет речь на этих страницах; следуя даваемым мной указаниям, он будет стараться подавлять в себе во время работы всякую критику, всякую предвзятость, всякое аффективное или интеллектуальное пристрастие. Он будет помнить правило, выставленное Клодом Бернаром для работающих в физиологической лаборатории: работай как зверь! - то есть не только так же прилежно, но и так же не заботясь о результатах. Кто последует этому правилу, тому задача эта не покажется уже такой трудной. Кроме того, толкование сновидения не совершается сразу; нередко чувствуешь, что твоя аналитическая способность истощена, что сновидение в этот день не скажет тебе ничего уже больше;

в этом случае самое лучшее - бросить и продолжить работу на следующий день. Тогда другая часть содержания сновидения сможет привлечь к себе внимание, и будет найден доступ к новому слою мыслей, скрывающихся за сновидением.

Труднее всего внушить новичку в толковании сновидений то, что его работа отнюдь не завершается, когда он находит исчерпывающее толкование сновидения, остроумное, связное и разъясняющее ему все элементы его содержания. То же сновидение может допустить еще и Другое толкование, ему сразу не удавшееся. Я вполне согласен с тем, что очень трудно составить себе представление об обилии в нашем мышлении бессознательных мыслей, упорно старающихся найти себе выражение, и что не менее трудно поверить в способность деятельности сновидения многосмысленной формой выражения всякий раз как бы убивать зараз семь мух, все равно как портновский подмастерье в сказке. Читатель будет склонен всегда упрекнуть автора в том, что он попусту расточает свое остроумие, но впоследствии он сам убедится в своей ошибке.

На вопрос о том, может ли быть истолковано каждое сновидение, следует ответить отрицательно. Не нужно забывать того, что при толковании приходится бороться с психическими силами, повинными в искажении сновидения. Ввиду этого - просто вопрос соотношения сил, может ли субъект преодолеть внутреннее сопротивление своим интеллектуальным интересом, своей способностью к самообладанию, своими психическими познаниями и своей опытностью в толковании сновидений. До некоторой степени это возможно всегда: почти всегда субъекту удается убедиться в том, что сновидение - осмысленный феномен, а также в большинстве случаев и догадаться о сущности этого смысла. Очень часто последующее сновидение дает возможность констатировать правильность и продолжить толкование предыдущего. Целый ряд сновидений, продолжающихся несколько недель или месяцев, покоится часто на одинаковом базисе; все они должны быть подвергнуты толкованию сообща. В двух следующих друг за другом сновидениях можно нередко подметить, как центральным пунктом одного служит то, на что в другом имеется лишь неясное указание и, наоборот, так что оба таких сновидения дополняют друг друга и в толковании. То, что различные сновидения одной и той же ночи должны рассматриваться при толковании как одно целое, я доказал уже на примерах.

В сновидениях, допускающих самое наглядное толкование, приходится очень часто оставлять какую-либо часть неразъясненной, так как при толковании мы замечаем, что там имеется клубок мыслей, который не внес никаких новых элементов в содержание сновидения. Это пуповина сновидения, то место, в котором оно соприкасается с неопознанным. Мысли, которые скрываются за сновидением и которые всплывают при его толковании, должны оставаться незавершенными и расходиться во все стороны сетевидного сплетения нашего мышления. Над самой густой частью этой сети и возвышается желание сновидения.

Возвращаемся к забыванию сновидений. Мы не сделали еще из него одного важного вывода. Если бодрствующее состояние обнаруживает несомненное намерение забыть сновидение, образованное во время сна, либо целиком по пробуждении, либо же частями в течение дня, и если главным виновником этого забывания мы считаем психическое сопротивление сновидению, которое уже ночью сделало свое дело по отношению к последнему, то возникает вопрос, что же, в сущности, вопреки этому сопротивлению дало возможность образоваться сновидению. Возьмем наиболее крайний случай, когда бодрствование устраняет сновидение, как будто его вообще не было. Если при этом мы примем во внимание деятельность психических сил, то должны будем сказать, что сновидение вообще бы не образовалось, если бы сопротивление ночью было бы столь же упорно, как днем. Отсюда следует, что сопротивление ночью утрачивает часть своей силы. Мы знаем, что оно не было устранено целиком: мы нашли следы его участия в искажении сновидения при образовании последнего. Но мы видим ясно, что ночью оно было не так упорно, что именно благодаря этому ослаблению сопротивления и образовалось сновидение; и мы легко понимаем, что оно, будучи восстановлено по пробуждении во всей полноте своей силы, тотчас же устраняет то, что приходилось ему допускать, пока оно было чересчур слабо. Описательная психология учит нас, что главнейшим условием образования сновидений является сонное состояние души; мы могли бы пояснить это следующим: состояние сна дает возможность образования сновидений, понижает и ослабляет эндопсихическую цензуру.

Мы испытываем, конечно, искушение считать это положение единственно возможным выводом из факта забывания сновидений и вывести из него дальнейшие заключения относительно распределения энергии в состоя-ниях сна и бодрствования. Но пока мы этого делать не будем. Углубившись немного в психологию сновидения, мы узнаем, что допущение образования сновидений может быть охарактеризовано еще и иначе. Сопротивления осознаванию мыслей, скрывающихся за сновидением, можно избегнуть и без понижения его интенсивности. Очевидно, что оба момента, благоприятствующие образованию сновидений, ослабление и обход сопротивления возможны благодаря состоянию сна. Пока мы прервем обсуждение этого вопроса, чтобы скоро вновь вернуться к нему.

Есть еще другой ряд возражений против нашего метода толкования сновидений, которыми мы должны заняться сейчас. Мы поступаем ведь следующим образом:

мы опускаем все целевые представления, господствующие обычно над нашим мышлением, обращаем свое внимание на какой-либо элемент сновидения и замечаем, какая из наших нежелательных мыслей соответствует ему. Затем мы берем следующую составную часть содержания сновидения, повторяем над ней ту же работу и, не обращая внимания на тот путь, на который увлекают нас мысли, устремляемся вслед за ними. При этом мы все время твердо уверены в том, что в конце концов без всякого содействия с нашей стороны мы придем к мыслям, из которых возникло сновидение. Против этого критика возражает приблизительно следующее. В том, что каждый элемент сновидения приводит к чему-либо определенному, нет ничего удивительного. С каждым представлением можно что-либо связать по ассоциации;

странно только, что при этом бесцельном и произвольном мышлении доходят как раз до мыслей, скрывающихся за сновидением. По всей вероятности, это просто самообман; от одного элемента следуют по ассоциативной цепи до тех пор, пока она без всякой видимой причины неожиданно не обрывается; когда затем включается второй элемент, то вполне естественно, что первоначальная неограниченность ассоциации претерпевает сужение. Прежняя нить мыслей свежа еще в памяти и потому при анализе второго представления легче можно найти отдельные мысли, которые имеют нечто общее и со звеньями первой цепи. При этом аналитик уговаривает себя, что ему удалось найти мысль, которая служит узловым пунктом между двумя элементами сновидения. Так как обычно при соединении мыслей позволяют себе всякие вольности и, в сущности, исключают лишь переходы от одного представления к другому, вступающие в силу при нормальном мышлении, то, в конце концов, не трудно уже из ряда "промежуточных мыслей" состряпать что-нибудь, что именуется затем мыслями, скрывающимися за сновидением, и выдается бездоказательно за психический базис сновидения. Во всем тут, однако, царит произвол и остроумное использование случайности, и каждый, кто решится на такого рода бесцельный труд, сумеет дать любое толкование любому сновидению.

В ответ на такие возражения мы можем сослаться на впечатления от вашего толкования сновидений, на неожиданную и примечательную связь с другими элементами сновидения, которая обнаруживается при прослеживании отдельных представлений, и на невероятность того, что нечто, что так исчерпывающе полно раскрывает сновидение, как наше толкование может быть достигнуто иначе, чем раскрытием ранее составленных психических соединений. В свою защиту мы могли бы сказать еще, что наш метод толкования сновидений идентичен с методом "разрешения" истерических симптомов, где правильность метода подтверждается появлением и исчезновением симптомов, где, таким образом, разъяснение текста опирается на сопутствующие иллюстрации. Мы не имеем, однако, основания избегать проблемы, каким образом благодаря прослеживанию произвольно и бесцельно развивающейся цепи мыслей достигается вполне определенная цель, - эту проблему мы можем, хотя и не разрешить, но зато всецело устранить.

Дело в том, что, безусловно, неправильно утверждение, будто мы прослеживаем бесцельный ход представлений, если, как при толковании сновидений, заставляем появляться наружу нежелательные представления. Можно доказать, что мы всегда можем отказываться лишь от известных нам целевых представлений и что вместе с исчезновением последних появляются неизвестные, или, как мы их неправильно называем, бессознательные целевые представления, которые и обусловливают затем течение нежелательных представлений. Мышления без целевых представлений, благодаря воздействию нашей собственной душевной жизни, вообще не существует: я не знаю даже и того, при каких состояниях психической неуравновешенности оно вообще мыслимо. Психиатры слишком рано отказались здесь от прочности психической сети. Я знаю, что беспорядочный ход мыслей, лишенный целевых представлений, столь же редко проявляется при образовании истерии и паранойи, как и при образовании или толковании сновидений. При эндогенных психических заболеваниях116 он вообще, может быть, не имеет места; даже бред умалишенных, по остроумному предположению Лёре, вполне осмыслен и непонятен для нас лишь благодаря его отрывочности. При своих наблюдениях я приходил к аналогичным заключениям. Бред - результат деятельности цензуры; она не дает себе больше труда скрывать эту деятельность и вместо того, чтобы способствовать переработке, беспощадно отбрасывает все, что идет против нее; остающееся и кажется нам непонятным и бессвязным "7.

Свободное передвижение представлений по любой ассоциативной цепи проявляется, быть может, при деструктивных органических мозговых процессах; что разумеется под этим, при психоневрозах может быть раз и навсегда объяснено воздействием цензуры на ряд мыслей, который выдвигается на передний план продолжающими быть скрытыми целевыми представлениями. См. блестящее доказательство этого положения у К. Юнга. "К психология dementia praecox" (раннего слабоумия). Несомненным признаком ассоциации, лишенной целевых представлений, считалось то, когда появляющиеся представления (или образы) связывались, по-видимому, между собой узами так называемых поверхностных ассоциаций, то есть при помощи созвучия, словесной двусмысленности, совпадения по времени вне отношения к смыслу, словом, при помощи всех тех ассоциаций, которыми мы пользуемся в анекдотах и в игре слов. Этот признак относится к тем соединениям мыслей, которые от отдельных элементов содержания сновидений приводят нас к "коллатералям", а отсюда уже к истинным мыслям, скрывающимся за сновидениями; во многих анализах мы встречались с примерами этого, и они, вполне естественно, должны были вызывать наше удивление. Ни одна ассоциация не считалась при этом ничтожной, ни одна острота не казалась настолько незначительной, чтобы не послужить мостом от одной мысли к другой. Однако правильное понимание такой снисходительности не представляет труда. Всякий раз, как какой-нибудь психический элемент связывается с другим при помощи странной и поверхностной ассоциации, имеется еще и другая более естественная и глубокая связь между тем и другим, претерпевающая сопротивление цензуры.

Гнет цензуры, а не устранение целевых представлений служит причиной преимущественного господства поверхностных ассоциаций118. Поверхностные ассоциации замещают в изображении более глубокие, когда цензура делает недоступными эти нормальные пути соединения. Это похоже на то, как если какая-нибудь катастрофа, например наводнение, преграждает в горах все большие широкие дороги; сообщение поддерживается тогда по неудобным и крутым пешеходным тропинкам, по которым бродит обычно только охотник.

Тут можно различить два случая, которые, в сущности, сливаются воедино. Или цензура направляется лишь против соединения двух мыслей, из которых каждая в отдельности не возбуждает ее протеста. Тогда обе мысли входят в сознание по очереди; их связь остается скрытой, но зато мы замечаем поверхностную связь между ними, которая иначе не пришла бы нам в голову и которая обычно исходит из другого пункта комплекса представлений, чем тот, из которого исходит подавленное, но существенное предоставление. Или же обе мысли сами по себе ввиду своего содержания подлежат цензуре;

в этом случае обе они предстают не в правильной, а в модифицированной форме: мысли, заменяющие их, избираются таким образом, что при помощи поверхностной ассоциации выражают ту существенную связь, в которой находятся заменяемые ими мысли. Под гнетом цензуры в обоих случаях происходит смещение с нормальной естественной ассоциации к поверхностной и представляющейся абсурдной.

Учитывая это смещение, мы спокойно доверяемся при толковании сновидения и поверхностной ассоциации. Те же соображения относятся, разумеется, и к тому случаю, когда поверхностные ассоциации проявляются в самом содержании сновидения, как, например, в обоих сновидениях, сообщенных Мори (см. выше pelerinage - Pelletier - pelle, километр - килограмм - Гилоло - лобелия - Лопец - лото). Ид анализов невротиков я знаю, какое воспоминание находит себе обычно выражение при этом: воспоминание о чтении энциклопедического словаря (и словаря вообще), из которого большинство в период зрелости удовлетворяет свое любопытство относительно раскрытия половых тайн.

Психоанализ неврозов широко пользуется обоими этими положениями: как тем, что с устранением сознательных целевых представлений господство над ходом представлений переходит на таковые же скрытые, так и тем, что поверхностные ассоциации лишь заменяют собой подавленные и более глубокие; оба эти положения служат даже основой всей техники этого психоанализа. Когда я заставляю пациента отбросить все размышления и рассказать мне, что приходит ему в голову, то я предполагаю при этом, что он не может отогнать от себя представлений о цели лечения, и считаю себя вправе заключить отсюда, что все то мнимо невинное и произвольное, о чем он мне сообщает, стоит в связи с его болезненным состоянием. Второе целевое представление, о котором пациент не догадывается, это представление обо мне. Полная оценка и подробное рассмотрение этого вопроса относится ввиду этого к изложению психоаналитической техники как терапевтического метода. И тут мы подошли к одному из пунктов, выходящих за пределы проблемы толкования сновидений.

Лишь одно возражение из всех вышеуказанных действительно справедливо: то, что мы вовсе не должны переносить в деятельность сновидения всех элементов толкования последнего. При толковании в бодрствующем состоянии мы идем по пути, который от элементов сновидения ведет обратно к мыслям, скрывающимся за ним. Деятельность сновидения шла обратным путем, и вовсе не так уже вероятно, что эти пути доступны и в обратном направлении. При ближайшем рассмотрении оказывается, что в бодрствующем состоянии мы прокладываем пути через новые соединения мыслей, и пути эти то тут, то там соприкасаются с промежуточными мыслями, скрывающимися за сновидениями. Мы видим, как свежий материал дневных мыслей включается в ряды толкования; по всей вероятности, и повышенное сопротивление заставляет нас искать новых, более отдаленных обходных путей. Число и характер промежуточных мыслей, появляющихся днем, не имеет, однако, ровно никакого значения в психологическом отношении, если только они ведут нас по направлению к искомым мыслям, лежащим в основе сновидения.

б) Регрессия. Теперь, оградив себя от возможных возражений или, по крайней мере, указав, откуда брать орудия для защиты от них, мы можем перейти непосредственно к психологическому исследованию, к которому мы уже достаточно долго подготавливались. Резюмируем же, прежде всего, выводы нашего предшествующего изложения. Сновидение - полноценный психический акт; его движущей силой служит стремящееся к удовлетворению желание; скрытая форма последнего, а также и многочисленные странности и абсурдности сновидения проистекают от воздействия психической цензуры, которое испытывает оно при своем образовании; помимо необходимости избегнуть цензуры, его образованию способствует необходимость сгущения психического материала, степень изобразительности, а иногда и стремление принять рациональную форму. От каждого из этих условий путь ведет далее к психологическим требованиям; необходимо подвергнуть рассмотрению взаимозависимость мотива желания и четырех этих условий, а также и последних между собой и, наконец, включить сновидение в общее целое душевной жизни.

В начале этой главы мы сообщили сновидение, чтобы напомнить о загадке, разрешение которой нам еще предстоит. Толкование этого сновидения о горящем ребенке не доставило нам никаких трудностей, хотя и было произведено не совсем согласно нашему методу. Мы задались вопросом, почему субъекту вообще что-то приснилось, вместо того чтобы он проснулся, и увидели, что мотивом сновидения послужило желание представить себе еще раз ребенка живым. Что тут играет роль еще одно желание, мы увидим ниже. Таким образом, мыслительный процесс сна превратился в сновидение, прежде всего, ради осуществления желания.

Помимо последнего остается только одна особенность, отличающая оба вида психической жизни. Мысль, скрывающаяся за сновидением, гласит: я вижу свет в комнате, в которой лежит тело. Быть может, упала свеча и ребенок загорелся. Сновидение передает в неизмененном виде результат этой мысли, но изображает его в форме ситуации, которая должна быть воспринята в настоящем времени и в качестве переживания в состоянии бодрствования. Это является, однако, общей и характернейшей особенностью сновидения; мысль, обычно желаемая, объективируется в сновидении, изображается в виде ситуации или, как нам кажется, нами переживается. Чем же объясняется эта характерная особенность сновидения, или, выражаясь скромнее, каким образом включить сновидение в общую цепь психических явлений?

При ближайшем рассмотрении мы замечаем, что в изобразительной форме сновидения обнаруживаются две почти независимые друг от друга черты. Первая - это изображение в форме настоящей ситуации с опущением "быть может", "вероятно". Вторая - превращение мысли в зрительные образы и речь.

Преобразование, испытываемое мыслями, скрывающимися за сновидением, благодаря тому, что выражаемое ими ожидание переносится в настоящее время, в этом сновидении как раз не особенно бросается в глаза. Это обусловливается особой, в сущности лишь второстепенной, ролью осуществления желания в этом сновидении. Возьмем другое сновидение, в котором желание не отличается от продолжения бодрствующей мысли во сне, например, об инъекции Ирме. Здесь в мысли, получающей изображение в сновидении, мы находим желательное наклонение: ах, если бы Отто был виноват в болезни Ирмы! Сновидение устраняет желательное наклонение и заменяет его настоящим временем: да, Отто виноват в болезни Ирмы. Это, таким образом, первое из превращений, которое и свободное от искажений сновидение производит с мыслями, скрывающимися за ним. На этой первой особенности сновидения мы, однако, долго останавливаться не будем. Мы покончим с ней, указав на сознательную фантазию, на дневное сновидение, которое точно так же поступает с кругом своих представлений. Если г. Жуайезу Доде праздно разгуливает по улицам Парижа в то время, как его дочери думают, что он на службе, то он тоже в настоящем, времени фантазирует о всевозможных событиях и случайностях, которые помогут ему найти должность. Таким образом, сновидение пользуется настоящим временем точно так же и с тем же правом, как и сознательная фантазия. Настоящее время - категория, в которой желание изображается в осуществленной форме.

Для сновидения, в отличие от сознательной фантазии, характерна вторая особенность, та, что представления не продумываются, а превращаются в чувственно воспринимаемые образы, в которые грезящий верит и которые, как ему кажется, он переживает. Добавим, однако, что не во всех сновидениях имеется превращение представлений в образы; есть сновидения, которые состоят только из мыслей, но за которыми все же нельзя отрицать характера сновидений. Мое сновидение "автодидаскер" - как раз такое: в нем имеется едва ли больше чувственных элементов, чем, если бы я продумал его содержание днем, наяву. Кроме того, в каждом более или менее продолжительном сновидении есть элементы, которые не претерпевают превращения и которые попросту продумываются или осознаются, как мы привыкли к тому в бодрствующем состоянии. Далее, мы тут же обратим наше внимание на то, что такое превращение представлений в чувственные образы производится не только сновидением, но в равной мере и галлюцинациями и видениями, которые наблюдаются либо в здоровом состоянии, либо же являются симптомами психоневрозов. Короче говоря, взаимоотношение, рассматриваемое нами, отнюдь не носит исключительного характера; несомненно, однако, что эта особенность сновидения кажется нам примечательной, так что мы не можем представить себе сновидение без нее. Понимание этой особенности требует, однако, особенного разъяснения.

Из всех замечаний относительно теории сновидения у различных ученых я приведу здесь одно, которое представляется мне, безусловно, справедливым. Великий Фехнер (25) в своей "Психофизике" высказывает по поводу сновидения следующее предположение: поле действий у сновидения иное, нежели у бодрствующего мышления. Ни одна другая гипотеза не дает возможности уяснить себе специфические особенности сновидения.

Тем самым мы подходим к идее психической локальности. Мы оставим совершенно в стороне то, что душевный аппарат, о котором здесь идет речь, известен нам в качестве анатомического препарата, и постараемся избегнуть искушения определить психическую локальность в каком-либо анатомическом смысле 120. Мы останемся на психологической почве и представим себе только, что инструмент, служащий целям душевной деятельности, является чем-то вроде сложного микроскопа, фотографического аппарата и т.п. Психическая локальность соответствует той части этого аппарата, в которой осуществляется одна из предварительных стадий образа. В микроскопе и подзорной трубе это, как известно, лишь идеальные точки и плоскости, в которых не расположено никаких конкретных составных частей аппарата. Просить извинения за несовершенство этих и всех аналогичных сравнений я считаю излишним. Они должны лишь помочь нашей попытке разъяснить всю сложность психической деятельности: мы разложим ее на отдельные части и поставим их в соответствие отдельным частям аппарата. Попытка определить структуру душевного инструмента при помощи такого разложения, насколько мне известно, никогда не производилась. Она кажется мне, безусловно, невинной. Я полагаю, что мы можем дать полную свободу нашим предположениям, если только сохраним при этом наш трезвый рассудок и не сочтем остов за здание. Так как нам для приближения к неизвестному нужны лишь вспомогательные представления, то, прежде всего, мы выставим наиболее конкретные и грубые предположения.

Мы представляем себе, таким образом, психический аппарат в виде сложного инструмента, составные части которого мы назовем инстанциями, или, наглядности ради, системами. Далее, предположим, что эти системы находятся в постоянном пространственном соотношении друг с другом, все равно как расположены, например, различные системы оптических стекол в подзорной трубе. Строго говоря, нам вовсе не нужно предлагать какое-либо реальное пространственное расположение психических систем. Достаточно, если какой-либо определенный порядок создается тем, что при известных психических процессах возбуждение с определенной последовательностью во времени проходит по всем этим системам. Эта последовательность при других процессах может претерпевать изменения, эту возможность необходимо допустить. Составные части аппарата мы краткости ради будем называть "У-системами".

Первое, что нам бросается в глаза, это то, что этот аппарат, состоящий из систем, имеет определеннее направление. Вся наша психическая деятельность исходит из (внутренних или внешних) раздражении и заканчивается иннервациями. Тем самым мы утверждаем, что у аппарата имеются два конца, чувствующий и моторный. На чувствующем находится система, получающая восприятия, на моторном - другая, раскрывающая шлюзы движения. Психический процесс протекает всегда от воспринимающего конца к моторному. Общая схема психического аппарата представляется, таким образом, в следующем виде:

Это является, однако, лишь осуществлением давно уже знакомого нам требования, чтобы психический аппарат по конструкции напоминал рефлекторный аппарат. Рефлекторный процесс служит образцом всякой психической деятельности.

Предположим, что на воспринимающем конце совершается какая-либо дифференциация. Восприятия, получаемые нами, оставляют в нашем психическом аппарате след, который мы назовем "воспоминанием". Функция, относящаяся к воспоминанию, именуется памятью. Если мы серьезно отнесемся к намерению связать психические процессы с системами, то воспоминания предстанут перед нами в виде продолжительных изменений отдельных элементов систем. В дальнейшем возникает, однако, затруднение: система должна сохранять в точности изменения своих элементов и в то же время должна быть готова к восприятию новых поводов к изменениям. Согласно принципу, руководящему нашим опытом, мы распределим обе эти функции на различные системы. Мы предположим, что первая система аппарата получает восприятия, но не сохраняет их и не обладает, следовательно, памятью, и что за ней расположена вторая система, превращающая мгновенные раздражения первой в прочные следы воспоминания. Тогда картина нашего психического аппарата представится в следующем виде:

Мы знаем, что восприятия, действующие на систему В, оставляют в нас не только свое содержание, но и еще нечто. Восприятия представляются нам связанными друг с другом в памяти, связью их служит, главным образом, их совпадение во времени. Это мы называем фактом ассоциации. Ясно, что если система В не обладает памятью, то она не может сохранять и следов для ассоциации; отдельные элементы В были бы парализованы в своих функциях, если бы новому восприятию помешал остаток прежней связи. Основой ассоциации нам приходится считать скорее систему воспоминаний. Факт ассоциации состоит тогда в том, что вследствие воздействия сопротивления раздражение от одного из элементов Р передается второму, а не третьему 121.

При ближайшем рассмотрении мы считаем нужным предположить наличие не одной, а нескольких систем Р, в которых одно и то же раздражение, переданное элементами В, претерпевает различное фиксирование. Первая из этих систем Р будет содержать в себе фиксацию ассоциации по одновременности, в следующих же тот же самый материал будет расположен по другим видам совпадения, так что эти последующие системы изобразят соотношения подобия и пр. Излишне, конечно, выяснять психическое значение этой системы. Характеристика ее заключается в тесной связи ее с элементами сырого материала воспоминаний, иначе говоря, согласно более исчерпывающей теории, в модификациях сопротивления по отношению к этим элементам.

Включим сюда одно замечание общего характера, указывающее, быть может, на нечто важное. Система В, не способная сохранять изменения, то есть не обладающая памятью, дает нашему сознанию все многообразие чувственных восприятии. Напротив того, наши воспоминания, не исключая и самых глубоких, сами по себе бессознательны. Их можно довести до сознания; но не подлежит сомнению, что именно в бессознательном состоянии они проявляют все свое действие. То, что мы называем нашим характером, основывается на воспоминаниях о впечатлениях, как раз о тех, которые оказали на нас наиболее сильное действие, на впечатлениях нашей ранней молодости, обычно никогда не доходящих до сознания. Когда эти воспоминания доходят до сознания, они не обнаруживают никакого чувственного характера или, во всяком случае, очень ничтожный по сравнению с восприятиями. Если бы можно было доказать, что память и качество взаимно исключают друг друга для сознания в "Фи-системах, то мы могли бы установить условия раздражения неврозов.

То, что мы говорили до сих пор о конструкции чувствующего конца психического аппарата, не имело отношения к сновидению и к выводимым из него психологическим данным. Для уяснения же характера другой части психического аппарата сновидение может послужить нам источником доказательств. Мы видели, что не можем объяснить образование сновидения без допущения наличия двух психических инстанций, из которых одна подвергает деятельность другой строгой критике, результатом чего и служит недопущение в сознание.

Критикующая инстанция, говорили мы, ближе соприкасается с сознанием, чем критикуемая. Она, точно ширма, стоит между последней и сознанием. Мы нашли, далее, основание отождествить критикующую инстанцию с тем, что направляет нашу бодрствующую жизнь и обусловливает нашу свободную, сознательную деятельность. Если мы эти инстанции заменим в духе нашей гипотезы системами, то благодаря только что упомянутому заключению критикующая система отодвинется к моторному концу. Занесем обе эти системы в нашу схему

и выразим их наименованиями их отношение к сознанию.

Последнюю из систем на моторном конце мы называем предсознательной, чтобы указать на то, что процессы раздражения в ней без всякой дальнейшей задержки могут доходить до сознания, если удовлетворены помимо этого еще некоторые условия, например, достижение известной степени интенсивности, некоторое распределение той функции, которая именуется вниманием и т.п. Это одновременно и та система, в руках которой имеется ключ к произвольной моторности. Систему позади нее мы называем бессознательной, так как она не имеет другого доступа к сознанию, кроме как через посредство предсознательной; при этом прохождении ее процессу раздражения приходится претерпевать различного рода изменения.

К какой же из этих систем отнесем мы образование сновидений? Простоты ради отнесем ее к системе Бзс. В дальнейшем изложении мы увидим, правда, что это не совсем правильно, что образование сновидений вынуждено соприкасаться с мыслями, относящимися к системе предсознательного. Говоря о желании сновидения, мы увидим, однако, что движущая сила сновидения исходит из системы Бзс. Ввиду именно этого мы и берем исходным пунктом сновидения бессознательную систему. Это возбуждение сновидения, подобно всем другим раздражениям, обнаруживает стремление проникнуть в систему Прс., а оттуда проложить путь и в сознание.

Наблюдения показывают, что днем путь, ведущий из предсознательного в сознание, закрыт для мыслей, скрывающихся за сновидением, благодаря цензуре сопротивления. Ночью же они прокладывают себе путь к сознанию. Возникает, однако, вопрос, каким образом и вследствие какого их изменения? Если это происходило бы вследствие того, что ночью ослабевает сопротивление, которое находится на границе бессознательного и предсознательного, то мы получали бы сновидения в материале наших представлений, которые не носили бы интересующего нас галлюцинаторного характера.

Ослабление цензуры между системами Бзс. и Прс. могло бы объяснить, следовательно, образование лишь таких сновидений, как "автодидаскер", но отнюдь, например, не сновидение о горящем ребенке, которое мы поставили в начале этой главы, как отражающее основную проблему.

То, что происходит в галлюцинаторном сновидении, мы можем выразить только следующим образом. Раздражение протекает обратным путем. Вместо моторного конца аппарата оно устремляется к чувствующему и достигает наконец, системы восприятии. Если направление, по которому протекает в бодрствующем состоянии психический процесс из бессознательного, мы назовем прогредиентным, то характер сновидения мы должны будем назвать регредиентным.

Эта регрессия является, безусловно, одной из важнейших психологических особенностей процесса сновидения; но мы не должны все же забывать, что она свойственна не только сновидению. Намеренное воспоминание и другие частичные процессы нашего нормального мышления соответствуют обратному отодвиганию какого-либо сложного акта представлений к сырому материалу воспоминаний, лежащих в его основе. В бодрствующем состоянии, однако, это образное отодвигание никогда не идет дальше воспоминаний, оно не может вызвать галлюцинаторного оживления воспринятых образов. Почему же в сновидении дело обстоит иначе? Когда мы говорили о процессе сгущения в сновидении, мы не могли избегнуть предположения, что интенсивность отдельных представлений благодаря деятельности сновидения переносится с одного на другое. По всей вероятности, это изменение психического процесса и дает возможность занять систему В вплоть до полной чувственной живости в обратном направлении.

Я надеюсь, что мы далеки от того, чтобы заблуждаться относительно значения этих положений. Мы ограничились только тем, что дали наименование необъяснимому явлению. Мы говорили о регрессии, когда в сновидении представление превращается обратно в чувственный образ, из которого оно когда-то составилось. Но к чему наименование, когда оно ничего не разъясняет? Я полагаю, однако, что название "регрессия" оказывает нам пользу постольку, поскольку оно связывает известный нам факт со схемой душевного аппарата, имеющего определенное направление.

Эта схема разъясняет нам еще одну особенность образования сновидений. Если процесс сновидения рассматривать как регрессию внутри предположенного нами душевного аппарата, то становится понятным тот эмпирически установленный факт, что все соотношения мыслей исчезают при деятельности сновидения или же находят себе лишь неотчетливое, смутное выражение. Эти соотношения содержатся не в первых системах Р нашей схемы, а в последующих; при регрессии вплоть до воспринятых образов они утрачивают свое выражение. Связь мыслей, скрывающихся за сновидением, утрачивается при регрессии к сырому материалу.

Вследствие каких же изменений становится возможной регрессия, невозможная днем? Здесь идет речь, вероятно, об изменении распределения энергии в отдельных системах, благодаря которому они становятся более или менее доступными для прохождения возбуждения;

но в любом таком аппарате тот же самый эффект мог бы быть достигнут не только одним рядом таких изменений. Тут тотчас же возникает, конечно, мысль о состоянии сна и тех изменениях, которые вызывает он на чувствующем конце аппарата. Днем совершается постоянное устремление из системы восприятии к моторности; ночью оно прекращается и не может ставить преград обратному течению раздражении. Это то самое "изолирование от внешнего мира", которое, по теории некоторых авторов, должно разъяснять психологический характер сновидения. Однако при объяснении регрессии сновидения приходится считаться с другими регрессиями, совершающимися при болезненных состояниях бодрствования. Эти формы разрушают выставленное нами положение. Несмотря на непрерывное чувствующее течение в прогредиентном направлении, регрессия имеет все-таки место.

Галлюцинации при истерии и паранойе, а также видения психически нормальных лиц соответствуют действительно регрессиям и представляют собой мысли, превратившиеся в образы; это превращение претерпевают лишь те мысли, которые находятся в тесной связи с подавленными и оставшимися бессознательными воспоминаниями. Например, один мой пациент, двенадцатилетний истерик, не может заснуть по вечерам: его пугают "зеленые лица с красными глазами". Источником этого явления служит подавленное, но в свое время сознательное воспоминание об одном мальчике, которого он четыре года назад часто встречал и который воплощал для него устрашающую картину недостатков, в том числе и онанизма, составляющего для него самого теперь причину постоянных угрызений совести. Мать говорила тогда, что у нехороших детей бывает зеленый цвет лица и красные глаза. Отсюда и кошмарное видение, имевшее, однако, лишь цель напомнить ему другое предсказание его матери, о том, что такие мальчики сходят с ума, не учатся в школе и рано умирают. Мой юный пациент осуществил часть этого пророчества: он остался на второй год в классе и боится, как показал анализ его нежелательных мыслей, осуществления и второй. Лечение, однако, спустя короткое время оказало свое действие: он перестал страдать бессонницей, перестал бояться и благополучно перешел в следующий класс.

Я могу отнести сюда же "разрешение" галлюцинации, о которой сообщила мне одна 40-летняя истеричка и которую она испытала, еще будучи здоровой. Однажды утром она раскрывает глаза и видит в комнате своего брата, который, как ей известно, находится в доме умалишенных. Рядом с ней в постели спит ее маленький сын. Чтобы ребенок не испугался и чтобы с ним не сделались судороги, если он увидит дядю, она прикрывает его одеялом, и в это мгновение видение исчезает. Эта галлюцинация является переработкой одного детского воспоминания пациентки, хотя и сознательного, но стоявшего в теснейшей связи со всем бессознательным материалом в ее душе. Ее нянька рассказывала ей, что ее рано умершая мать (она умерла, когда ей было всего полтора года) страдала эпилептическими или истерическими судорогами; последние появились у нее с тех пор, как ее брат (дядя моей пациентки) напугал ее, явившись в комнату в виде привидения с одеялом на голове. Галлюцинация содержит те же моменты, что и воспоминание: появление брата, одеяло, испуг и его последствия. Эти элементы соединены, однако, в иной форме и приписываются другим лицам. Очевидным мотивом галлюцинации, мыслью, которую она заменяет, была боязнь, что ее маленький сын, столь похожий на дядю, может разделить его участь.

Оба эти примера все же связаны до некоторой степени с состоянием сна и непригодны, быть может, для доказательства, для которого они мне нужны. Я сошлюсь поэтому на свой анализ паранойных галлюцинаций и на выводы в неопубликованном еще мною исследовании психологии психоневрозов 122, чтобы подчеркнуть то, что в этих случаях регредиентного превращения мыслей нельзя не учитывать влияния подавленного или оставшегося бессознательным воспоминания, по большей части относящегося к детству. Это воспоминание толкает стоящую с ним в связи мысль, не нашедшую, однако, своего выражения благодаря цензуре, к регрессии, как к той форме изображения, в котором психически оно само присутствует. "Дальнейшие замечания о невропсихозах" "Neurologisches Zentralblalt", 1896, № 10.

В качестве вывода из своего изучения истерии я могу привести то, что детские эпизоды (будь то воспоминания или фантазии) в том случае, если удается довести их до сознания, предстают в форме галлюцинаций и лишь после сообщения утрачивают этот свой характер. Известно также, что даже у лиц с плохой памятью воспоминания раннего детства до поздних лет сохраняют характер чувственной живости и отчетливости.

Если принять во внимание, какую роль в мыслях, скрывающихся за сновидением, играют переживания детства или основывающиеся на них фантазии, как часто всплывают отрывки их в содержании сновидения и как часто даже желания выводятся из них, то нельзя и относительно сновидения отрицать возможности того, что превращение мыслей в зрительные образы является результатом "притяжения", которое изображенное в зрительной форме и стремящееся к повторному оживлению воспоминание оказывает на домогающиеся изображения и изолированные от сознания мысли. Согласно этому воззрению сновидение можно определить как измененное, благодаря перенесению на новый материал, возмещение эпизода детства. Последний не может быть возобновлен, ему приходится довольствоваться лишь воспроизведением его в форме сновидения.

Указание на значение эпизодов детства (или их повторений в фантазиях) в качестве своего рода образцов для содержания сновидения делает излишним одно из допущений Шернера и его сторонников относительно внутренних источников раздражения. Шернер предполагает наличие "зрительного раздражения", внутреннего раздражения органа зрения, когда сновидения обнаруживают особую живость их зрительных элементов или же особое обилие таковых. Нам не нужно вовсе восставать против такого рода допущения, и мы можем удовольствоваться утверждением того, что такое состояние возбуждения относится лишь к психической системе восприятии органа зрения; однако мы скажем все же, что это состояние возбуждения вызывается воспоминанием и представляет собою воскрешение зрительного раздражения, в свое время в достаточной мере ярко выраженного. У меня нет сейчас под рукой ни одного своего примера такого воздействия детского воспоминания; мои сновидения вообще менее богаты чувственными элементами, чем-то кажется мне относительно сновидений других лиц; но на примере наиболее красивого и отчетливого из сновидений последних лет я все же сумею с легкостью свести галлюцинаторную отчетливость содержания сновидения к чувственному характеру свежих и недавних впечатлений. Выше я сообщил одно сновидение, отдельные элементы которого - темно-голубой цвет воды, синеватый дым из труб пароходов и яркие краски окрестных строений - произвели на меня глубокое впечатление. Это сновидение скорее всякого другого должно было быть сведено к зрительным раздражениям. Что же повергло, однако, мой орган зрения в такое состояние раздражения? Одно недавнее впечатление, соединившееся с целым рядом прежних. Яркие краски, которые я видел в сновидении, относились к кирпичикам, из которых мои дети накануне сновидения построили большое здание и позвали меня полюбоваться. Сюда же присоединяются и красочные впечатления от последнего путешествия по Италии. Красочность сновидения лишь воспроизводит красоты, сохранившиеся в воспоминании.

Резюмируем то, что мы узнали относительно способности сновидения превращать представления в чувственные образы. Мы не разъяснили, правда, этой особенности деятельности сновидения и не подвели ее под какой-либо общеизвестный закон психологии, а лишь нашли в ней указание на какие-то неизвестные нам факты и дали ей наименование "регредиентного" характера. Мы полагали, что эта регрессия всюду, где она только ни проявляется, представляет собою результат сопротивления, противодействующего как проникновению мысли нормальным путем в сознание, так и одновременному "притяжению", которое оказывают на него резко выраженные воспоминания. В сновидении на помощь регрессии пришло бы, быть может, устранение прогредиентного течения из органов чувств; это вспомогательное средство при других формах регрессий благодаря усилению других регрессивных мотивов должно быть уравновешено. Не забудем упомянуть и о том, что в таких патологических случаях регрессии, как в сновидении, процесс перенесения энергии должен быть иной, чем при регрессии нормальной душевной жизни, так как благодаря ему становится возможной полное галлюцинаторное замещение систем восприятии. То, что при анализе деятельности сновидений мы охарактеризовали как "отношение к изобразительности", следует отнести к подбору зрительно припоминаемых эпизодов, затронутых мыслями, скрывающимися за сновидением.

Эта первая часть нашего психологического исследования сновидения нас мало удовлетворяет. Мы можем утешиться тем, что нам волей-неволей приходится бродить ощупью в потемках. Если мы не совсем впали в заблуждение, то теперь мы с другой точки зрения коснемся того же вопроса в надежде, что на сей раз мы сумеем лучше в нем разобраться.

в) Осуществление желаний. Вышеупомянутое сновидение о горящем ребенке дает нам повод разобраться в трудностях, на которые наталкивается учение об осуществлении желаний. Вначале нас, наверное, всех немало удивило, что сновидение есть не что иное, как осуществление желания, и не только ввиду того противоречия, которое воплощают собой в данном случае сновидения о страхе. Убедившись из первого же анализа, что позади сновидения скрывается известный смысл и некоторая психическая ценность, мы отнюдь не ожидали такого одностороннего определения этого смысла. По вполне правильному, но слишком лаконичному определению Аристотеля, сновидение - это мышление, продолженное в состоянии сна. Но если наше мышление создает и днем столь разнообразные психические акты, суждения, умозаключения, опровержения, предположения, намерения и т.п., то что же вынуждает его ночью ограничиваться созданием этих только желаний. Разве нет целого ряда сновидений, которые используют совершенно другой психический акт, например, озабоченность, и разве вышеописанное, чрезвычайно прозрачное сновидение о ребенке не носит именно такого характера? Свет, падающий к нему на лицо в состоянии сна, заставляет его сделать вывод, что упала свеча и что тело покойника могло загореться; этот вывод он превращает в сновидение, облекает его в форму данной ситуации и настоящего времени. Какую же роль играет тут осуществление желания и как можно тут не заметить преобладающего влияния мысли, продолженной здесь из бодрствующего состояния или вызванной новым чувственным впечатлением? #page#

Все это совершенно правильно, и мы должны сейчас коснуться более подробно роли осуществления желания в сновидении и значения бодрствующей мысли, продолженной в сновидении.

Как раз осуществление желания и побудило нас разделить сновидения на две группы. Мы видели, что одни сновидения оказывались вполне очевидным осуществлением желания, и что другие всеми средствами старались скрыть наличие этого элемента. В последних мы заметили следы деятельности цензуры. Сновидения, содержащие явные неискаженные желания, встречаются преимущественно у детей; короткие аналогичные сновидения наблюдаются, по-видимому, и у взрослых.

Мы можем задаться вопросом, откуда всякий раз проистекает желание, осуществляющееся в сновидении? Однако к какому противоречию или к какому разнообразию относим мы это "откуда"? Я полагаю, что только к противоречию между ставшей сознательной дневной жизнью и между оставшейся бессознательной психической деятельностью, могущей обнаружиться лишь ночью. Тем самым я усматриваю три возможности происхождения желания. Оно может: 1) пробудиться днем и вследствие внешних обстоятельств не найти себе удовлетворения;

в этом случае ночью проявляется признанное и неосуществленное желание; 2) оно может возникнуть днем, но претерпеть устранение; перед нами тогда неосуществленное, но подавленное желание; или же 3) оно может не иметь отношения к бодрствующей жизни и относиться к тем же желаниям, которые лишь ночью пробуждаются в нас из подавленного состояния. Возвращаясь к нашей схеме психического аппарата, мы можем отнести желание первого рода к системе Прс. Относительно желания второго рода мы предполагаем, что оно из системы Прс. отодвинуто в систему Бзс. и там зафиксировано. Что касается, наконец, желания третьего рода, то мы полагаем, что оно вообще не способно выйти за пределы системы Бзс. Спросим же себя, обладают ли желания, проистекающие из этих различных источников, одинаковой ценностью для сновидения и одинаковой способностью вызвать таковое?

Обзор сновидений, имеющихся в нашем распоряжении для ответа на наш вопрос, побуждает нас, прежде всего, добавить в качестве четвертого источника еще и интенсивные желания, проявляющиеся ночью (например, жажду, половую потребность). Тем самым мы убеждаемся в том, что происхождение желания отнюдь не меняет его способности вызывать сновидение. Я напомню хотя бы сновидение девочки, содержащее в себе продолжение прерванной днем морской поездки, и другие детские сновидения; они разъясняются неосуществленным, но неподавленным дневным желанием. Примеров того, что подавленное днем желание находит себе выражение в сновидении, можно привести великое множество; наипростейшее сновидение такого рода я приведу сейчас здесь. Одной довольно остроумной даме, близкая подруга которой обручилась, приходится то и дело отвечать на вопросы знакомых, знает ли она жениха и как он ей нравится; она всем его очень хвалит, и ей приходится думать, потому что на самом деле у нее все время вертится фраза: "Таких, как он, десять на дюжину". Ночью ей снится, что ей задают тот же вопрос, и она отвечает на него стереотипной коммерческой фразой: "При повторных заказах достаточно указать номер". То, наконец, что во всех сновидениях, претерпевающих искажение, желание проистекает из бессознательного и не доводится до бодрствующего сознания, - это мы неоднократно замечали при анализах. Таким образом, все желания имеют, по-видимому, одинаковую ценность и одинаковую силу для образования сновидений.

Я лишен здесь возможности доказать, что в действительности дело обстоит иначе; однако, я склонен предполагать более строгую обусловленность желания в сновидении. Детские сновидения не оставляют ни малейшего сомнения в том, что желание, не осуществленное днем, может стать возбудителем сновидения. Но не следует забывать, что это желание ребенка, желание, которому свойственна специфическая сила детства. Но я сомневаюсь, достаточно ли у взрослого наличия неосуществленного желания для создания сновидения. Мне кажется, наоборот, что благодаря прогрессирующему доминированию мышления над нашей инстинктивной жизнью, мы все больше и больше отказываемся от образования или фиксации таких интенсивных желаний, какие знакомы ребенку, считая это делом совершенно бесцельным. При этом могут обнаружиться, конечно, индивидуальные различия: один будет сохранять детский тип душевных процессов дольше, чем другой; аналогичные различия существуют и относительно ослабления первоначально отчетливых зрительных представлений. Но, в общем, я полагаю, что у взрослого не осуществленного днем желания недостаточно для образования сновидения. Я охотно допускаю, что проистекающее из сознательной сферы желание может дать толчок к образованию сновидения. Но и только; сновидение не образовалось бы вовсе, если бы предсознательное желание не получило подкрепление из другой сферы.

Эта сфера - сфера бессознательного. Я предполагаю, что сознательное желание лишь в том случае становится "возбудителем сновидения, когда ему удается пробудить равнозначащее бессознательное и найти себе в нем поддержку и подкрепление. Эти бессознательные желания представляются мне, согласно данным из психоанализа неврозов, всегда интенсивными, всегда готовыми найти себе выражение, когда им только представляется случай объединиться с сознательным желанием и на его незначительную интенсивность перенести свою повышенную. Они разделяют этот характер неразрушимости со всеми другими, действительно бессознательно, то есть относящимися исключительно к системе Бзс. душевными актами. Последние представляют собою раз и навсегда проложенные пути, никогда не преграждаемые и всякий раз способствующие передаче процесса раздражения, как только бессознательное раздражение их занимает. Приведем небольшое сравнение: они подлежат только такому же уничтожению, как тени в подземном мире Одиссея, которые пробуждаются к новой жизни всякий раз, как напьются крови. Явления и процессы, зависящие от предсознательной системы, подвергаются разрушению совсем в другом смысле. На этом различии и покоится психотерапия неврозов. Нам кажется тогда, будто лишь сознательное желание реализовалось в сновидении, и, однако, мелкая деталь формы этого сновидения послужит нам указанием, как найти следы могущественного помощника из сферы бессознательного. Эти всегда активные, так сказать, бессмертные желания нашей бессознательной сферы, напоминающие мифических титанов, на которых с незапамятных времен тяготеют тяжелые горные массивы, нагроможденные на них когда-то богами и потрясаемые до сих пор еще движениями их мускулов, эти пребывающие в оттеснении желания проистекают сами, однако, из детства, как то показывает психологическое изучение неврозов. Ввиду этого мне хотелось бы устранить вышесказанное утверждение, будто происхождение желания не играет никакой роли, и заменить его следующим: желание, изображаемое в сновидении, должно относиться к детству. У взрослого оно проистекает из системы Бзс.; у ребенка же, где нет еще разделения и цензуры между Прс. и Бзс., или там, где оно еще лишь образуется, это - неосуществленное и неоттесненное желание бодрствующей жизни. И знаю прекрасно, что это воззрение доказать вообще очень трудно; я утверждаю, однако, что оно очень часто поддается доказательству и, наоборот, именно о него разбиваются все возражения.

Желания, проистекающие из сознательной бодрствующей жизни, я отодвигаю, таким образом, на задний план в их значении для образования сновидений. Я приписываю им лишь ту же роль, что, например, и материалу ощущений во время сна. Я не сойду с пути, предписанного мне этим утверждением, если подвергну сейчас рассмотрению другие психические моменты, остающиеся от бодрствующей жизни и не носящие характера желаний. Нам может удаться временно устранить интенсивность нашего бодрствующего мышления, если мы решим заснуть. Кто способен на это, у того хороший сон; Наполеон был, говорят, в этом отношении образцом. Но далеко не всегда нам это вполне удастся. Невыясненные вопросы, мучительные заботы и власть впечатлений заставляют мышление продолжать его работу и во время сна и поддерживать душевные процессы в той системе, которую мы назвали предсознательной. Если мы захотим классифицировать эти продолжающие оказывать свое действие и во сне моменты мышления, то мы можем различить тут следующие группы: 1. то, что днем, благодаря случайной задержке, не было доведено до конца; 2. все незаконченное и неразрешенное благодаря утомлению нашей мыслительной способности; 3. все оттесненное и подавленное днем. К этому присоединяется еще четвертая группа - то, что благодаря работе предсознательного, находит себе отклик в нашем Бзс.; и, наконец, пятая группа - индифферентные и потому оставшиеся незаконченными дневные впечатления.

Значение психических интенсивностей, переносимых в состояние сна этими остатками дневной жизни, особенно же из группы "неразрешенного", не следует преуменьшать. Эти раздражения стараются найти себе выражение, несомненно, и ночью: с тем же основанием имеем мы право предположить, что состояние сна делает невозможным обычное продолжение процесса раздражения в предсознательном и его завершение в сознании. Поскольку мы нормальным путем сознаем наши мыслительные процессы, постольку мы и не спим. Какое изменение производит состояние сна в системе Прс., я указать не могу; не подлежит, однако, сомнению, что психологическую характеристику сна следует искать именно в изменениях содержания этой системы, которая властвует также и над доступом к парализуемой во сне моторности. В противовес этому я не знаю ни одного фактора из психологии сновидения, который навел бы нас на мысль, что сон не только вторично производит изменение системы Бзс. Ночному раздражению системы Прс. не остается другого пути кроме того, по которому направляются желания из Бзс.; ему приходится искать поддержки в Бзс., и устремиться по обходным путям бессознательных раздражений. В каком отношении стоят, однако, предсознательные дневные остатки к сновидению? Нет сомнения, что они в изобилии проникают в сновидение и пользуются содержанием последнего для того, чтобы и ночью дойти до сознания; они доминируют иногда даже в содержании сновидения и вынуждают его продолжить дневную деятельность. Несомненно также, что дневные остатки могут носить любой характер, не только характер желаний; в высшей степени интересно, однако, и чрезвычайно важно для теории осуществления желаний установить, какому условию должны они соответствовать, чтобы найти доступ в сновидение.

Возьмем один из вышеразобранных нами примеров, например, сновидение, в котором я видел коллегу Отто с признаками базедовой болезни. Накануне днем меня не оставляло все время опасение, связанное со здоровьем Отто; это опасение меня сильно удручало, как все, касающееся этого близкого мне человека. Я полагаю, что оно последовало за мною и в состояние сна. По всей вероятности, мне хотелось узнать, что с ним. Ночью эта забота нашла себе выражение в сновидении, содержание которого, во-первых, бессмысленно, во-вторых же, не содержит никакого осуществления желания. Я начал, однако, допытываться, откуда проистекает столь странное выражение дневной заботы; анализ указал мне на искомую связь: я попросту отождествил его с бароном Л., а себя самого с профессором Р. Почему я избрал именно эту замену дневным мыслям, этому есть лишь одно объяснение. К идентификации с профессором Р. я, должно быть, был всегда готов в системе Бзс., так как благодаря этой идентификации осуществлялось одно из неумирающих детских желаний - мания величия. Нехорошие мысли по отношению к коллеге, которые, несомненно, были бы отвергнуты днем, воспользовались случаем, чтобы найти себе выражение123; дневная забота выразилась, однако, тоже в сновидении. Дневная мысль, бывшая сама по себе вовсе не желанием, а, наоборот, опасением, должна была каким-либо путем соединиться с детским, теперь, однако, бессознательным и подавленным желанием, которое и дало ей возможность "возникнуть" для сознания, хотя, правда, и в значительно искаженной форме. Чем более доминировала эта забота, тем искусственнее могло быть соединение;

между содержанием желания и содержанием опасения не должна была вовсе быть связь; мы видим, что в нашем примере ее действительно нет.

Я могу теперь точнее определить то, что означает для сновидения бессознательное желание. Я допускаю, что есть целый ряд сновидений, повод к образованию которых преимущественно или даже исключительно дается остатками дневной жизни, и полагаю, что мое желание сделаться когда-нибудь, наконец, экстраординарным профессором, наверное, дало бы мне проспать эту ночь спокойно, если бы не было в наличии остатка моей дневной заботы о здоровье друга. Но забота эта сновидения не образовала; двигательную силу, в которой нуждалось сновидение, должно было дать желание, и уж делом самой заботы было раздобыть такое желание. Приведем небольшое сравнение: вполне вероятно, что дневная мысль играет для сновидения роль предпринимателя; но предприниматель, у которого имеются, как говорят обычно, идеи и желание осуществить их, не может все же ничего поделать без капитала; ему нужен капиталист, который покрыл бы расходы. Этим капиталистом, доставляющим сновидению психический капитал, и служит вместе и, несомненно, каковы бы ни были дневные мысли - желание из сферы бессознательного.

В других случаях капиталист сам и предприниматель; это для сновидения даже более обыкновенный случай. Дневная деятельность возбуждает бессознательное желание, и оно-то создает сновидения. Относительно всех других возможностей, приведенных здесь нами в качестве сравнения экономического отношения, процессы сновидения остаются также параллельными; предприниматель может сам внести часть капитала; к одному капиталисту может обратиться несколько предпринимателей, и, наконец, несколько капиталистов могут сообща дать необходимые средства предпринимателю. Так, есть сновидения, заключающие в себе не одно желание, а несколько, есть и другие выражения, но они особого интереса для нас не представляют. Пробелы, имеющиеся в нашем исследовании, роль и значение желания в сновидении будут нами заполнены ниже.

Tertium comparationis 124 приведенных нами сравнений - некоторое количество, предоставленное в свободное распоряжение, допускает еще и другое использование в целях освещения структуры сновидения. В большинстве сновидений имеется определенный центр, обладающий особой чувственной интенсивностью. Это обычно непосредственное изображение осуществления желаний, ибо если мы произведем действия, обратные процессам деятельности сновидения, то найдем, что психическая интенсивность элементов мыслей, скрывающихся за сновидением, заменена чувственной интенсивностью элементов содержания сновидения. Элементы вблизи осуществления желания зачастую не имеют ничего общего с его смыслом, а оказываются отпрысками неприятных мыслей, противоречащих желанию. Благодаря зачастую искусственной связи с центральным элементом, они приобретают, однако, такую интенсивность, что становятся способными к изображению. Таким образом, изобразительная сила осуществления желания диффундирует через некоторую сферу взаимозависимости; даже самые слабые повышаются до интенсивности, необходимой для изображения. В сновидениях с несколькими желаниями удается без труда разграничить сферы отдельных осуществлении желаний; соответственно этому пробелы в сновидении окажутся пограничными зонами.

Если предшествующими замечаниями мы и ограничили значение дневных остатков, то стоит все же труда уделить им еще некоторое внимание. Они все же служат необходимым ингредиентом образования сновидений, раз наблюдение указывает нам на то, что каждое сновидение своим содержанием обнаруживает связь со свежим дневным впечатлением часто самого безразличного характера. Необходимости этого элемента в сновидениях мы еще не учитывали. Она обнаруживается вообще только тогда, когда принимается во внимание роль бессознательного желания и к разъяснению вопроса привлекается психология неврозов. Последняя показывает, что бессознательное представление, как таковое, вообще не способно войти в сферу предсознательного и что там оно может вызвать лишь один эффект: оно соединяется с невинным представлением, принадлежащим уже к сфере предсознательного, переносит на него свою интенсивность и прикрывается им. Это и есть тот факт перенесения 12&, который разъясняет столько различных явлений в психической жизни. Перенесение может оставить без изменения представление из сферы бессознательного, которое тем самым достигает незаслуженно высокой интенсивности, или же навязать ему модификацию благодаря содержанию переносимого представления. Да простится мне моя страсть к сравнениям из обыденной жизни, но мне очень хочется указать на то, что здесь дело с оттесненным представлением обстоит аналогично тому, как в нашем отечестве с американским зубным врачом, который не имеет права практиковать, если не сходится с каким-нибудь доктором медицины для выставления его имени на дверной дощечке и для прикрытия перед законом. И подобно тому, как далеко не самые выдающиеся и имеющие большую практику доктора заключают такие союзы с зубными техниками, так и в психической области для прикрытия отодвинутого представления избираются не предсознательные или сознательные представления, которые сами привлекли к себе достаточное внимание, проявляющее свою деятельность в предсознательной сфере. Бессознательное охватывает своими соединениями главным образом те впечатления и представления предсознательного, которые либо в качестве индифферентных были оставлены без внимания, либо же впоследствии были лишены его. Учение об ассоциациях утверждает, опираясь на опыт, что представления, завязавшие весьма тесные связи в одном направлении, относятся отрицательно к целым группам новых соединений, на этом положении я попытался однажды обосновать теорию истерических параличей.

Если мы предположим, что та же потребность в перенесении, которую мы наблюдаем при анализе неврозов, проявляется и в сновидении, то тем самым мы раскроем сразу две загадки сновидения: во-первых, то, что всякий анализ сновидения обнаруживает использование свежего впечатления и, во-вторых, то, что этот свежий элемент носит зачастую самый безразличный характер. Мы добавим сюда то, с чем мы познакомились уже в другом месте: то, что эти свежие и индифферентные элементы в качестве замещения более ранних из мыслей, скрывающихся за сновидением, потому так часто поступают в содержание последнего, что им меньше всего приходится опасаться сопротивления цензуры. В то время, однако, как свобода от цензуры разъясняет нам лишь предпочтение тривиальных элементов, постоянство свежих элементов позволяет нам понять необходимость для них перенесения. Потребности отодвинутого представления в еще свободном от ассоциации материале соответствуют обе группы впечатлений: индифферентные - потому, что они не дают повода к чрезмерным соединениям, и свежие - потому, что у них не было достаточно для этого времени.

Мы видим, таким образом, что дневные остатки, к которым мы можем теперь отнести индифферентные впечатления, не Только не заимствуют ничего у системы Бзс., когда принимают участие в образовании сновидения, не только не заимствуют у нее движущую силу, которой располагает отодвинутое 126 желание, но что и сами дают бессознательному нечто необходимое. Если бы мы захотели проникнуть глубже в психические процессы, то нам пришлось бы отчетливее осветить игру воспоминаний между предсознательным и бессознательным; к этому побуждает нас изучение неврозов, но со сновидением это не имеет ничего общего.

Еще одно замечание относительно дневных остатков. Не подлежит никакому сомнению, что они-то и являются истинными нарушителями сна, а вовсе не сновидение, которое старается, наоборот, сохранять сон. К этому вопросу мы еще вернемся.

Мы рассматривали до сих пор желание, заложенное в сновидении, выводили его из системы Бзс. и исследовали его отношение к дневным остаткам, которые в свою очередь могут быть также либо желаниями, либо психическими движениями какого-либо иного рода, либо же просто свежими впечатлениями. Тем самым мы старались пойти навстречу всем требованиям, которые можно выставить в пользу снообразующего значения бодрствующего мышления во всем его разнообразии. Не было бы ничего невозможного в том даже, если бы мы на основании ряда наших мыслей объяснили те крайние случаи, в которых сновидение в качестве продолжателя дневной работы приводит к удачному концу неразрешенную задачу бодрствующего состояния. Нам недостает только примера такого рода, чтобы при помощи анализа его вскрыть детский или оттесненный источник желаний, привлечение которого столь значительно укрепило предсознательную деятельность. Мы ни на шаг не приблизились, однако, к разрешению вопроса, почему бессознательное во сне не дает ничего, кроме движущей силы для осуществления желаний. Ответ на этот вопрос должен пролить свет на психическую природу желания. Мы постараемся дать его в связи с нашей схемой психического аппарата.

Мы не сомневаемся в том, что и этот аппарат достиг своего нынешнего совершенства лишь путем продолжительного развития. Попробуем же рассмотреть более раннюю ступень его эволюции. Иначе обосновываемые предположения говорят нам, что этот аппарат следовал вначале стремлению оберегать себя от раздражении и потому при своей первоначальной конструкции принял схему рефлекторного аппарата, которая давала ему возможность тотчас же отводить по моторному пути все поступавшие к нему извне чувственные раздражения. Но жизненная необходимость нарушает эту простейшую функцию; ей обязан психический аппарат и толчком к своему дальнейшему развитию. Жизненная необходимость предстает для него вначале в форме существенной физической потребности. Вызванное внутренней потребностью раздражение будет искать себе выход в моторность, которую можно назвать "внутренним изменением" или "выражением душевного движения". Голодный ребенок беспомощно кричит и барахтается. Ситуация остается, однако, без изменения, так как раздражение, проистекающее из внутренней потребности, соответствует не мгновенно толкающей, а непрерывно действующей силе. Перемена может наступить лишь в том случае, если каким-либо путем ребенком, благодаря посторонней помощи, будет испытано чувство удовлетворения, устраняющее внутреннее раздражение. Существенной составной частью этого переживания является наличие определенного восприятия (например, еды), воспоминание о котором с этого момента ассоциируется навсегда с воспоминанием об удовлетворении. Как только в следующий раз проявляется эта потребность, так сейчас же благодаря имеющейся ассоциации вызывается психическое движение, которое стремится вызвать воспоминание о первом восприятии, иными словами, воспроизвести ситуацию прежнего удовлетворения. Вот это психическое движение мы и называем желанием; повторное проявление восприятия есть осуществление желания, а полное восстановление восприятия об ощущении удовлетворения - кратчайший путь к такому осуществлению12'. Нам ничто не препятствует допустить примитивное состояние психического аппарата, в котором процесс протекает действительно по этому пути, то есть, в котором желание превращается в галлюцинирование. Эта первая психическая деятельность направлена, следовательно, на идентичность восприятия, иными словами, на повторение восприятия, связанного с удовлетворением потребности.

Горький жизненный опыт модифицирует эту примитивную мыслительную деятельность в более целесообразную. Образование идентичности восприятия коротким регредиентным путем внутри аппарата не имеет уже в другом месте последствий, связанных с укреплением того же восприятия извне. Удовлетворения не наступает, и потребность продолжает быть в наличии. Для придания внутреннему укреплению одинаковой равноценности с внешним оно должно было бы непрерывно поддерживаться на одном уровне, все равно как это имеет место в галлюцинаторных психозах и фантазиях, вызванных голодом, которые исчерпывают свою психическую деятельность фиксированием желаемого объекта. Для того чтобы достичь более целесообразного использования психической силы, необходимо остановить ход регрессии, чтобы она не выходила за пределы воспоминания и искала бы себе другие пути, которые, в конце концов, ведут к образованию извне желаемой идентичности. Это блокирование, а также и следующее за ним отклонение раздражения становятся задачей второй системы, которая господствует над произвольной моторикой, иначе говоря, с функцией которой связывается применение моторики к вышеназванным целям. Вся эта сложная мыслительная деятельность, протекающая от воспоминания вплоть до образования внешним миром идентичности восприятия, представляет собой, однако, лишь обходный путь по направлению к осуществлению желания, ставший необходимым благодаря опыту. Мышление есть ведь не что иное, как замена галлюцинаторного желания, и если сновидение представляет собою осуществление желания, то это может быть сочтено только естественным и само собой разумеющимся, так как только желание способно побуждать к деятельности наш психический аппарат128. Сновидение, осуществляющее свои желания коротким регредиентным путем, сохранило нам тем самым образчик примитивной и отвергнутой ввиду ее нецелесообразности работы психического аппарата. В ночную жизнь как бы изгнано то, что некогда господствовало в бодрствующем состоянии, когда психическая жизнь была еще молода и неопытна; это напоминает нам то, что в детской мы находим давно заброшенные, примитивные орудия взрослого человечества - лук и стрелы. Сновидение есть часть преодоленной душевной жизни ребенка. При психозах эти обычно подавляемые в бодрствующем состоянии формы деятельности психического аппарата вновь проявляются и обнаруживают свою неспособность к удовлетворению наших потребностей по отношению к внешнему миру.

Бессознательные желания стремятся проявиться, по-видимому, и днем; факт перенесения, а также и психозы говорят нам, что они через систему предсознательного стараются проникнуть в сознание и овладеть системой моторности. В цензуре между Бзс. и Прс., наличие которой буквально вынуждает нас признать сновидение, мы видим, таким образом, стража нашего душевного здоровья. Но разве не неосторожно со стороны этого стража, что ночью он ослабляет свою бдительность, дает возможность подавленным движениям из системы Бзс. найти себе выражение и вновь допускает галлюцинаторную регрессию? Я полагаю, что нет, ибо когда критический страж отдыхает, а у нас имеются доказательства того, что спит он не крепко, он закрывает и доступ к моторной сфере. Какие бы элементы из обычно подавленной системы Бзс. ни появлялись на сцену, к ним можно отнестись с полным спокойствием, они совершенно невинны, они не способны привести в движение моторный аппарат, который один только может оказывать модифицирующее влияние на внешний мир. Состояние сна гарантирует неприступность охраняемой крепости. Менее невинно обстоит дело в том случае, когда смещение силы совершается не ночным ослаблением бдительности критической цензуры, а патологическим упадком ее или же патологическим усилением бессознательных раздражении в то время, когда система Прс. занята нежелательными элементами, а доступ к моторности открыт. Страж терпит тогда поражение, бессознательные раздражения подчиняют себе систему Прс., овладевают потому нашей речью и нашими действиями или же вызывают насильственно галлюцинаторную регрессию и направляют предназначенный вовсе не для них аппарат благодаря притяжению, которое оказывают восприятия на распределение нашей психической энергии; такое состояние мы называем психозом.

Нам представляется чрезвычайно удобный случай продолжить возведение психологического здания, которое мы оставили после включения систем Бзс. и Прс. У нас имеется, однако, еще достаточно мотивов остановиться на рассмотрении желания, этой единственной психической движущей силы сновидения. Мы приняли объяснение, согласно которому сновидение служит всякий раз осуществлением желания, потому что оно является продуктом системы Бзс., которая не знает иной цели деятельности, кроме как осуществление желания, и не располагает иными силами, кроме силы желания. Если мы хотя бы на мгновение будем настаивать на нашем праве путем толкования сновидений составлять столь глубокие психологические спекуляции 129, то на нас тотчас же будет возложена обязанность доказать, что благодаря им мы включаем сновидение в общую цепь, могущую охватить и другие психические образования. Если существует система Бзс. или нечто ей аналогичное, то сновидение не может быть ее единственным выражением; каждое сновидение может быть осуществлением желания, но помимо сновидений должны быть налицо и другие формы анормальных осуществлении желаний. И действительно, теория всех психоневротических симптомов сводится к тому положению, что и они должны быть признаны осуществлениями желания из сферы бессознательного. Сновидение, согласно нашему воззрению, образует лишь первое звено чрезвычайно важной для психиатра цепи, понимание которой равнозначно разрешению чисто психологической стороны психиатрической задачи. У других звеньев этого ряда осуществлении желаний, например, у истерических симптомов, имеется, однако, существенная особенность, отсутствующая у сновидения. Из неоднократно упомянутых в этой книге исследований я знаю, что для образования истерического симптома необходимо наличие и совпадение обоих течений нашей душевной жизни. Симптом является не только выражением осуществленного бессознательного желания; сюда должно еще присоединиться желание из сферы предсознательного, которое осуществляется при помощи того же симптома, так что последний детерминируется, по крайней мере, двояко, двумя желаниями, до одному из состоящих в конфликте систем. Дальнейшему же детерминированию, аналогично тому, как в сновидении, не поставлено никаких пределов. Детерминирование, проистекающее не из системы Бзс., является, на мой взгляд, реакцией на бессознательное желание, например, самоукором. Я могу, следовательно, сказать вообще: истерический симптом образуется лишь там, где в одном выражении могут совпасть два противоположных осуществления желаний, по одному из различных психических систем. (Ср. мое последнее исследование возникновения истерических симптомов в журнале Гиршфельда "Zeitschrift fur Sexualwissenschaft", 1908). Примеры не дадут тут ничего, так как лишь полное раскрытие всего этого сложного комплекта может выяснить его сущность. Я довольствуюсь, поэтому лишь одним утверждением и привожу здесь пример не ради его доказательной силы, а только вследствие его наглядности. Истерическая рвота одной моей пациентки оказалась, с одной стороны, осуществлением бессознательной фантазии, относящейся к ее молодым годам - желания быть, возможно, более часто беременной и иметь множество детей; сюда присоединилась впоследствии дополнительная мысль: от возможно большего числа мужчин. Это странное желание встретило сильнейшее сопротивление и отпор. Так как, однако, пациентка от рвоты могла бы утратить свою полноту и красоту и тогда не нравилась бы ни одному мужчине, то симптом отдал дань и карающим мыслям и, таким образом, будучи опущен с обеих сторон, мог достичь осуществления. Это тот же способ осуществления желания, которым воспользовалась парфянская царица по отношению к триумвиру Крассу. По ее мнению, он предпринял поход из корыстолюбия, поэтому она заставила залить глотку его трупа золотом. "Вот тебе то, что ты так хотел" 130. Относительно сновидения мы до сих пор знаем лишь, что оно изображает Осуществление желания из сферы бессознательного: господствующая предсознательная система допускает, по-видимому, это осуществление, подвергнув его предварительно некоторому искажению. И действительно, невозможно проследить ход мыслей, противоположный желанию, который, как и его антагонист, осуществился бы в сновидении. Лишь кое-где в анализах сновидений мы встречали указания на продукты реакции, например, нежное чувство к коллеге Р. в сновидении о дяде. Мы можем, однако, отыскать в другом месте отсутствующее дополнение из сферы предсознательного. Сновидение может дать выражение желанию из системы Бзс. после различных его искажений, между тем как господствующая система концентрируется вокруг желания спать, реализует его и поддерживает в продолжение всего сна. Эти мысли я заимствую из теории сна Льебо, способствовавшего пробуждению интереса к гипнотизму в последнее время своим сочинением "Du sommeil provoque", Париж, 1889.

Это желание спать, проистекающее из сферы предсознательного, значительно облегчает образование сновидения. Припомним сновидение отца, которого свет в соседней комнате заставляет предположить, что тело могло загореться. В качестве одной из психических сил, доказывающих, что отец делает этот вывод в сновидении вместо того, чтобы проснуться от зрительного раздражения, мы указали на желание, чтобы жизнь приснившегося ему ребенка была хоть на мгновение продлена. Другие желания, проистекающие из оттесненной сферы, по всей вероятности, ускользают от нас, так как мы лишены возможности произвести анализ этого сновидения. Однако в качестве второй движущей силы этого сновидения мы можем предположить потребность отца во сне; все равно как жизнь ребенка, сновидение способно продлить на мгновение и сон отца. "Я должен допустить это сновидение, - гласит этот мотив, - иначе мне придется проснуться". Как в этом, так и во всяком другом сновидении желание сна оказывает поддержку бессознательному желанию. Выше мы говорили о сновидениях, связанных с мотивами удобства. В сущности, все сновидения носят такой характер. В сновидениях, которые таким образом перерабатывают внешнее чувственное раздражение, что оно допускает возможность продолжения сна, и которое вплетают его в свое содержание, чтобы лишить его требований, которые оно могло предъявить к внешнему миру, - в этих сновидениях желание продолжать спать обнаруживается особенно ярко. Это желание должно, однако, принимать участие в образовании и всех других сновидений, которые лишь изнутри могут нарушить состояние сна. То, что система Прс. говорит сознанию, когда сновидение заходит чересчур далеко: "Не беспокойся, продолжай спать, ведь это же только сновидение", - это соответствует в общей форме отношению нашей господствующей душевной деятельности к сновидениям. Я должен заключить отсюда, что мы в продолжение всего состояния сна столь же твердо знаем, что нам что-то снится, как и то, что мы спим. Мы не должны придавать никакого значения тому возражению, будто в наше сознание никогда не поступает одна мысль, другая же - только в том исключительном случае, когда цензура чувствует себя обманутой. Напротив того, есть лица, которые несомненно сознают, что они спят и что им снится, и что им, следовательно, присуща сознательная способность направлять свои сновидения. Такой субъект недоволен, положим, оборотом, который принимает сновидение, он прерывает его, сам не пробуждаясь при этом, и начинает его сызнова, все равно как популярный писатель по желанию дает своей пьесе более благополучную развязку. Или же субъект может подумать во сне, когда сновидение повергает его в ситуацию, возбуждающую его сексуальную сферу: "я не хочу, чтобы мне это снилось, я не хочу истощаться поллюциями".

г) Пробуждение благодаря сновидению. Функция сновидения. Сновидения страха. Убедившись в том, что предсознательная сфера занята ночью желанием спать, мы можем продолжить наше рассмотрение сновидения.

Постараемся, однако, резюмировать предварительно все те выводы, к которым мы пришли на основании предыдущего изложения. Либо после бодрствующего мышления сохраняются "дневные остатки", либо бодрствующее мышление пробуждает одно из бессознательных желаний, либо же, наконец, имеет место и то и другое;

всех этих возможностей мы уже касались подробнее выше. В течение дня или же лишь с возникновением состояния сна бессознательное желание прокладывает себе путь к дневным остаткам. Благодаря этому образуется желание, перенесенное на свежий материал, или же подавленное свежее желание вновь оживляется, благодаря поддержке из сферы бессознательного. Оно старается нормальным путем мыслительных процессов через систему Прс." с которой оно связано одной своей составной частью, проникнуть в сознание. Но тут оно наталкивается на цензуру и, претерпевая ее воздействие, подвергается искажению, произведенному уже раз его перенесением на свежий материал. До сих пор желание готово было сделаться чем-то вроде навязчивого представления, бредовой идеи и т.п., иными словами, мыслью, укрепленной перенесением и искаженной цензурой. Состояние сна предсознательной сферы не допускает, однако, дальнейшего проникновения; по всей вероятности, эта сфера преграждает доступ путем ослабления своих раздражении. Сновидение устремляется поэтому по пути регрессии, открытому именно благодаря своеобразию состояния сна, и повинуется при этом притяжению, оказываемому на него со стороны групп воспоминаний. На пути регрессии оно приобретает изобразительность. О сгущении мы поговорим ниже. Таким образом, проходит сновидение вторую часть своего извилистого и зигзагообразного пути. Первая часть простирается в поступательном направлении от бессознательных сцен или фантазий до системы Прс.; вторая же часть - от предела цензуры обратно к восприятиям. Когда же сновидение приобретает содержание, оно тем самым как бы обходит преграду, выставленную ему цензурой и состоянием сна в системе Прс.; ему удается обратить на себя внимание и быть замеченным сознанием.

Сознание же, означающее для нас чувственный орган для восприятия психических качеств, в бодрствующем состоянии доступно раздражению в двух пунктах. Во-первых, из периферии всего аппарата, из системы восприятии; во-вторых, из раздражения приятного и неприятного чувства, являющихся единственными психическими качествами при изменениях энергии внутри аппарата. Все другие процессы в системах У лишены психической ценности и не представляют собой, поэтому объектов для сознания, поскольку не дают ему для восприятия приятное или неприятное чувство. Мы вынуждены были предположить, что эти приятные и неприятные ощущения автоматически регулируют ход процессов заполнения сознания. Впоследствии обнаружилась, однако, необходимость ради облегчения более трудной деятельности сделать ход представлений более независимым от ощущений неудовольствия. Для этой цели системе Прс. нужны были собственные качества, которые могли бы привлечь сознание; она их приобрела, по всей вероятности, благодаря объединению предсознательных процессов с не лишенною качеств системой воспоминаний о словах. Благодаря качествам этой системы, сознание, бывшее до сих пор лишь чувственным органом для восприятии, становится таковым и для части наших мыслительных процессов. Образуются, таким образом, как бы две чувственные плоскости, обращенные одна к восприятиям, другая - к предсознательным мыслительным процессам.

Я должен предположить, что чувственная поверхность сознания, обращенная к системе Прс., благодаря состоянию сна становится значительно менее раздражимой, чем система В. Утрата интереса к ночным мыслительным процессам вполне целесообразна. В мышлении не должно происходить ничего; система Прс. хочет спать. Когда сновидение становится, однако, восприятием, оно благодаря приобретенным теперь качествам может возбудить сновидение. Это чувственное возбуждение совершает то, в чем вообще заключается его функция: оно направляет часть имеющейся в системе Прс. энергии на возбуждающий фактор. Таким образом, следует допустить, что сновидение всякий раз побуждает к деятельности отдыхающую силу системы Прс. Со стороны последней оно претерпевает, однако, воздействие, которое мы ради цельности и наглядности назвали вторичной обработкой. Этим мы хотим сказать, что она обращается со сновидением как со всяким другим содержанием восприятия; оно подвергается воздействию таких представлений ожидания, поскольку, конечно, это позволяет его содержание. Поскольку и эта четвертая часть деятельности сновидения протекает по какому-либо пути, последний носит опять-таки поступательный характер.

Во избежание недоразумений нелишне остановиться вкратце на временных особенностях этих процессов сновидения. Чрезвычайно любопытная теория Гобло (29), навеянная, по всей вероятности, проблемой сновидения Мори о гильотине, стремится показать, что сновидение заполняет собою лишь краткий переходный период между сном и пробуждением. Последнему нужно известное время; в это время и происходит сновидение. Предполагается, что заключительная сцена сновидения настолько ярка и сильна, что заставляет проснуться. В действительности же она была именно потому так сильна, что мы были так близки к пробуждению. "Мечта - это начало пробуждения".

Уже Дюга (18) указывает на то, что Гобло не считался зачастую с фактическим материалом, лишь бы доказать правильность своей теории. Есть сновидения, от которых не просыпаешься, например, такие, в которых снится, что нам что-нибудь снится. Согласно нашему пониманию деятельности сновидения мы отнюдь не можем согласиться с тем, что оно простирается лишь на период пробуждения. Мы должны, наоборот, предположить, что первая часть деятельности сновидения начинается уже днем, еще при господстве предсознательной сферы. Вторая ее часть - изменение под воздействием цензуры, благодаря привлечению бессознательных фантазий и проникновению к восприятию, продолжается, несомненно, в течение всей ночи, и, следовательно, мы вполне правильно выражаемся, говоря, что нам всю ночь что-то снилось, хотя и не знаем, что именно. Я не думаю, однако, что необходимо признать, будто процессы сновидения до сознавания их выдерживают ту временную последовательность, которую мы только что охарактеризовали: сперва появляется перенесенное желание, затем происходит искажение под влиянием цензуры, далее поворот к регрессии и так далее В изложении нам приходилось придерживаться такой последовательности;

в действительности же дело идет скорее об одновременном испробовании тех или иных путей; раздражения устремляются то в одну, то в другую сторону, пока, наконец, благодаря их наиболее целесообразному распределению, какая-либо группировка не фиксируется. Некоторые мои личные наблюдения указывают даже на то, что деятельности сновидения нужен иногда не один день и не одна ночь для получения своего продукта, причем чрезвычайная сила конструкции сновидения утрачивает тогда весь свой чудесный облик. По-моему, даже отношение к понятливости в качестве восприятия может проявиться до тех пор, пока сновидение дошло до сознания. С этого момента процесс, правда, значительно ускоряется, так как сновидение встречает теперь то же отношение к себе, как и всякое другое восприятие. Он теперь словно фейерверк, который долго изготовляли и который теперь в одно мгновение сгорает.

Благодаря деятельности сновидения процесс последнего либо приобретает достаточную интенсивность для привлечения к себе сознания и для пробуждения предсознательной сферы совершенно независимо от времени и глубины сна, либо же его интенсивность недостаточна, и оно должно выжидать, пока непосредственно перед пробуждением оно не встретит ставшее более подвижным внимание. Большинство сновидений оперирует, по-видимому, со сравнительно незначительными психическими интенсивностями, так как выжидают пробуждения. Этим объясняется, однако, и то, что мы обычно воспринимаем сновидения, когда нас будят из глубокого сна. Первый взгляд при этом, как при неожиданном пробуждении, устремляется на содержание восприятия, созданное деятельностью сновидения, и лишь последующий на восприятие, получаемое извне.

Наибольший теоретический интерес вызывают, однако, сновидения, которые способны пробуждать посреди сна. Учитывая господствующую повсюду целесообразность, можно задаться вопросом, почему сновидению, иначе говоря, бессознательному желанию дана власть нарушать сон, то есть осуществление предсознательного желания. Ответом на это может быть только то, что мы обладаем слишком недостаточными знаниями относительно соотношения энергии. Если бы мы обладали этими знаниями, то, вероятно, нашли бы, что предоставление свободы сновидению и затрата известного специального внимания к нему является экономией энергии по сравнению с тем, что бессознательное ночью должно держаться в тех же рамках, что и днем 131. Как показывает наблюдение, сновидение вполне совместимо со сном, даже если оно несколько раз в течение ночи прерывает его. Субъект на мгновение просыпается и тотчас же вновь засыпает. Это все равно как если во сне отгоняешь от себя муху; просыпаешься только ad hoc 132. Засыпая вновь, мы устраним нарушение. Осуществление желания спать, как показывают известные примеры о сне кормилиц и т.п., вполне совместимо с поддержанием известной затраты внимания в определенном направлении. #page#

Здесь необходимо, однако, остановиться на одном возражении, основывающемся на тщательном знакомстве с бессознательными процессами. Мы сами говорили, что бессознательные желания всегда чрезвычайно активны и живы. Тем не менее, днем они недостаточно сильны, чтобы быть услышанными. Если, однако, налицо состояние сна и бессознательное желание обнаруживает способность образовать сновидение и при его помощи пробудить предсознательную сферу, то почему исчезает эта способность после того, как сновидение осуществляется? Разве не должно было бы сновидение постоянно возобновляться, словно назойливая муха, которая тотчас же возвращается, как только ее отгонишь? По какому праву утверждали мы, что сновидение устраняет нарушение сна?

Совершенно правильно то, что бессознательные желания постоянно сохраняют свою живость. Они представляют собою пути, которые постоянно доступны для прохождения, как только по ним устремляется известное число раздражении. Замечательной особенностью бессознательных процессов именно и является то, что они неразрушимы. В бессознательном ничего нельзя довести до конца, в нем ничто не проходит и ничто не забывается. Нагляднее всего убеждаешься в этом при изучении неврозов, особенно же истерии. Бессознательный ход мыслей, направляющийся к своему разряжению в припадке, тотчас же вновь доступен для прохождения, как только накопится достаточное раздражение. Заболевание, имевшее место тридцать лет назад, проникнув к источникам бессознательных аффектов, сохраняет свою свежесть в течение всех тридцати лет. Как только затрагивается воспоминание о нем, как оно тотчас же воскрешается и обнаруживает свою связь с раздражением, которое в припадке находит себе моторный исход. Как раз тут-то и может вмешаться психотерапия. Ее задача:

способствовать прекращению и забвению бессознательных процессов. То, что мы склонны считать само собой разумеющимся, и то, что нам кажется первичным влиянием времени на душевные рудименты воспоминаний, - потускнение воспоминаний и аффективная слабость старых впечатлений - является на самом деле последующим, вторичным изменением, осуществляемым с большим трудом. Последний совершается предсознательной сферой, и психотерапия не может пойти по иному пути, как только подчинив систему Бзс. господству системы Прс.

Для отдельного бессознательного процесса раздражения имеется, таким образом, два исхода. Либо он остается предоставленным себе самому, тогда он, в конце концов, где-нибудь прорывается и предоставляет своему раздражению однократно выход к методике, или же он подвергается воздействию предсознательной сферы, и раздражение тогда благодаря этому не отводится, а связывается. Последнее и происходит при процессе сновидения. Заполнение, идущее со стороны системы Прс. навстречу сновидению, ставшему восприятием, его поправляет раздражение сознания, связывает бессознательное раздражение сновидения и обезвреживает его нарушающее действие. Если грезящий просыпается на мгновение, то он действительно отогнал от себя муху, грозившую нарушить его сон. Мы понимаем теперь, что действительно гораздо целесообразнее и выгоднее предоставить свободу бессознательному желанию, открыть ему путь к регрессии, чтобы оно образовало сновидение, и затем связать и покончить с этим сновидением при помощи небольшой затраты предсознательной деятельности, чем во время сна обуздывать сферу бессознательного. Можно было ведь ожидать, что сновидение, даже если первоначально оно и не было целесообразным процессом, овладеет в борьбе сил душевной жизни какой-либо определенной функцией. Мы видим, какова эта функция. Сновидение поставило перед собой задачу подчинять освобожденное раздражение бессознательной системы господству предсознательной; оно отводит при этом раздражение системы Бзс., служит ему вентилем и предохраняет в то же время от незначительной затраты бодрствующей деятельности сон предсознательной сферы. Таким образом, оно в качестве компромисса, аналогично другим психическим образованиям того же рода, становится на службу к обеим системам, осуществляя желания той и другой, поскольку, конечно, эти желания совместимы. Отсылаем читателя к рассмотренной нами в первой главе теории Роберта; мы увидим, что мы должны согласиться с этим ученым в его основной предпосылке, в установлении функции сновидения, между тем как в других отношениях, особенно в оценке процесса сновидения, мы с ним расходимся.

Ограничение "поскольку оба желания совместимы" содержит в себе указание на те вероятные случаи, когда функция сновидения терпит крушение. Процесс сновидения допускается, прежде всего, как осуществление желаний в системе Бзс., если, однако, эта попытка осуществления желания столь резко колеблет предсознательную систему, что та не может уже сохранить свое спокойствие, то сновидение нарушило тем самым компромисс и не осуществило второй части своей задачи. Оно тотчас же тогда прерывается и заменяется полным пробуждением. В сущности, и здесь нельзя поставить в вину сновидению, если оно, постоянный страж сна, вынуждается нарушить его; это отнюдь не колеблет нашего мнения о его целесообразности. Это не единственный случай в организме, когда обычно целесообразный фактор становится нецелесообразным, как только в условиях его возникновения наступает какая-либо перемена;

нарушение в этих случаях служит тоже определенной цели: оно изобличает перемену и пробуждает средства организма к урегулированию последней. Я разумею здесь, конечно, сновидения страха; чтобы читателю не показалось, будто я тщательно избегаю этого мнимого нарушителя теории осуществления желаний, я постараюсь хотя бы в общих чертах разъяснить сновидения этого рода.

Что психический процесс, способствующий проявлению страха, может быть, тем не менее, осуществлением желания, давно уже отнюдь не может нас удивить. Мы можем объяснить себе это явление тем, что желание относится к система Бзс., между тем как система Прс. отвергла это желание и подавила его. Подчинение системы Бзс. со стороны системы Прс. не полное и при полном психическом здоровье; степень этого подчинения образует степень нашей психической нормальности. Невротические симптомы показывают нам, что обе системы состоят в конфликте друг с другом; они суть компромиссные результаты этого конфликта, уготовляющие ему преждевременный конец. С одной стороны, они служат выходом для раздражении в системе Бзс., с другой же - дают возможность системе Прс. до некоторой степени властвовать над системой Бзс. Любопытно, например, исследовать значение какой-нибудь истерической фобии. Невротик не в состоянии, например, идти один по улице; это мы вполне справедливо называем симптомом. Попробуем же устранить этот симптом, заставив пациента сделать то, на что он, по-видимому, неспособен. С ним сделается тогда припадок страха; такой припадок на улице нередко бывал для него уже поводом к развитию агорафобии. Мы видим, следовательно, что симптом имеется налицо для того, чтобы предотвратить появление страха; фобия представляет собою как бы пограничную крепость для страха.

Мы не можем продолжить изложения, не коснувшись роли аффектов в этих процессах; это, однако, мы можем сделать далеко не в полном масштабе. Выставим, прежде всего, положение, что подавление системы Бзс. необходимо, прежде всего, потому, чтобы предоставленный себе самому ход представлений в системе Бзс. развил аффект, который первоначально носил характер приятного, после же процесса отодвигания принял характер неудовольствия. Подавление преследует цель предупреждения развития этого неприятного аффекта. Оно простирается на представления системы Бзс. потому, что аффект может возникнуть именно оттуда. Мы кладем здесь в основу вполне определенное предположение относительно сущности и характера развития аффектов. Последнее представляет собою моторный или секреторный акт, иннервационный ключ к которому имеется в представлениях системы Бзс. Благодаря господству предсознательной системы, эти представления как бы заглушаются и посылка импульсов, развивающих аффекты, парализуется. Опасность при отсутствии воздействия со стороны системы Прс. состоит, следовательно, в том, что бессознательные раздражения могут развить аффект, который вследствие ранее испытанного вытеснения может быть ощущаем лишь в форме неудовольствия, страха.

Эта опасность создается предоставлением свободы процессам сновидения. Условиями для наличия этой опасности служат произведенное оттеснение и достаточная сила желаний. Они находятся, таким образом, всецело вне психологических рамок образования сновидений. Если бы наша тема этим одним моментом, освобождением системы Бзс. во время сна, не связывалась с темой развития аффекта страха, то я мог бы вообще отказаться от исследований сновидений страха и избавить себя от всех связанных с ним неясностей.

Учение о сновидениях страха относится, как я уже не раз говорил, к психологии неврозов. Я сказал бы даже:

страх в сновидении - проблема страха, и не проблема сновидения. Мы указали на точку соприкосновения ее с темой процессов сновидения и можем этим всецело удовлетвориться. Однако я могу сделать еще одно. Так как я говорил, что невротический страх проистекает из сексуальных источников, то я могу подвергнуть анализу сновидения страха, чтобы в мыслях, скрывающихся за ними, обнаружить наличие сексуального материала.

По многим соображениям я отказываюсь от обсуждения всех тех примеров, которые в изобилии были сообщены мне невротическими пациентами, и отдаю предпочтение сновидениям страха детей или юношей.

У меня самого уже очень много лет не было ни одного настоящего сновидения страха. В возрасте семи, восьми лет я помню одно такое сновидение; лет тридцать спустя я подверг его толкованию. Оно было чрезвычайно живо и отчетливо и представило мне любимую мать со странно спокойным, как бы застывшим выражением лица; ее внесли в комнату и положили на постель два (или три) существа с птичьими клювами. Я проснулся со слезами и криком и разбудил родителей. Странно задрапированные, длинные существа с птичьими клювами я заимствовал из иллюстраций к Библии в издании Филиппсона, мне думается, это были боги с ястребиными головами с египетского надгробного барельефа133. В остальном, однако, анализ дает мне воспоминания об одном мальчике, который с нами, детьми, играл всегда на лужайке перед домом; я почти уверен, что его звали Филипп. Далее, мне кажется, что я впервые от этого мальчика услыхал вульгарное слово, обозначающее половой акт и достаточно ясно характеризующееся аналогией с ястребиными головами (тут по-немецки игра слов). О сексуальном значении этого слова я догадался, по всей вероятности, по выражению лица моего опытного учителя. Выражение лица матери в сновидении было скопировано мною с лица деда, которого я видел за несколько дней до его смерти. Толкование вторичной обработки сновидения гласило, таким образом, что мать умирает; надгробный барельеф тоже относится сюда. В этом страхе я и проснулся и не успокоился до тех пор, пока не разбудил родителей. Я припоминаю, что увидел лицо матери и тотчас же затих - словно мне именно нужно было утешение: она не умерла. Это вторичное толкование сновидения совершилось, однако, уже под влиянием развившегося страха. Я боялся не потому, что мне приснилось, что мать умерла; я истолковал сновидение в его предсознательной обработке так потому, что уже в то время находился под влиянием страха. Страх же при помощи оттеснения сводится к смутному, несомненно, сексуальному чувству, которое нашло себе выражение в зрительном содержании сновидения.

Одному 27-летнему господину, страдающему уже больше года тяжелым недугом, в возрасте между 11 и 13 годами несколько раз снилось, что за ним гонится какой-то человек с вилами; он хочет бежать, но точно прикован к месту и не может двигаться. При этом он испытывает всякий раз сильный страх. Это очень хороший образчик чрезвычайно типичного и в половом отношении совершенно невинного сновидения страха. При анализе грезящий наталкивается на один, более поздний рассказ своего дяди, на которого напал ночью на улице какой-то подозрительный субъект, и сам заключает отсюда, что он в период сновидения слышал, вероятно, о таком же происшествии. Относительно вил он вспоминает, что как раз в тот же период однажды поранил себе вилами руку. Отсюда он непосредственно переходит к своему отношению к младшему брату, которого он часто колотил и третировал; особенно запечатлелось в его памяти, как он однажды запустил в брата сапогом и поранил ему голову; мать тогда сказала: "Я боюсь, что он когда-нибудь еще убьет его". Остановившись, по-видимому, на теме проявления насилия, он вдруг вспоминает один эпизод, относящийся к девятилетнему возрасту. Родители вернулись однажды вечером поздно домой; он притворился спящим, они легли спать, он услыхал вскоре тяжелое дыхание и другие звуки и мог даже догадаться об их положении в постели. Его дальнейшие мысли показывают, что между этими отношениями родителей и своим отношением к младшему брату он проводит аналогию. То, что происходило между родителями, он счел также проявлением насилия и достиг, таким образом, как и многие другие дети, садистического понимания коитуса. Доказательством этого понимания служило ему то, что он замечал нередко кровь в постели матери. Что половые отношения взрослых вызывают в детях, замечающих их, страх, мы можем наблюдать сплошь и рядом. Страх этот я объясняю тем, что тут идет речь о половом раздражении, которое недоступно их пониманию, которое потому еще встречает сопротивление, что оно связано с родителями, и которое благодаря этому превращается в страх. В более ранний период жизни сексуальное влечение к противоположному по полу родителю не подвергается вытеснению и проявляется, как мы видели, вполне свободно 134.

Я применил бы то же самое объяснение и к столь частым у детей ночным припадкам страха с галлюцинациями (pavor nocturnus). И тут мы имеем перед собой лишь непонятые и отвергнутые сексуальные ощущения, при констатировании которых обнаружилась бы, вероятно, правильная периодичность, так как повышение сексуального влечения вызывается как случайными возбуждающими впечатлениями, так и постоянными, периодически наступающими явлениями развития.

Мне недостает нужного материала для доказательства этого утверждения. Педиатрам же, напротив того, недостает точки зрения, которая единственно дает возможность понимания целого ряда явлений, как с соматической, так и с психической их стороны. В качестве курьезного примера того, как легко в ослеплении медицинской мифологией пройти мимо понимания таких случаев, я приведу один случай, найденный мною в исследовании pavor nocturnus Дебаке (17) (с. 66) 135.

Один тринадцатилетний мальчик чрезвычайно слабого здоровья стал боязливым и робким; сон его отличался беспокойным характером и почти регулярно раз в неделю прерывался тяжелым припадком страха и галлюцинациями. Воспоминания об этих сновидениях были всегда очень отчетливы. Он рассказывал, что черт кричал ему: "А, наконец-то ты нам попался!" Кругом пахло смолой и серой, и его кожу обжигало пламя. Просыпаясь в страхе после таких сновидений, он в первую минуту не был в силах крикнуть, но потом голос возвращался к нему, и слышно было ясно, как он говорил: "Нет, нет, не меня, я ничего ведь не сделал" или "Нет, нет, я никогда больше не буду!" Однажды он сказал даже: "Альберт не делал этого!" Он перестал раздеваться, так как, по его словам, "пламя обжигало его только тогда, когда он был раздет". Сновидения эти грозили подорвать его здоровье, и его увезли в деревню. После полуторагодового пребывания там он оправился и потом некоторое время спустя сознался: "Я не осмеливался признаться в том, что постоянно испытывал покалывание и повышенное возбуждение в области мошонки; в конце концов, это настолько выводило меня из себя, что я думал выброситься из окна спальни". Нетрудно догадаться, что:

1. Мальчик раньше онанировал, отрицал, по всей вероятности, свою вину и слышал постоянные угрозы. (Его восклицания: "Я никогда больше не буду", "Альберт никогда не делал этого").

2. В периоде возмужалости в нем снова пробудилось желание мастурбировать, но:

3. В нем возникло сопротивление, подавившее либидо и превратившее его в страх, который впоследствии включил в себя и страх перед тяжелою карой.

Послушаем, однако, выводы автора. "Из нашего исследования явствует, что:

1. Влияние половой зрелости у юношей со слабым здоровьем может вызвать состояние общей слабости и даже сильную анемию мозга.

2. Такая анемия мозга вызывает перемену характера, демономанические галлюцинации и чрезвычайно сильные ночные, а быть может, и дневные проявления страха.

3. Демономания и самообвинения мальчика можно свести к воздействию полученного им в детстве религиозного воспитания.

4. Все эти явления, благодаря продолжительному пребыванию на воздухе, физическим упражнениям и восстановлению сил, после периода возмужалости исчезли.

5. Наследственности и застарелому сифилису отца можно приписать причину образования мозговых явлений у ребенка. И заключительные слова:

Это наблюдение мы рассматриваем в рамках навязчивого, апиритического бреда; это особое состояние мы относим к церебральной ишемии (недостаточности кровообращения)".

д) Первичный и вторичный процессы. Вытеснение, Сделав попытку проникнуть глубже в психологию процессов сновидения, я поставил перед собой чрезвычайно трудную задачу, которая вообще едва ли по силам моим способностям. Изображать одновременность столь сложного явления при помощи последовательности в изложении и при том все время казаться бездоказательным - слишком тяжело для меня. Это своего рода последствие того, что я при исследовании психологии сновидений не могу следовать за историческим развитием своих взглядов. Основная точка зрения на понимание сновидений была мне дана предшествующими работами в области психологии неврозов, на которые я здесь не могу и в то же время должен постоянно ссылаться, между тем как мне лично хотелось бы идти обратным путем и лишь от сновидения перейти к психологии неврозов. Я знаю все трудности, возникающие отсюда для читателя, но не знаю средств, как их избегнуть.

Будучи неудовлетворен таким положением дела, я охотно останавливаюсь на другой точке зрения, которая повышает, по-видимому, ценность моих стараний. Передо мной был вопрос, относительно которого в воззрениях ученых царила полнейшая разноголосица, как мы это видели в первой главе. Наше рассмотрение проблемы сновидения уделяло внимание всякого рода возражениям. Лишь два таких возражения - что сновидение бессмысленно и что оно представляет собою соматическое явление, - мы категорически опровергли; все остальные противоречивые воззрения, однако, мы удовлетворяли в той мере, что в каждом из них усматривали крупицу истины. То, что сновидение содержит в себе продолжение восприятии и интересов бодрствующей жизни, это вполне подтвердилось раскрытием мыслей, скрывающихся за сновидением. Последние занимаются лишь тем, что кажется нам существенно важным и привлекает наш интерес. Сновидение никогда не посвящает себя мелочам. Однако мы убедились и в обратном: сновидение собирает безразличные остатки предыдущего дня и до тех пор не может овладеть крупным интересом, пока последний до некоторой степени не уклонится от бодрствующей деятельности. Мы нашли, что это относится к содержанию сновидения, которое дает мыслям, скрывающимся за ним, выражение, совершенно измененное благодаря искажению. Процесс сновидения, говорили мы, на основании законов механики ассоциаций значительно легче овладевает свежим или же индифферентным материалом, еще не заклейменным бодрствующим мышлением; благодаря цензуре, он переносит психическую интенсивность со значительного и важного на индифферентное. Гипермнезия сновидения и использование материала детства стали основой нашего учения; в нашей теории сновидения мы приписали желанию, возникшему из этого материала, роль необходимейшего двигателя при образовании сновидений. Сомневаться в экспериментально доказанном значении внешних чувственных раздражении во время сна нам, конечно, не приходило и в голову, но мы поставили этот материал в такую же зависимость от желания в сновидении, в какой находятся от него остатки дневных мыслей. То, что сновидение истолковывает объективное чувственное раздражение в форме иллюзии, нам оспаривать не приходилось; однако, мы установили оставшийся неясным для большинства исследователей мотив этого толкования. Последнее совершается таким образом, что воспринятый объект становится безвредным для продолжения сна и в то же время способствует осуществлению желания. Субъективное раздражение органов чувств во время сна, наличие которого безусловно, установил, по-видимому, Лэдд (40), мы не считаем самостоятельным источником сновидений. Мы можем объяснить его регредиентным пробуждением воспоминаний, действующих "за фасадом" сновидений. Роль ощущений со стороны внутренних органов, которые так охотно признаются основным источником сновидений, на наш взгляд, довольно скромна. Они - в лице ощущений падения, летания и связанности - представляют собой всегда готовый и наличный материал, которым в случае необходимости пользуется деятельность сновидения для изображения мыслей, скрывающихся за ним.

То, что процесс сновидения носит быстрый, мгновенный характер, представляется нам вполне правильным относительно восприятия содержания сновидения со стороны сознания; относительно же предшествующих стадий процесса мы предположили, наоборот, более медленный, спокойный темп. Касательно обильного содержания сновидения, существенного в промежутке мгновения, мы говорим, что тут речь идет о включении готовых образований психической жизни. То, что сновидение искажается воспоминанием, мы сочли правильным, но, по нашему мнению, это не служит отрицательным показателем, так как является лишь последней явной стадией процесса искажения, действующего с самого начала образования сновидения. В ожесточенном и непримиримом споре по поводу того, спит ли ночью душевная жизнь или же располагает, как и днем, всеми своими способностями, мы нашли долю правды в утверждениях как одной, так и другой стороны, хотя всецело не могли встать ни на одну из обеих точек зрения. В мыслях, скрывающихся за сновидением, мы нашли следы чрезвычайно сложной деятельности, осуществленной при участии почти всех средств душевного аппарата; нельзя, однако, отрицать того, что эти мысли образовались днем, и нужно допустить все же, что душевная жизнь может находиться в состоянии сна. Таким образом, получилась теория частичного сна, но характеристику состояния сна мы нашли не в распаде душевной жизни, а в приспособлении психической системы, властвующей над бодрствующей жизнью, к желанию спать. Изолированность от внешнего мира сохранила свое значение и для нашей теории; она помогает, хотя и не в качестве единственного момента, конструированию регрессии изобразительной деятельности сновидения. Отсутствие возможности произвольного направления хода представлений не подлежит сомнению, но психическая жизнь не становится еще поэтому бесцельной, так как мы слышали, что после устранения желаемых целевых представлений доминирующего положения достигают нежелательные. Слабую ассоциативную связь в сновидении мы не только признали, но и приписали ее происхождению значительно большее значение, чем можно было предполагать; мы убедились, однако, что эта слабая связь служит лишь вынужденной заменой другой, законной и осмысленной. Разумеется, и мы называли сновидение абсурдным, но примеры показали нам, насколько осмысленно сновидение, когда хочет представляться абсурдным. В вопросе о функциях, приписываемых сновидению, мы соглашаемся с большинством исследователей. То, что сновидение "разгружает" душу, точно вентиль, и что, по выражению Роберта, многое вредное путем изображения в сновидении становится безвредным, не только в точности совпадает с нашей теорией двоякого рода осуществления желаний, но и в нашем понимании становится более понятным, чем у Роберта, свободное проявление душой ее способностей соответствует у нас предоставлению сновидению свободы со стороны предсознательной деятельности. Возвращение к эмбриональной точке зрения на душевную жизнь в сновидении и замечание Гавеллока Эллиса (22): "Архаический мир неограниченных эмоций и незавершенных мыслей" - представляются нам чрезвычайно удачным предвосхищением нашего утверждения, что примитивный, подавляемый днем характер деятельности участвует в образовании сновидения; как у Дележа (15), так и у нас "подавленное" становится движущей силой сновидения.

Роль, приписываемая Шернером фантазии в сновидении, и вообще теории Шернера, мы приняли в полном масштабе, но должны были указать ей как бы другое место в проблеме. Не сновидение создает фантазию, а бессознательная деятельность фантазии принимает видное участие в образовании мыслей, скрывающихся за сновидением. Мы обязаны Шернеру указанием на источник мыслей, скрывающихся за сновидением; однако, почти все, что он приписывает деятельности сновидения, необходимо отнести на счет деятельности активной и днем бессознательной сферы, которая дает сновидению не менее поводов, чем невротическим симптомам. Деятельность сновидения нам пришлось от деятельности как нечто совершенно отличительно менее самостоятельное. Наконец, мы не отрицаем связи сновидения с душевными расстройствами, наоборот, мы только прочнее укрепили ее, правда, с другой точки зрения.

Будучи объединены в одно новое целое нашим учением о сновидении, различные и зачастую противоречивые воззрения исследований были приняты нами за исключением очень немногих. Но наша постройка еще не закончена. Не говоря уже о многих неясностях, на которые мы натолкнулись при попытке проникнуть в глубь психологии, мы стоим сейчас перед новым противоречием. С одной стороны, мы говорили, что мысли, скрывающиеся за сновидением, возникают путем совершенно нормальной умственной деятельности, с другой же стороны, мы усмотрели, однако, и целый ряд анормальных мыслительных процессов среди этих мыслей, а от них и в содержании сновидения, которые мы повторяем затем при толковании последнего. Все, что мы называли "деятельностью сновидения", так далеко, по-видимому, от известных нам нормальных психических процессов, что самые резкие суждения авторов относительно ничтожества психической функции сновидения представляются нам вполне обоснованными.

Здесь мы сумеем разобраться, лишь углубившись еще больше в интересующую нас проблему.

Мы убедились, что сновидение замещает ряд мыслей, проистекающих из нашей дневной жизни и вполне логично связанных друг с другом. Мы не можем, поэтому сомневаться, что эти мысли проистекают из нашей нормальной духовной жизни. В мыслях, скрывающихся за сновидением, мы находим все свойства, которые столь высоко ценим в своих бодрствующих мыслях и которые характеризуют их, как сложные продукты деятельности высшего ранга. Нет, однако, никакой надобности предполагать, будто это мышление совершается во время сна; но это разрушило бы наше представление о психическом состоянии сна. Однако эти мысли могут скорее проистекать из дневной работы; незаметно для сознания они могут продолжиться и в период засыпания предстать в готовом виде. Из всего этого мы можем заключить разве лишь то, что наисложнейшая мыслительная деятельность возможна без участия сознания;

это, впрочем, нам известно из психоанализа любого истерика или лица, страдающего навязчивыми представлениями. Эти мысли, скрывающиеся за сновидением, сами по себе, несомненно, способны доходить до сознания; если мы не сознаем их в течение дня, то на это есть целый ряд различных причин. Осознавание связано с обращением к определенной психической функции - вниманию, которая используется, по-видимому, лишь в определенном масштабе. Другой способ, которым эти мысли изымаются из ведения сознания, состоит в следующем. Наше сознательное мышление показывает, что при использования внимания мы идем по определенному пути. Если на этом пути мы наталкиваемся на представление, не способное выдержать влияния критики, то мы поворачиваем обратно. Начатый и оставленный ход мыслей может быть продолжен затем без участия внимания, если только он в каком-либо пункте не достигает особенно высокой интенсивности, приковывающей внимание. Начальное, совершенное при помощи сознания отвержение мысли посредством суждения о ее неправильности или непригодности для насущных целей мыслительного акта может быть, следовательно, причиной того, что мыслительный процесс незаметно для сознания продолжается вплоть до засыпания.

Такой ход мыслей мы называем предсознательным, считаем его вполне законным и полагаем, что он может быть в равной мере как неважным и ничтожным, так и отрывочным и подавленным. Заметим далее вкратце, в каком виде рисуется нам ход представлений. Мы полагаем, что от целевого представления вдоль по избранным им ассоциативным путям движется некоторая единица раздражения. "Ничтожный" ход мыслей такого раздражения вообще не имеет; от "подавленного" же оно может отводиться обратно, и оба предоставляются их собственным раздражениям. Целесообразный ход мыслей способен при известных условиях привлекать к себе внимание сознания, через посредство его он получает тогда "перевод". Наше понимание природы и функций сознания мы разовьем детальнее ниже.

Такой укрепленный предсознательной сферой ход мыслей может неожиданно исчезнуть или же удержаться. Первый случай представляется нам таким образом, что его энергия диффундирует по всем переходящим от него ассоциативным направлениям и повергает всю цепь мыслей в состояние возбуждения, которое поддерживается на мгновение, а потом разом исчезает. В этом случае весь процесс не имеет никакого значения для образования сновидений. В нашей предсознательной сфере имеются, однако, другие целевые представления, проистекающие из источников наших бессознательных и постоянно активных желаний. Последние могут овладеть раздражением в предоставленном себе самому круге мыслей; они образуют связь между ним и бессознательным желанием, переносят на него свойственную бессознательному желанию энергию, и с этого момента ничтожный или подавленный ход мыслей способен удержаться, хотя благодаря этому укреплению он не может все же претендовать на доступ к сознанию. Мы можем сказать, что до сих пор предсознательный ход мыслей переводится в сферу бессознательного.

Другие случаи образования сновидений могут быть следующие: предсознательный ход мыслей с самого начала соединяется с бессознательным желанием и потому наталкивается на отпор со стороны господствующего целевого устремления; или же бессознательное желание пробуждается по другим, например соматическим, мотивам и самостоятельно добивается перенесения на психические остатки, не обусловленные системой Прс. Все эти три случая сходятся, в конце концов, в одном и том же выводе: в предсознательной сфере образуется ход мыслей, который, будучи лишен подкрепления со стороны этой сферы, находит другое со стороны бессознательного желания.

Вслед за этим мысли претерпевают целый ряд преобразований, которые мы не считаем уже нормальными психическими процессами и которые дают в результате психопатологическое явление. Постараемся же в дальнейшем охарактеризовать и сопоставить эти преобразования.

1. Интенсивности отдельных представлений переходят на одно представление так, что в результате образуются представления, обладающие чрезвычайно высокой интенсивностью. После многократного повторения этого процесса интенсивность целого хода мыслей может скопиться, в конце концов, на одном представлении. Это-то и есть процесс компрессии, или сгущения, с которым мы познакомились при рассмотрении деятельности сновидения. Он, главным образом, и повинен в том странном впечатлении, которое оказывает сновидение, так как ничего аналогичного ему мы в нормальной и доступной для сознания душевной жизни не знаем. Мы имеем и здесь представления, которые в качестве узловых пунктов или конечного вывода целых цепей мыслей обладают крупным психическим значением; однако эта ценность не обнаруживается в каком-либо очевидном для внутреннего восприятия характере; представление, связанное с нею, отнюдь не становится интенсивным. В процессе сгущения вся психическая связь превращается в интенсивность содержания представлений. Это аналогично тому, как если какое-либо слово в книге, которому я придаю особое значение для понимания остального текста, я даю набрать жирным шрифтом. В разговоре я произнес бы это слово громко, медленно и с ударением. Первое сравнение ведет непосредственно к примеру, заимствованному из деятельности сновидения (триметиламин в сновидении об инъекции Ирме). Историки искусства обращают наше внимание на то, что древнейшие исторические скульпторы следуют тому же принципу, выражая степень общественного положения изображаемых лиц соответственной величиной статуи. Царь изображается вдвое или втрое выше, чем его свита или побежденный противник. Произведения скульптуры римской эпохи прибегают для достижения тех же целей к более утонченным средствам. Ваятель поместит фигуру императора посредине, придаст ему величественную осанку, приложит особое старание к отделке его фигуры, расположит врагов у его ног, но уже отнюдь не станет изображать его великаном среди карликов. Однако преклонение подчиненных перед главенствующим представляет собою еще и в настоящее время пережиток этого древнейшего принципа изображения.

Направление, по которому протекает процесс сгущения сновидения, указывается, с одной стороны, логичной предсознательной связью мыслей, скрывающихся за сновидением, с другой же, привлечением со стороны зрительных воспоминаний в сфере бессознательного. Результат процесса сгущения направлен на достижение тех интенсивностей, которые необходимы для сопротивления системам восприятия.

2. Благодаря свободному перенесению интенсивности и в целях сгущения образуются посредствующие представления - своего рода компромиссы (ср. многочисленные примеры). Это опять-таки нечто небывалое в нормальном ходе представлений, в котором дело идет, прежде всего, о подборе и фиксации "правильных" элементов представлений. Напротив того, сложные и компромиссные образования встречаются очень часто, когда мы подыскиваем словесные выражения предсознательным мыслям. Такие образования приводятся в качестве некоторых видов "оговорок".

3. Представления, переносящие одно на другое свои интенсивности, и находятся друг с другом в чрезвычайно слабой связи и объединяются такими ассоциациями, которые пренебрегаются нашим мышлением и используются только остроумием. Равноценными другим являются особенно ассоциации по созвучию.

4. Противоречивые мысли вовсе не стремятся уничтожить одна другую, они существуют одна подле другой и очень часто, как будто между ними не существовало противоречия, объединяются в продукты сгущения или же образуют компромиссы, которые мы никогда не простили бы вашему мышлению, но с которыми мы охотно соглашаемся в нашей деятельности.

Таковы некоторые из наиболее частых нормальных процессов, которым в течение деятельности сновидения подвергаются предварительно вполне рационально образованные мысли. Преобладающим характером последних служит то, что все старания устремляются на придание подвижности элементу интенсивности; содержание и значение психических элементов, с которыми связаны эти интенсивности, отходят на второй план. Можно было бы предположить, что сгущение и образование компромиссов совершается лишь в помощь регрессии, если речь идет о превращении мысли в образы. Однако анализ и, в еще более резко выраженной форме, синтез таких сновидений, в которых отсутствует регрессия, как, например, в сновидении «автодидаскер» - разговор с гофратом Н.", обнаруживают те же самые процессы сгущения и оттеснения, как и другие.

Таким образом, мы не можем оспаривать мысль, что в образовании сновидений принимают участие двоякого рода совершенно различные по существу психические процессы. Один из них создает вполне корректные, равноценные с нормальным мышлением, мысли, полагаемые в основу сновидения; другой же относится к ним в высшей степени странно и некорректно. Последний процесс мы уже в главе VI выделили в качестве самой деятельности сновидения. Что же можем мы, однако, сказать относительно происхождения этого психического процесса?

Мы не могли бы ответить на этот вопрос, если бы не углубились несколько в психологию невроза, особенно же истерии. Тут мы узнали, что те же самые некорректные психические процессы, и еще другие, неупомянутые, обусловливают образование истерических симптомов. В истерии мы находим также целый ряд вполне корректных мыслей, равноценных нашему сознательному мышлению, о наличии которых в этой форме мы узнать ничего не можем и которые мы восстанавливаем лишь впоследствии. Если они когда-нибудь проникают к нашему восприятию, то из анализа образованного симптома мы усматриваем, что эти нормальные мысли претерпели анормальное воздействие и были перенесены в симптом при посредстве сгущения, образования компромисса, через поверхностные ассоциации, под прикрытием противоречий, а также и путем регрессии. При полной идентичности своеобразных особенностей деятельности сновидения и психической деятельности, которая продуцирует психоневротические симптомы, мы будем вправе перенести на сновидение те выводы, которые дает нам истерия.

Из учения об истерии мы заимствуем то положение, что такая анормальная психическая обработка нормального хода мыслей проявляется лишь тогда, когда он становится перенесением бессознательного желания, которое проистекает из детского материала и подверглось вытеснению. Ради этого принципа мы обосновали теорию сновидения тем предположением, что активное желание сновидения проистекает всегда из сферы бессознательного, что, как мы сами признавались, не всегда может быть доказано, но и не может быть опровергнуто. Чтобы иметь возможность, однако, точнее определить, что представляет собою "вытеснение", с которым мы не раз уже встречались, нам придется продолжить несколько возведение нашего психологического здания.

Мы углубились в рассмотрение функции примитивного психического аппарата, деятельность которого направляется стремлением избегнуть накопления раздражения. Он был конструирован, поэтому по схеме рефлекторного аппарата; моторика, как путь к внутреннему изменению тела, была находившимся в его распоряжении отводным путем. Мы коснулись далее психических последствий ощущения удовлетворения и могли бы допустить и второе предположение: что накопление раздражения различными, нас не интересующими способами испытывается в форме неприятного ощущения и приводит аппарат в движение, чтобы вновь вызвать чувство удовлетворения, при котором ослабление раздражения испытывается в форме приятного ощущения. Такое, исходящее из неприятного ощущения и направленное к приятному течение в аппарате мы называем желанием;

мы говорили, что ничто, кроме желания, не может привести в движение аппарат, и что ход раздражения в нем автоматически регулируется приятными и неприятными ощущениями. Первым желанием является, по-видимому, галлюцинаторное воспроизведение воспоминания об удовлетворении. В случае, однако, когда эта галлюцинация не удерживается до конца, она не способна вызвать утоления потребности, то есть приятного чувства, связанного с удовлетворением.

Таким образом, оказалась необходимой вторая деятельность, на нашем языке - деятельность второй системы, которая не позволяла бы, чтобы воспоминание проникало к восприятию и оттуда связывало психические силы; оно должно направлять раздражение, исходящее из потребности, на обходный путь, который через посредство произвольной моторики настолько изменяет внешний мир, что может наступить реальное восприятие объекта удовлетворения. До сих пор мы прослеживали схему психического аппарата; обе системы представляют собою то, что во вполне законченном аппарате мы назвали системами Бзс. и Прс.

Чтобы иметь возможность посредством моторики целесообразно изменить внешний мир, необходимо накопление некоторой суммы наблюдений в системах воспоминаний и различного рода фиксирование взаимоотношений, вызываемых в этом материале воспоминаний различными целевыми представлениями. Продолжаем наши предположения. Проявляющаяся ощупью, посылающая энергию и вновь ее возвращающая деятельность второй системы нуждается, с одной стороны, в свободном распоряжении всем материалом воспоминаний; с другой стороны, было бы излишней расточительностью, если бы она посылала чрезмерные количества энергии на отдельные пути мышления, которые протекали бы в этом случае весьма нецелесообразно и ограничили бы количество, необходимое для изменения внешнего мира. Ввиду этой целесообразности я и предполагаю, следовательно, что второй системе удастся сохранить большую часть энергии и использовать для отодвигания лишь небольшое количество ее. Механизм этих процессов мне совершенно неизвестен; кто захотел бы серьезно заняться этим, тот должен был бы подобрать аналогию из физики и проложить себе путь к пониманию процесса движения при раздражении нейронов. Я настаиваю лишь на том, что деятельность первой 4^-системы направлена на свободное прохождение раздражении и что вторая система благодаря исходящим от нее воздействиям парализует это прохождение. Я предполагаю, следовательно, что прохождение раздражения при господстве второй системы связуется с совершенно другими механическими моментами, чем при господстве первой. Когда вторая система заканчивает свою критическую мыслительную деятельность, парализование раздражении отпадает, что дает возможность их прохождению к системе моторности.

Мы приходим к чрезвычайно любопытному заключению, если примем во внимание отношение этого парализования со стороны другой системы к регулированию принципом неприятного ощущения. Возьмем противоположность непосредственного ощущения удовлетворения - ощущение страха. На примитивный аппарат действует здесь раздражение восприятия, которое является источником ощущения страха. В результате беспорядочные моторные проявления будут продолжаться до тех пор, пока одно из них не устранит аппарат от воздействия восприятия; при повторении восприятия будут повторяться и эти проявления (например, готовность к бегству) до тех пор, пока восприятие вновь не исчезнет. Здесь не будет уже, однако, налицо склонности галлюцинаторно или еще каким-либо образом вновь укрепить источник неприятного ощущения. Напротив того, в примитивном аппарате будет заложена склонность тотчас же по пробуждении неприятного воспоминания уклониться от него, ибо переход его раздражения на восприятие вызвал бы (вернее, начинает вызывать) неприятное ощущение. Уклонение от воспоминания, являющееся лишь повторением прежнего бегства от восприятия, облегчается еще и тем, что воспоминание в противоположность восприятию не обладает достаточной способностью возбудить сознание и тем самым привлечь к себе новое подкрепление. Это легко и регулярно совершающееся отклонение психического процесса от воспоминания о чем-либо, в свое время неприятном, дает нам образчик и первый пример психического вытеснения. Общеизвестно, сколько такого отворачивания от неприятных ощущений, сколько такой тактики стража заложено в нормальной душевной жизни взрослого человека.

Вследствие принципа неприятного ощущения первая система не может, следовательно, включить в общую цепь мышления что-либо неприятное. Эта система может только желать. Но если бы дело только этим и ограничивалось, то была бы парализована мыслительная деятельность второй системы, которой необходимо распоряжение всеми имеющимися в наличии воспоминаниями. Тут открываются два пути: либо деятельность второй системы освобождается от зависимости от принципа неприятного ощущения и продолжает свой путь, не обращая внимания на неприятные воспоминания, либо же находит возможность так связать неприятное воспоминание, что оно не вызовет неприятного ощущения. Первую возможность мы должны отвергнуть, так как принцип неприятного ощущения оказывается и регулятором хода раздражении второй системы; тем самым остается лишь вторая система, которая так связывает воспоминание, что парализует все его влияния, между прочим, следовательно, и аналогичный моторной иннервации процесс вызывания неприятного ощущения. К той гипотезе, что укрепление со стороны второй системы означает в то же время и парализование отвода раздражения, нас приводят два исходных пункта: принцип неприятного ощущения и процесс ничтожной иннервационной затраты. Итак, скажем - это и есть ключ ко всему учению о вытеснении, - что вторая система может лишь в том случае укрепить представление, если она способна парализовать исходящее от него развитие неприятного ощущения.

То, что уклоняется от парализующего действия, остается недоступным для второй системы и должно быть покинуто в силу принципа неприятного ощущения: парализование последнего, однако, не должно быть вовсе полным; наоборот, начало его должно быть допущено, оно должно обнаружить перед второй системой природу воспоминания и степень его пригодности для цели, поставленной перед собою мышлением. #page#

Психический процесс, который самостоятельно допускает первая система, я буду называть теперь первичным процессом; другой же, совершающийся над воздействием второй системы, вторичным. Еще в одном пункте я могу показать, с какой целью приходится второй системе исправлять первичный процесс. Первичный процесс способствует прохождению раздражения, чтобы с помощью накопленной таким образом величины последнего образовать идентичность восприятия; вторичный процесс оставляет это намерение и вместо него задается другим - образовать идентичность мышления. Все мышление есть лишь обходный путь от принимаемого в качестве целевого представления воспоминания об удовлетворении до идентичного овладения тем же воспоминанием, что достигается вновь через посредство моторной системы. Мышление должно интересоваться соединительными путями между представлениями, не давая вводить себя в заблуждение их интенсивностью. Ясно, однако, что сгущение представлений, посредствующие и компромиссные образования препятствуют достижению этой цели идентичности; заменяя одно представление другим, они уклоняются с пути, который вел от первого. Таких процессов вторичное мышление тщательно избегает. Нетрудно понять также, что принцип неприятного ощущения ставит препятствия на пути к достижению идентичности мышления мыслительному процессу, которому обычно предоставляет важнейшие исходные пункты. Тенденция мышления должна, таким образом, клониться в сторону освобождения от исключительного господства принципа неприятного ощущения; оно должно ограничивать до минимума развитие аффектов. Это улучшение результата деятельности должно совершаться при помощи нового воздействия со стороны сновидения. Мы знаем, однако, что это удается вполне чрезвычайно редко даже в наинормальнейшей психической жизни: наше мышление постоянно доступно извращению, благодаря включению принципа неприятного ощущения.

Но не это является дефектом функциональной способности нашего душевного аппарата, благодаря которому мысли, являющиеся результатом вторичной мыслительной деятельности, подвергаются воздействию первичного психического процесса. Этой формулой мы и воспользуемся теперь для изображения процесса, приводящего в результате к сновидению и к истерическим симптомам. Отрицательный случай наблюдается при совпадении двух моментов из истории нашего развития, из которых один всецело относится к душевному аппарату и оказывает могущественное влияние на соотношение обеих систем, другой же включает в душевную жизнь движущие силы органического происхождения. Оба проистекают из периода детства и являются осадком того изменения, которое претерпел с детства наш психический и соматический организм.

Если один психический процесс в душевном аппарате я назвал первичным, то я сделал это не только из соображений иерархии, а руководствовался и соотношением обоих процессов во времени. Хотя психического аппарата, который обладал бы всего одним первичным процессом, насколько нам известно, не существует и он является, поэтому лишь психической функцией, однако, несомненно то, что первичные процессы в нем даны с самого начала, между тем как вторичные развиваются лишь постепенно, парализуют первые, но полного господства над нами достигают лишь в зените жизни. Вследствие этого запоздалого проявления вторичных процессов ядро нашей натуры, состоящее из бессознательных желаний, остается в неприкосновенности и не подвергается парализованию со стороны предсознательной сферы, роль которой раз и навсегда ограничена указанием наиболее целесообразных путей желаниям, проистекающим из сферы бессознательного. Эти бессознательные желания налагают на все последующие стремления гнет, которому они должны подчиниться; они могут, однако, стараться отклонить его и направить на более высокие цели. Обширная область материала воспоминаний остается, благодаря запоздалому воздействию предсознательной сферы, совершенно недоступной.

Среди этих неразрушимых и недоступных парализованию желаний находятся и такие, осуществление которых становится в противоречие с целевыми представлениями вторичного мышления. Осуществление этих желаний вызвало бы уже не приятное, а неприятное ощущение и как раз это-то превращение аффектов и составляет, сущность того, что мы называем "вытеснением" и в чем усматриваем детскую стадию осуждения (отклонения при посредстве суждения). Каким путем, при помощи каких движущих сил совершается это превращение, - это и образует проблему вытеснения, которой нам достаточно коснуться здесь только вскользь. Нам достаточно указать на то, что такое превращение аффектов совершается в течение развития (вспомним хотя бы о появлении первоначально отсутствующего отвращения в детстве) и что оно связано с деятельностью второй системы. Воспоминания, из которых бессознательное желание вызывает проявление аффектов, никогда не бывают доступны системе Прс.; поэтому-то это проявление аффектов и не подвергается парализованию. Именно благодаря этому проявлению аффектов, эти представления недоступны теперь и со стороны предсознательных мыслей, на которые они перенесли свою силу желания. На сцену выступает принцип неприятного ощущения и заставляет систему Прс. отвратиться от этих мыслей. Последние предоставляются самим себе, и, таким образом, наличие детского комплекса воспоминаний становится основным условием вытеснения.

В лучшем случае проявление неприятного ощущения прекращается, как только система Прс. отвращается от мыслей; этот случай характеризует целесообразность вмешательства принципа неприятного ощущения. Иначе обстоит дело, однако, в том случае, когда вытесненное бессознательное желание получает органическое подкрепление, которое оно может ссудить своим мыслям; тем самым оно дает им возможность вместе с раздражением произвести попытку проникнуть далее и тогда даже, когда система Прс. от них уже отвернулась. Дело доходит тогда до борьбы - система Прс. укрепляет противодействующую оттесненным мыслям - и далее, до победы мыслей, носителей бессознательного; победа эта выражается в образовании симптома. С того момента, однако, когда вытесненные мысли получают сильное подкрепление со стороны бессознательного желания и покидаются предсознательной сферой, они подвергаются воздействию первичного психического процесса, устремляются исключительно к моторному выходу или же, если путь открыт, к галлюцинаторному оживлению желательной идентичности восприятия. Ранее мы нашли эмпирически, что описанные неправильные процессы совершаются лишь с мыслями, подвергнутыми вытеснению. Сейчас мы пойдем дальше. Эти неправильные процессы суть первичные процессы в психическом аппарате; они совершаются повсюду там, где представления покидаются сферой предсознательного, предоставляются самим себе и могут найти себе осуществление благодаря свободной, стремящейся к выходу энергии из сферы бессознательного. Некоторые другие наблюдения поддерживают тот взгляд, что эти, так называемые неправильные, процессы не представляют собой фальсификации нормальных ошибок мышления, а лишь недоступные парализованию формы деятельности психического аппарата. Так, мы видим, что сведение предсознательного раздражения к моторике совершается тем же путем и что соединение бессознательных представлений со словами легко обнаруживает такие же, приписываемые невниманию передвигания и смещения. Наконец, и доказательство прироста деятельности, необходимого при парализовании этих первичных процессов, вытекает из того факта, что мы достигаем комического эффекта, некоторого избытка, выливающегося в форму смеха, когда даем возможность этим процессам мышления проникнуть к сознанию.

Теория психоневрозов утверждает с полной категоричностью, что лишь сексуальные желания из периода детства могут претерпевать в ходе развития процесс вытеснения (превращения аффектов); в дальнейшие фазы развития они способны вновь воскреснуть - будь то вследствие сексуальной конституции, которая возникает из первоначальной бисексуальности, будь то вследствие неблагоприятных влияний половой жизни, - и дать движущие силы для образования любого психоневротического симптома. Лишь включением этих сексуальных сил можно заполнить пробелы, все еще обнаруживаемые теорией вытеснения. Я оставляю без рассмотрения вопрос, может ли требование сексуального и детского элемента относиться и к теории сновидения; я оставляю эту теорию незаконченной, потому что и так уже предположением, будто сновидение всякий раз проистекает из бессознательного, я переступил рамки доказуемого. Эти и другие пробелы моей разработки вопроса я оставляю вполне сознательно, так как заполнение их потребовало бы, с одной стороны, чрезвычайно большого труда, с другой же - обоснования материалом, совершенно чуждым сновидению. Так, например, я избегал указывать на то, разумею ли я под словом "подавленный" нечто иное, чем под словом "вытесненный". На самом деле ясно, конечно, что последнее сильнее подчеркивает связь с бессознательным, нежели первое. Я не входил в рассмотрение и того вопроса, почему мысли, скрывающиеся за сновидением, претерпевают искажение со стороны цензуры и в том случае, когда они отказываются от поступательного движения к сознанию и избирают путь регрессии. Моей задачей было, прежде всего, очертить рамки вопросов, к которым ведет дальнейшее расчленение деятельности сновидения, и указать на другие темы, с которыми скрещивается данная проблема. Решение, в каком месте в каждом отдельном случае прерывать изложение, было для меня всегда очень трудно. То, что я недостаточно исчерпывающе выяснил роль сексуальных представлений в сновидении и избегал толкования сновидений с явно сексуальным содержанием, покоится на особых мотивах, вероятно, не соответствующих ожиданиям читателя. Мои взгляды и воззрения, защищаемые мною в невропатологии, чрезвычайно далеки от того, чтобы видеть в половой жизни какую-то запретную область, которая не может интересовать ни врача, ни научного исследователя. Мне казалось смешным нравственное негодование, которым руководился, по-видимому, переводчик "символики сновидений" Артемидора из Дальдиса, когда выпустил главу о сексуальных сновидениях. Впоследствии он лично сообщил мне, что действовал так по настоянию издателя. Для меня единственно решающим моментом было лишь то, что при рассмотрении сексуальных сновидений мне пришлось бы углубиться в далеко не решенные еще проблемы половых извращении и бисексуальности; весь этот материал я счел лучшим приберечь для другого, специального исследования. Я не намерен также продолжать исследование того, в чем состоит различие в проявлении психических сил при образовании сновидений и при образовании истерических симптомов; для этого нам недостает точного знакомства с одним из подлежащих здесь сравнению звеньев. Но другому пункту, зато я придаю большое значение и должен откровенно признаться, что я лишь ради этого пункта предпринял все рассмотрение двух психических систем, их деятельности и процесса оттеснения. Речь идет теперь не о том, правильно ли я понял все эти психологические процессы или же неправильно и недостаточно; последнее очень возможно в столь сложном вопросе. Какое бы направление ни приняло толкование психической цензуры, нормальной или анормальной обработки содержания сновидения, не подлежит никакому сомнению, что эти процессы действительно имеют место при образовании сновидения и что они обнаруживают величайшую аналогию по существу с процессами, установленными нами при образовании истерических симптомов. Сновидение - не патологическое явление; оно не предполагает нарушения психического равновесия, оно не ослабляет психической работоспособности. Возражения, будто мои сновидения и сновидения моих невротических пациентов не дают еще права судить о сновидениях здоровых людей, следует отвергнуть без рассмотрения. Если мы, таким образом, по явлениям судим об их движущих силах, то мы приходим к тому заключению, что психический механизм, которым пользуется невроз, вовсе не создается болезненным расстройством, овладевающим нашей душевной жизнью, а имеется в наличии в нормальной структуре психического аппарата. Обе психические системы, переходная цензура между ними, парализование одной со стороны другой, отношение обеих к сознанию или то, наличие чего мы могли бы вывести из более правильного понимания фактического положения вещей, - все это относятся к нормальной структуре нашего душевного аппарата, и сновидение указывает нам один из путей, ведущих к познанию этой структуры. Если мы захотим удовольствоваться минимумом безусловно, достоверных познаний, то сумеем сказать: сновидение показывает нам, что подавленное продолжает быть налицо и у здорового человека и сохраняет способность к психическим функциям. Сновидение - само одно из проявлений этого бессознательного; в теории оно является им всегда, на основании же конкретных наблюдений в большинстве случаев, которые обнаруживают наиболее ярко отличительные особенности сновидения, психически подавленное, которое в бодрствующем состоянии не могло найти себе выражения и было изолировано от внутреннего восприятия, в ночной жизни при господстве компромиссных образований находит себе пути и средства для проникновения в сознание. "Не преклоню я Всевышних, но силы подземного царства в движение приведу)"

Толкование же сновидений есть Царская дорога к познанию бессознательного в душевной жизни.

Следуя за анализом сновидения, мы проникаем в глубь этого наичудеснейшего и наитаинственнейшего механизма, правда, не далеко вглубь. Но и это кладет уже начало, а другие, патологические явления помогут проникнуть нам в него глубже. Болезнь, по крайней мере, функциональная, как она справедливо именуется, предполагает собою не разрушение этого аппарата и не новое раскалывание его механизма; ее следует разъяснять динамически путем усиления и усиления отдельных движущих сил, которые при нормальном функционировании скрывают очень многое. В другом месте мы могли бы показать, что образование этого аппарата из двух инстанций допускает уточнение и нормальной деятельности, совершенно непосильное для одной инстанции. Сновидение - не единственное явление, дающее возможность обосновать психопатологию на психологической почве. В небольшом, еще не законченном мною цикле статей в "Monatsschrift fur Psychiatric und Neurologie" (о психическом механизме забывания, 1898; и о кроющихся воспоминаниях, 1899) я старался объяснить целый ряд повседневных психических явлений для доказательства того же положения. Эти и дальнейшие статьи о забывании, обмолвках, ошибках и пр. собраны мною впоследствии в книге "Психопатология обыденной жизни" (рус. пер. в изд. "Современные проблемы").

е) Бессознательное и сознание. Реальность. Присмотревшись ближе, мы увидим, что психологическое исследование предшествующего изложения привело нас к предположению наличия не двух систем вблизи моторного конца аппарата, а двоякого рода процессов или способов прохождения раздражения. Это, однако, безразлично: мы всегда должны быть готовы отказаться от наших вспомогательных представлений, если имеем возможность заменить их чем-либо другим, более близким к незнакомой нам действительности. Попытаемся же теперь исправить некоторые недоразумения, которые легко могли возникнуть, пока мы под двумя системами в ближайшем и грубом их смысле понимали два пространственных пункта внутри психического аппарата, - недоразумения, отзвук которых мы видим хотя бы в выражениях "вытеснить" и "проникнуть". Если, таким образом, мы говорим, что бессознательная мысль стремится к переходу в сферу предсознательного, чтобы затем проникнуть к сознанию, то этим мы не хотим сказать, что должна быть образована вторая мысль на новом месте, - как бы копия, наряду с которой продолжает быть налицо и оригинал; представление о пространственном передвижении мы должны отделить и от проникновения к сознанию. Если мы говорим, что предсознательная мысль вытесняется и принимается затем бессознательной сферой, то эти образные выражения, заимствованные нами из круга представлений о борьбе за определенную территорию, могут действительно побудить нас к предположению, что из одного психического пункта нечто устраняется и заменяется в другом пункте другим. Вместо этого сравнения возьмем другое, более соответствующее действительному положению вещей: данное психическое образование претерпевает изменение или же изымается из-под действия определенной энергии, так что психическое образование подпадает под власть инстанции или же освобождается от нее. Здесь мы заменяем топический круг представлений динамическим; не психическое образование кажется нам подвижным, а его иннервация.

Тем не менее, я считаю целесообразным и нужным сохранить наглядное представление об обеих системах. Мы избегнем опасности каких-либо недоразумений, если вспомним, что представления, мысли и вообще все психические образования должны быть локализованы не в органических элементах нервной системы, а так сказать, между ними, там, где сопротивления и пути образуют соответствующий им коррелят. Все, что может стать объектом нашего внутреннего восприятия, является мнимым, все равно как изображение в телескопе, получающееся от скрещения лучей. Системы же, сами по себе на представляющие психических образований и никогда не могущие стать доступными нашему психическому восприятию, мы вправе сопоставить с чечевицами телескопа, способствующими получению изображения. Продолжая это сравнение, мы могли бы сказать, что цензура между двумя системами соответствует преломлению лучей при переходе их в новую среду.

До сих пор мы занимались самостоятельным психологическим исследованием; пора, однако, коснуться воззрений, господствующих в современной психологии, и выяснить их отношение к нашим выводам. Вопрос бессознательного в психологии, по меткому выражению Липпса, не столько психологический вопрос, сколько вопрос психологии. "Понятие бессознательного в психологии". - Доклад на третьем международном психологическом конгрессе в Мюнхене в 1897 г. До тех пор, пока психология разрешала этот вопрос путем разъяснения слов, например, что "психическое" есть то же самое, что "сознательное", а "бессознательный психический процесс" - явный абсурд, - до тех пор психологическое использование наблюдений врача над анормальными душевными состояниями было вообще невозможно. Врач и философ вступают в сотрудничество лишь тогда, когда оба признают, что бессознательные психические процессы служат "целесообразным и вполне законным выражением существующих фактов". Врач может только пожатием плеч ответить на утверждение, будто и сознание - необходимый отличительный признак психического, или же, в крайнем случае, если его уважение к воззрениям философов все еще достаточно сильно, сказать, что они говорят о разных вещах и интересуются разными отраслями науки. Ибо достаточно одного внимательного наблюдения над душевной жизнью невротика или одного анализа сновидения, чтобы с неопровержимостью убедиться в том, что наисложнейшие мыслительные процессы, которым отнюдь нельзя отказать в наименовании психических, могут совершаться без участия сознания. Не подлежит сомнению, конечно, что врач лишь тогда узнает об этих бессознательных процессах, когда они оказывают воздействие на сознание, - воздействие, допускающее сообщение или наблюдение. Но этот сознательный эффект может носить психический характер, совершенно отличный от бессознательного процесса, так что внутреннее восприятие отнюдь не сумеет увидеть в одном замену другого. Врач должен сохранить за собой право путем умозаключения от эффекта сознания дойти до бессознательного психического процесса; этим путем он узнает, что эффект сознания является лишь отдаленным психическим результатом бессознательного процесса и что последний осознается не в качестве такового: он протекал, ничем не обнаруживая сознанию своего наличия.

Отказ от чрезмерной оценки сознания становится необходимой предпосылкой всякого правильного понимания происхождения психического. Бессознательное, по выражению Липпса, должно стать общим базисом психической жизни. Бессознательное - это большой круг, включающий в себя меньший сознательного; все сознательное имеет предварительную бессознательную стадию, между тем как бессознательное может остаться на этой стадии и все же претендовать на полную ценность психического действия. Бессознательное - есть истинно реальное психическое, столь же неизвестное нам в своей внутренней сущности, как реальность внешнего мире, и раскрываемое данными сновидения в столь же незначительной степени, как и внешний мир, показаниями наших органов чувств.

Если прежняя противоположность сознания и сновидения обесценивается предоставлением бессознательному подобающего ему положения, то тем самым отпадает целый ряд проблем сновидения, которые подробно рассматривались большинством прежних авторов. Так, многие явления, наличие которых в сновидении прежде так удивляло, должны относиться теперь не на счет сновидения, а на счет действующего так же и днем бессознательного мышления. Если сновидение, по словам Шернера, как бы играет символическим изображением тела, то мы знаем, что это результат деятельности некоторых бессознательных фантазий, связанных с сексуальной жизнью и находящих свое выражение не только в сновидении, но и в истерических фобиях и других симптомах. Когда сновидение продолжает и заканчивает дневную деятельность и отражает даже ценные и важные ее моменты, то нам достаточно устранить лишь своеобразную маску - результат деятельности сновидения и загадочных сил глубины психики. Интеллектуальная деятельность находится также под властью этих душевных сил. Мы склонны, по всей вероятности, к чрезмерной переоценке сознательного характера интеллектуального и художественного творчества. Из признаний некоторых высокоодаренных натур, как Гете я Гельмгольц, мы знаем, что все существенные черты их творений внушались им в форме вдохновения и в почти готовом виде доходили до их восприятия. Нас не удивляет, однако, участие сознательной деятельности во всех тех случаях, где налицо было напряжение всех духовных сил. Однако привилегия сознательной деятельности, которою она так часто злоупотребляет, и состоит именно в том, что она скрывает от нас все остальные.

Едва ли стоит и труда выделять в особую тему историческое значение сновидений. В том, что какая-либо историческая личность благодаря своему сновидению решилась на смелый подвиг, оказавший решающее влияние на ход мировой истории, - в этом можно усматривать особую проблему лишь до тех пор, пока сновидение в качестве какой-то непостижимой темы противопоставляется другим, более доступным душевным силам, а отнюдь не тогда, когда сновидение представляется в форме выражения чувств и мыслей, на которых днем тяготело сопротивление и которые ночью получили подкрепление из глубоких источников раздражения. (Ср. вышеприведенное сновидение Александра Македонского перед взятием Тира). Почтительное же отношение к сновидению со стороны всех древних народов является основанным на вполне правильной психологической гипотезе преклонением перед неукротимой и неразрушимой стороной человеческой души, перед демоническим элементом, из которого проистекает желание сновидения, и которое мы находим в нашем бессознательном.

Я умышленно говорю "в нашем бессознательном", ибо то, что мы так называем, не совпадает с бессознательным у философов и с бессознательным у Липпса, Там оно означает лишь противоположность сознательному; что помимо сознательных есть еще и бессознательные психические процессы, - об этом все они спорят. У Липпса мы находим еще, что все психическое существует в форме бессознательного и лишь немногое, кроме того, и в форме сознательного. Но не для доказательства этого положения рассматривали мы процессы образования сновидений и истерических симптомов; для неопровержимого установления его достаточно наблюдения над нормальной дневной жизнью. То новое, что показал нам анализ психопатологических образований, и особенно первого из их звеньев - сновидения, состоит в том, что бессознательное, иначе говоря, психическое, обнаруживается в качестве функции двух раздельных систем; следы его мы находим и в нормальной душевной жизни. Есть, следовательно, двоякого рода бессознательное; этого разделения психологи не производят. И то и другое - бессознательное в психологическом смысле; но в нашем - то, что мы называем системой Бзс., неспособно дойти до сознания, между тем как другое потому называется нами системой Прс.. что его раздражения, правда, по известным законам, быть может, лишь после преодоления новой цензуры, но, во всяком случае без всякого отношения к системе Бзс., - могут проникнуть к сознанию. Тот факт, что раздражения, для того чтобы проникнуть к сознанию, должны претерпеть последовательный ряд процессов, обнаруживающихся нами благодаря их цензурному изменению, послужил нам для сравнения с пространственными представлениями. Мы изобразили взаимоотношение обеих систем и их отношение к сознанию, сказав, что система Прс. стоит как бы ширмой между системой Бзс. и сознанием. Система Прс. преграждает не только доступ к сознанию, но главенствует и над доступом к произвольной моторности и распоряжается посылкой энергии, часть которой знакома нам в форме внимания.

Мы должны стоять в стороне и от подразделения - верхнее и нижнее сознание, - столь излюбленного в новейшей литературе психоневрозов, так как оно подчеркивает, по-видимому, именно тождество психического и сознательного.

Какая же роль выпадает на долю некогда столь всемогущего, оставляющего в стороне все остальное сознания? Роль органа чувств для восприятия психических качеств. Согласно основной мысли нашего схематического опыта, мы можем представить себе сознательное восприятие исключительно в форме самостоятельной функции особой системы, которую для краткости обозначим Сз. По своим механическим свойствам система эта аналогична воспринимающей системе В; она неспособна запечатлевать следы изменений, то есть лишена памяти. Психический аппарат, чувствующими органами системы В обращенный к внешнему миру, сам служит внешним миром для органа системы Сз., телеологическое оправдание которой и покоится на этом взаимоотношении. Принцип прохождения инстанций, господствующий, по-видимому, в общей структуре аппарата, еще раз обнаруживается здесь перед нами. Материал раздражении притекает к чувствующим органам системы Сз. с двух сторон: из системы В, раздражение которой, обусловленное качествами, претерпевает, вероятно, новую переработку до тех пор, пока не становится сознательным ощущением, - и изнутри аппарата, количественные процессы которого ощущаются качественно в форме приятного или неприятного чувства, когда подвергаются определенным изменениям.

Философы, которые понимали, что вполне законные и в высшей степени сложные продукты мышления могут образовываться и без участия сознания, отступили, однако, перед трудной задачей: приписать сознанию такого рода функцию; это казалось им излишним отражением законченного психического процесса. Аналогия нашей системы Сз. с воспринимающими системами выводит нас из этого затруднения. Мы видим, что восприятие при помощи органов чувств имеет в результате то, что внимание устремляется на те пути, по которым распространяется чувственное раздражение; качественное раздражение системы В служит регулятором количественного распределения подкреплений в психическом аппарате. Такую же функцию можем приписать мы и органам системы Сз. Воспринимая новые качества, они способствуют направлению и целесообразному распределению подкреплений. При помощи восприятия приятного и неприятного ощущения они обусловливают прохождение подкрепления внутри в целом своем бессознательного психического аппарата, деятельность которого протекает путем перемещения определенных количеств подкреплений. Весьма вероятно, что принцип неприятного ощущения вначале автоматически регулирует передвижение подкреплений; но возможно также, что сознание совершает второе, более точное регулирование, могущее противостоять даже первому и совершенствующее работоспособность аппарата: вопреки его первоначальной способности оно дает ему возможность укреплять и перерабатывать даже и то, что связано с проявлением неприятного чувства. Из психологии неврозов мы знаем, что этим регулированиям при помощи качественных раздражении органов чувств приписывается немаловажная роль в общей функциональной деятельности аппарата. Автоматическое главенство первичного принципа неприятного ощущения и связанное с этим ограничение работоспособности нарушается чувствующими регулированиями, которые сами, в свою очередь, являются автоматизмами. Мы видим, что вытеснение, которое, будучи вначале, хотя и целесообразным, превращается, в конце концов, в пагубный отказ от парализования и психического господства, значительно легче совершается над воспоминаниями, чем над восприятиями, так как у первых отсутствует приток подкреплений, получаемый благодаря раздражению психических органов чувств. Если мысль, испытывающая сопротивление, не сознается потому, что подвергается вытеснению, то в другой раз она может быть вытеснена лишь на том основании, что она по другим причинам была удалена от сознательного восприятия. Таковы данные, которыми пользуется терапия с целью восстановления уже раз произведенного вытеснения.

Ценность сверхподкрепления, образуемого регулирующим воздействием системы Сз. на количественную подвижность, телеологически не может быть показана лучше, чем путем создания нового качественного ряда, а тем самым и нового регулирования, образующего преимущество человека перед животными. Мыслительные процессы сами по себе бескачественны вплоть до сопровождающих их приятных и неприятных раздражении, которые в качестве расстройства мышления должны держаться в строгих рамках. Для придания качественности, они ассоциируются у человека со словесными воспоминаниями, качественных остатков которых достаточно для привлечения к ним внимания сознания и для того, чтобы последнее послало мышлению новое подкрепление.

Все разнообразие проблем сознания охватывается взглядом лишь при расчленении истерических процессов мышления. В этих случаях испытываешь впечатление, будто и переход от предсознательного к сознанию связан с цензурой аналогичной цензуре между системами Бзс. и Прс. И эта цензура устраняется лишь при известном количественном пределе, так что ее избегают лишь немногие мысли. Все возможные случаи отклонения от сознания, а также и неполного проникновения к последнему объединяются в рамках психоневротических явлений; все они указывают на наличие тесной и двусторонней связи между цензурой и сознанием. Сообщением двух таких случаев я и хочу закончить это психологическое исследование.

В прошлом году я был приглашен на консилиум к одной интеллигентной девушке. У нее был странный вид;

в то время как женщины обычно отличаются аккуратностью, она была одета очень небрежно: один чулок спустился чуть ли не до пятки, на блузе на хватало двух пуговиц. Она жаловалась на боль в ноге и тотчас же без всякого приглашения с нашей стороны подняла юбку.

Главная же ее жалоба гласила буквально следующее: "У нее такое чувство в животе, будто там. что то есть. Там что-то движется взад и вперед. Иногда при этом все ее тело как бы цепенеет". Мой коллега посмотрел на меня, ему ее жалоба отнюдь не показалась двусмысленной. Обоим нам показалось, однако, странным, что мать больной ни о чем не догадывается, ведь она, по-видимому, не раз бывала в ситуации, о которой говорит сейчас ее дочь. Сама девушка не имеет и понятия о значении своих слов, иначе она не сказала бы этого. Здесь удалось так ослепить цензуру, что фантазия, обычно остающаяся в сфере бессознательного, здесь как бы невинно под маской жалобы была допущена к сознанию.

Другой пример. Я приступаю к психоаналитическому лечению четырнадцатилетнего мальчика, страдающего конвульсивным тиком, истерической рвотой, головными болями и т.п. Я уверяю его, что, закрыв глаза, он увидит картины или вспомнит мысли, о которых он и должен мне рассказать. В его воспоминаниях образно всплывает последнее впечатление до его прихода ко мне. Он играл с дядей в шашки и видит теперь перед собою шашечную доску. Он думает о различных положениях, о ходах, которые не следует делать. Потом видит вдруг на доске кинжал; он принадлежит его отцу. Затем на доске появляется сначала серп, а за ним и коса; он видит старого крестьянина, который косит траву на лужайке перед их отдаленной усадьбой. Через несколько дней мне удалось разъяснить последовательность этих образов. Возбужденное состояние мальчика объясняется неблагоприятными семейными условиями:

жестокостью и вспыльчивостью отца, жившего в неладах с матерью и не знавшего никаких педагогических средств, кроме угроз; развод отца с доброй и ласковой матерью; вторая женитьба отца, который в один прекрасный день привел в дом молодую жену, "новую маму". Через несколько дней после этого и проявилась болезнь мальчика. В прозрачные намеки превратила эти образы подавленная злоба по отношению к отцу. Материалом послужили воспоминания из мифологии. Серпом Зевс кастрировал отца, коса и старик изображают Хроноса, могучего титана, который пожрал своих детей и которому так не по-сыновнему отомстил Зевс. Женитьба отца послужила для мальчика поводом обратить на него те упреки и угрозы, которые он слышал от него за то, что играл половыми органами (игра в шашки; неверные ходы, которых делать не следует; кинжал, которым можно убить). Здесь в сознание проникают давно оттесненные воспоминания и их оставшиеся бессознательными слезы: они проскальзывают по обходным путям под маскою мнимо бессмысленных образов.

Таким образом, теоретическую ценность исследования сновидений я нахожу нужным искать в освещении психологических проблем и в подготовке к пониманию психоневрозов. Кто может сказать, какое значение способно приобрести основательное знакомство со структурой и функциями психического аппарата, если уже нынешнее состояние нашего знания допускает весьма удачное терапевтическое воздействие на исцелимые формы психоневрозов? Но в чем же, спросят меня, в чем заключается практическая ценность этого исследования для познания психики и для раскрытия скрытых особенностей и свойств характера индивидуума? Разве бессознательные мысли и чувства, раскрываемые сновидением, не обладают ценностью реальных сил в душевной жизни? Следует ли придавать маловажное этическое значение подавленным желаниям, которые, создавая сновидения, способны и на создание других психических форм?

Я не считаю себя вправе отвечать на этот вопрос. Я лично не подвергал исследованию эти стороны проблемы сновидения. Я полагаю лишь, что римский император поступил несправедливо, приказав казнить своего подданного за то, что тому приснилось, будто он убил императора. Ему следовало бы поинтересоваться сперва, что означает это сновидение; по всей вероятности, его смысл предстал бы перед ним совершенно в другом свете. И даже если бы другое какое-либо сновидение имело такой преступный смысл, то все же было бы уместно запомнить слова Платона, что добродетельный человек ограничивается тем, что ему лишь снится то, что дурной делает. Признавать ли за бессознательными желаниями значение реальности и в каком смысле, я пока сказать затрудняюсь. Во всякого рода переходных и посредствующих мыслях она, разумеется, отсутствует. Поставив перед собой бессознательные желания в их конечной и истинной форме, мы вспомним, что и психически реальное может обнаружиться не только в одной форме. Для практической потребности - суждения о характере человека - достаточно в большинстве случаев поступков и сознательно проявляемого мировоззрения. На первый план следует выделить, конечно, поступки, так как многие протекавшие в сознание импульсы устраняются реальными силами душевной жизни перед самым их переходом к осуществлению; зачастую даже они именно потому-то и не встречают на своем пути психических преград, что сфера бессознательного слишком убеждена в том, что они встретят непреодолимую преграду в другом месте. Во всяком случае чрезвычайно поучительно ознакомиться ближе с той разрыхленной почвой, на которой горделиво вздымаются наши добродетели. Динамически подвижный во всех направлениях комплекс человеческого характера чрезвычайно редко может подлежать простой альтернативе, как того бы хотела наша мораль. А значение сновидения для предсказания будущего? Об этом не приходится, конечно, и говорить. Проф. Эрнст Оппенгеимер (Вена) на основании этнологического материала показал мне, что есть категория сновидении, которым и народ не придает значения для предсказания и которые сводятся попросту к желаниям и потребностям, появляющимся во время сна. Он обещает в скором времени коснуться этих сновидений, сообщаемых обычно в виде "острот в анекдотов". Вместо этого можно было бы сказать: для ознакомления с прошлым. Ибо сновидение всегда и в любом смысле проистекает из прошлого. Однако и вера в то, что сновидение раскрывает перед нами будущее, не лишена доли истины. Сновидение, рисуя перед нами осуществление желания, переносит нас в будущее, но это будущее, представляющееся грезящему настоящим, благодаря неразрушимому желанию представляет собою копию и воспроизведение прошлого.

УКАЗАТЕЛЬ ЛИТЕРАТУРЫ

1. Аристотель. О сновидении и толковании сновидений.

2. Артемидор. Символика сновидений.

3. Benini V. La memoria e la durata deisogni. Revista italiana di filosofia.

4. Binz C. Uber den Traum. 1878.

5. Borner J. Das Alpdriicken, seine Begriindung und Verhiitung. 1855.

6. Bradley <7. H. On the failure of movement in dream Mind, July 1894.

7. Brander R. Der Schlaf und das Traumleben. 1884.

8. Burdach. Die Phylosophie als Erfahrungswissen-schaft, 3. Т. 1830.

9. Bilchsenschutz В. Traum und Traumdeutung im Al-tertum. 1868.

10. Chaslin Ph. Du r61e du reve dans revolution du delire. These de Paris, 1887.

11. Chabeneix. Le subconscient chez les artistes, les savants et les ecrivains. Paris 1897.

12. Calkins Mary Whiton. Statistics of dreams. Amer. J. of Psychologye. 1898.

13. Claviere. La rapidide de la pensee dans le reve Revue philosophique. XLIII. 1897.

14. Dandolo G. La conscienza nel sonno. Padova. 1889.

15. Delage Yues. Une theorie du reve. Revue scientific que. 1895.

16. DelboeufJ. Le sommeil et les reves. Paris 1885.

17. Debacker. Terreurs nocturnes des infants. These de Paris. 1881.

XL^ Dugas- Le ^venir du reve. Revue philosophique. 19. Dugas. Le sommeil et la rerebration inconsciente durant le sommeil. Revue philosophique. XLIII. 1897.

20. Egger V. La duree apparente des reves. Revue philosophique, 1895.

21. Egger. Le souvenir dans le reves. Revue philosophique. XLVI.

22. Ellis Hauelock. On dreaming of the dead. The psychological review, II, Nr. 5, 1895.

23. Ellis Hauelock. The stuff that dreams are made of. Appleton's popular science monthly.

24. Ellis Hauelock. An note on hypnagogic paramne-sia. Mind, April 1897.

25. Fechner G. Th. Elements der Psychophysik. 2-е изд. 1889.

26. Fichte I. H. Psychologie. Die Lehre von bewussten Geiste des Menschen. Часть I. Лейпциг, 1864.

27. Geissler M. Aus den Tiefen des Traumlebens. Галле. 1890.

28. Geissler M. Die physiologischen Beziehungen der Traumvorgange. Галле. 1896.

29. Goblot. Sur le souvenir des reves. Revue philosophique. XLII. 1896.

30. Graff'under. Traum und Traumdeutung. 1894.

31. Griesinger. Pathologie und Therapie der psychisc-hen Krankheiten, 1871

32. Haffner P. Schlafen und Traumen. 1884. "Frankfurter zeitgemasse Broschiiren".

33. Hallam Fl. und Sarah Weed A. Study of the dream consciousness Amer. J. et Psychology. VII, Nr. 3, April 1896.

34. d'lleruey. Les reves et les moyens de les diriger. Paris 1867.

35. Hildebrandt F. W. Der Traum und seine Verwet-rung furs Leben. 1875.

36. Jessen. Versuch einer wissehtschaftlichen Begrii-ndung der Psychologie. 1856.

37. Jodl. Lehdbuck der Psychologie. Штутгарт. 1896.

38. Kant J. Anthropologie in pragmatischer Hinsicht. Лейпциг, 1880.

39. KraussA. Der Sinn in Wahnsinn. "Allgemeine Ze-itschrift fur Psychologie", XV, XVI. 1858 - 1859.

40. Ladd. Contribution to the psychology of visual dreams. Mind, April, 1892.

41. Leidesdorf M. Das Traumleben. Вена, 1880.

42. Lemolne. Du sommeil an point de vue physiologique et psychologique. Paris. 1885.

43. LiebeaultA. Le sommeil provoque et les etats analogues. Paris. 1889.

44. Lipps Th. Grundtatsachen des Seelenlebens. Бонн, 1883.

45. Le Lorrain. Le reve. Revue philosophique. 1895.

46. Mandsley. The Pathology of Mind. 1879.

47. Maury A. Analogies des phenomenes du reve et de Falienation mentale. Annales med. psych. 1854, 404.

48. Maury A. Le sommeil et les reves. Paris, 1878.

49. Moreau J. De 1'identite de 1'etat de rere et de folie. Annales med. psych. 1855, с. 361.

50. Nelson J. A study of dreams. Amer. J. of Psychology. I, 1888.

51. Pilcz. iiber eine gewisse Gesetzmassigkeit in den Traumen. "Monatsschrift fur Psychologie und Neurolo-gie". Март, 1899.

52. Pfaff E. R. Das Traumleben und seine Dentung nach den Prinzipien der Araber, Perser, Griechen, Indier und Agypter. Лейпциг, 1868.

53. Purkinje. Статья: "Wachen, Schlaf, Traum und verwandte Zustande" в "Handworterbuch der Physiologic". 1846.

54. Radestoch P. Schlaf und Traum. Лейпциг, 1878.

55. Robert W. Der Traum als Naturnotwendigkeit er-klart. 1886.

56. Sante de Sanctls. Les maladies mentales et les reves 1897. - Extrait des Annales de la Societe de medecine de Gand.

57. Sante de Sanctis. Sui rapporti d'identita, di somig-lianza, di analogia e di equivakenza fra sogno e pazzia. Rivista quindicinale di Psichologia, Psichiatria, Neuropa-tologia. 1897.

58. Schemer R. A. Das Leben des Traumes. Берлин, 1861.

59. Scholz Fr. Schlaf und Traum. Лейпциг, 1887.

60. Schopenhauer. Versuch iiber das Geistersehen und was damit zusammenhangt. - Parerga und Paralipome-na, I. T. 1857.

61. Shieiermacher Fr. Psychologie. Berlin, 1862.

62. SiebekA. Das Traumleben der Seele. 1877. - Серия Virchow-Holtzendorf. Nr. 279.

63. Simon M. Le monde des reves. Paris, 1888. - Bibliotheque scientifique contemporaine.

64. Spitta W. Die Schlaf - und Traumzustande der menschlichen. 2-е изд., 1892.

65. Stumpf E.J. G. Der Traum und seine Deutung. Лейпциг, 1899.

66. Striimpell L. Die Natur und Entstehung der Trau-me. Лейпциг, 1877.

67. Tannery. Sur la memoire dans le reve. Revue philo-sophique. XLV. 1898.

68. Tissi6 Ph. Les reves, physiologic et pathologie. 1898 - Bibliotheque de philosophic contemporaine.

69. Titchener. Taste dreams. Amer. J. of Psychology. VI. 1893.

70. Thomayer. Sur la signification de quelques reves. Revue neurologique. Nr 4, 1897.

71. Vignoli. Von den Traumen. Illusionen und Halluzi-nationen. "Internationale wissenschaftliche Bibliothek". 47.

72. Volkelt J. Die Traumphantasie. Штутгарт, 1875.

73. Void J. Mourly. Experiences sur les reves et en particulier sur ceux d'origine musculaire et optique. 1896. - Реферат в Revue philosophique. XLII. 1899.

74. Void J. Mourly. Einige Experimente iiber Gesi-chtsbilder im Traume. Третий междунар. психологический конгресс в Мюнхене. 1897.

74а. Void J. Mourly. Ober den Traum. Experimentell-psychologische Unterschungen. T. I. Лейпциг, 1910.

75. Weygandt W. Entstehung der Traume. 1893.

76. Wundt. Grundziige der physiologischen Psycholo-gie. T. II. 1880.

77. Stricker. Studien iiber das Bewusstsein. Вена, 1879.

78. Siricker. Studien iiber die Assoziation der Vorstel-lungen. Вена, 1883.

ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА ПРОБЛЕМЫ СНОВИДЕНИЯ.

79. Abraham Karl. Uber hysterische Traumzustande (Jahrbuch f. psychoanalyt. und psychopatholog. Forschun-gen, T. II, 1910).

80. Абрагам. Карл. Сон и миф. К-во "Современные проблемы".

81. Adier Alfred. Zwei Traume einer Prostituierten. Ze-itschrift f. Sexualwissenschaft. 1908, N 2.

82. Adier Alfred. Ein eriogener Traum (Zentralbl. f. Psychoanalyse. 1910, N 3).

83. BleulerE. Die Psychoanalyse Freuds (Jahrb. f. psychoanalyt. u. psychopatholog. Forschungen. Т. П, 1910).

84. Brill A. A. Dreams and their Relation to the Neurosis. New York Medical Journal, April 23, 1910.

85. Eilis Hauelock. The Symbolism of Dreams (The Popular Science Monthly, July 1910).

86. Ellis Hauelock. The World of Dreams, London 1911.

87. Ferenczi S. "Die psychologische Analyse der Traume. Psychiatrischneurologische Wochenschrift, Nr. 11 - 13, 1911.

88. Freuds S. Uber der Traum. - (Grenzfragen les Nerven - und Seelenlebens. Вып. 8). 2 изд. 1911.

89. Freuds S. Bruchstiick einer Hysterieanalyse. (Mo-natschr. f. Psychiatric und Neurologie. Вып. 4, und 5, 1905). Отдельно в: Sammlung kleiner Schriften zur Neu-rosenlehre, Лейпциг и Вена, 1909.

80. Freuds S. Der Wahn und die Traume in W. Jen-sens "Gradiva". Schriften zur angewandten Seelenkunde. Вып. 1. Вена и Лейпциг, 1907.

91. Freuds S. Uber den Gegensinn der Urworte (Jahrbuch fur psychoanalyt. und Pspchopatholog. Forschungen. T. II, 1910).

92. Freuds S. Typisches Beispiel eines verkappten 6di-pustraumes. (Zentralbl. fin- Psychoanalyse, 1910, N 1).

93. Freuds S. Nachtrage zur Traumdeutung. (Там же, № 5.)

94. Hitschmann Ed. Freuds Neurosenlehre. Nach ih-rem gegenwartigen Stande zusammenfassend dargestellt. Вена и Лейпциг, 1911. Гл. V: Сновидение.

95. Jones Ernest. Freuds Theory of Dreams, American Journal of Psychology, 1910.

96. Janes Ernest. Some Instances of the Influence of Dreams on Waking Life (The Journal of abnormal Psychology, 1911).

97. Jung С. G. L'analyse des reves (L'annee Psycholo-gique, Tome VV).

98. Jung C. G. Assoziation, Traum und hysterische Symptom (Diagnostische Assoziationsstudien. Beitrage zur expe-rimentellen Psychopathologie. 1910. N Vin. S. 31 - 66).

99. Ein Beitrag zur Psychologie des Geriichtes (Zen-tralblatt fur Psychoanalyse. 1910, N 3).

100. MaederAlphonse. Essai d'interpretation de quel-ques reves (Archives de Psychologie, 24, 1907)

101. MaederAlphonse. Die Symbolik in den Legenden, Marchen, Gebrauchen und Traumen (Psychiatrisch-Neuro-log. Wochenschr. Год X).

102. Meisi Alfred. Der Traum. Analytische Studien iiber die Elemente der psychischen Funktion. 1907.

103. Onuf В. Dreams and their Interpretations as Diagnostic and Therapeutic Aids in Psychology (The Journal of abnormal Psychology, 1910).

104. Pfister Oskar. Wahnvorstellung und Schiillersel-bstmord. (Schweiz. Blatt f. Schulges. 1909, 1).

105. Prince Morion. The Mechanism and Interpretation of Dreams (The Journal of abnorm. Psych. 1910).

106. Rank Otto. Ein Traum, der sich selbst deutet (Jahr-buch fur psychoanalyt. und psychopatholog. Forschungen, 1910).

107. Rank Otto. Ein Beitrag zum Narzissismus (Там же).

108. Rank Otto. Beispiel eines verkappten Odipustrau-mes (Zentralblatt fur Psychoanalyse. 1910).

109. Rank Otto. Zum Thema der Zahnreiztraume (Там же).

110. Rank Otto. Das Verlieren als Symptomhandlung (Там же).

111. Robitsek Alfred. Die Analyse von Egmonts Traum (Jahrb. f. psychoanalyt. u. psychopathol. Forschungen, 1910).

112. Silberer Herbert. Bericht iiber eine Methode, ge-wisse symbolische Halluzinationserscheinungen hervorzu-rufen und zu beobachten (Jahrb. Bleuler - Freud, 1909).

113. Silberer Herbert. Phantasie und Mythos (Там же, 1910).

114. Stekel Wilhelm. Beitrage zur Traumdeutung (Jah-rbuch fur psychoanalytische und psychopatholog. Forschungen, 1909).

115. Stekel Wilhelm. Nervose Angstzustande und ihre Behandlung (Вена и Берлин, 1908).

116. Stekel Wilhelm. Die Sprache des Traumes. Eine Darstellung der Symbolik und Deutung des Traumes in ihren Beziehungen zur kranken und gesunden Seele fur Arzte und Psychologen (Висбаден, 1911).

117. Swoboda Hermann. Die Perioden des menschlic-hen Organismus (Вена и Лейпциг, 1904).

118. Waterman George A. Dreams as a Cause of Symptoms (The Journal of abnormal Psychol. 1910). #page#

ПРИМЕЧАНИЯ.

1. Парадигма - здесь - "объясняющий пример", то есть пример, разбирая который, можно уяснить более общую закономерность.

2 О. Ранк (1884 - 1934) - один из ближайших учеников и последователей Фрейда. Занимался теорией сновидений, соотнося материал сновидений с мифологией и художественным творчеством. Наиболее известна монография О. Ранка "Травма рождения", в которой он указывает, что изгнание плода из материнского чрева является "основной травмой", определяющей развитие неврозов. Каждому человеку присуще подсознательное стремление возвратиться в материнское лоно. Фрейд не разделял этой концепции О. Ранка. В настоящее время идеи О. Ранка получили развитие в трудах известного ученого из США Станислава Грофа, проводившего эксперименты с применением галлюциногенов (ЛСД) и обнаружившего следы воспоминаний о пребывании плода во чреве матери и о родах (так называемые перинатальные матрицы).

ЗA. А. Брилл (1874 - 1948) - последователь Фрейда в США, неутомимый проповедник идей психоанализа, с которыми впервые познакомился в Цюрихе в клинике Э. Блейле-ра и К. Г. Юнга (подробно о А. А. Брилле см. в кн. Г. Уэллса "Крах психоанализа". - М.: Прогресс. 1968).

4Щ. Ференци (1873 - 1933) - один из ближайших последователей Фрейда, сторонник так называемого активного анализа.

5Э. Б. Тайлор, касаясь толкования сновидений, пишет, что "тайноведение зиждется на ассоциации идей". Он приводит три типа толкования сновидений, характерных для народов, находящихся на низкой ступени развития: грубосимволическое толкование, прямое толкование и толкование по принципу противоположности. Пример символического толкования: у народов Севера увиденная во сне вошь либо собака предвещает приход путника-чужеземца. Эта символика выдает эмоциональное отношение к такого рода визитам. Любопытная параллель - в видении апостола Петра (Деян. 10; 9 - 16) "нечистые" животные также символически представляют чужеземцев, язычников. Л. Леви-Брюль считает, что первобытное мышление не видит разницы между сном и бодрствованием, а к информации, полученной в сновидении, относится с большим доверием, чем к реальности, ибо во время сна душа, покидая тело, общается с духами. Указанные поверья еще в прошлом веке сохранялись у европейских народов. Считалось, что в Иванову ночь души людей, которым предстоит в этом году умереть, приходят вместе с душой священника к дверям Храма и стучат в них. Это видят те, кто не спят и постится в эту ночь. Священник спит неспокойно: ведь его душа находится вне тела!

6 Аристотель Стагирит (384 -322 гг. до н. э.) -величайший философ античности, основоположник логики ("Аналитики", "Категории") и психологии ("О душе"). Артемидор (вторая половина II в. н. э.) - греческий толкователь снов и писатель из Лидии (Далтис). "Онейрокритика" (толкование сновидений) в 5 книгах - единственное сохранившееся его произведение, в котором он приводит в систему воззрения своей эпохи на природу сновидений. По философским убеждениям - стоик. Раздел о сексуальных сновидениях в книге Артемидора весьма откровенен, а потому почти во всех изданиях книги XIX в. опускался из соображений "пристойности".

'К. Ф. Бурдах (1776 - 1847) - немецкий философ, физиолог, анатом. Работал в Дерпте и Кенигсберге. Именем Бурдаха назван один из чувствительных проводящих путей спинного мозга.

8 И. Г. Фихте (1762 - 1814) - философ, представитель немецкой классической школы, продолжил, и развил учение Канта.

9 Внутреннее органическое раздражение - раздражение со стороны внутренних органов. Фрейд употребляет оба эти выражения как эквивалентные. Однако термин "органический" в русском языке понимается скорее как "морфологический", "структурный", в противоположность термину "функциональный". В связи с этим в дальнейшем мы будем использовать выражение "раздражение со стороны внутренних органов".

10 Современные эксперименты по блокированию внешних раздражителей (сенсорная депривация) привели к иным результатам: испытуемые не засыпали, но у них наступали психотические нарушения: дезориентировка в окружающем, зрительные и слуховые галлюцинации. При белой горячке интенсивность галлюцинаций уменьшалась при интенсивных внешних раздражениях и резко усиливалась при их отсутствии.

11 Именно эти сновидения священник Павел Флоренский использует для обоснования своей теории в статье "Иконостас". Действительно, время в приводимых сновидениях течет как бы в обратном направлении по отношению к реальному: то, что в реальности является побудителем сновидения, в самом сновидении является "конечным пунктом", "целью" сновидения.

12 В. М. Вундт (1832 -1920) - немецкий психолог и философ, один из основоположников современной экспериментальной психологии. Автор многотомной "Психологии народов". В его лаборатории впервые был предложен "ассоциативный эксперимент": испытуемый должен был назвать первое пришедшее ему в голову слово в ответ на слово-раздражитель. Этот эксперимент был теоретически переосмыслен К. Г. Юнгом в духе психоанализа. Излюбленный метод Фрейда - свободные ассоциации - имеет несомненную генетическую связь с ассоциативным экспериментом.

13 Сегодня термин "гипнагогические галлюцинации" имеет несколько иной смысл. Описываемые И. Мюллером феномены присущи психически здоровым людям и в действительности являются фрагментами сновидений. Сегодня под гипнагогическими галлюцинациями понимается "рудиментарная форма" истинных зрительных галлюцинаций, возникающих при засыпании. Гипнагогические галлюцинации часты в клинике алкогольного абстинентного синдрома и обычно предвещают развитие белой горячки.

14 А. Шопенгауэр (1788 - 1860) - немецкий философ, считавший, что разуму человека противостоит слепая "воля к жизни". Наряду с "Эросом" Платона, "воля к жизни" Шопенгауэра оказала влияние на теорию "инстинкта жизни" (либидо) у Фрейда.

15 Г. Т. Фехнер (1801 - 1887) - основатель "психофизики", изучал связь между силой раздражения и силой ощущения. Фехнеру принадлежит идея об особой психической энергии, которая стремится к равновесию. Разрядка психической энергии вызывает чувство удовольствия. Психологическим эквивалентом теории Фехнера, оказавшей большое влияние на 3. Фрейда, является принцип "снятия напряжения".

16 Утверждения о Божественной природе сновидений встречаются и в научных трудах последних десятилетий. Кроме того, сновидению приписываются телепатические, "трансперсональные" свойства: одно и то же сновидение может одновременно сниться нескольким людям, дневные впечатления одного человека возникают в сновидении другого, близкого ему.

17 Этот жестокий поступок вполне согласуется с законами "первобытного мышления" (Л. Леви-Брюль), не ведающего разницы между сном и бодрствованием, человеком и изображением, телом и тенью. У многих африканских племен в прошлом столетии существовал обычай карать смертью за насилие над тенью". Человек, пронзивший тень другого копьем, карался как за настоящее убийство.

19 Дословно: "Всякий, ненавидящие брата своего, есть человекоубийца: а вы знаете, что никакой человекоубийца не имеет жизни вечной, в нем пребывающей" (Первое послание Иоанна, 3;15).

19 Дословно: "А исходящее из уст - из сердца исходит;

сие оскверняет человека. Ибо из сердца исходят злые помыслы, убийства, прелюбодеяния, любодеяния, кражи, лжесвидетельства, хуления". (Евангелие от Матфея, 15; 18 - 19). Эти слова становятся понятными, если вспомнить, что "сердце" в Библии - отнюдь не просто анатомический термин, а сложный, как поэтический, так и философский символ (см. Б. П. Вышеславцев "Сердце в христианской и индийской мистике" в журн. Вопр. философии. 1990, № 4. С. 62 - 87). Комментарий к Новому Завету католического издательства "Жизнь с Богом" указывает, что в данном отрывке сердце является символом "воли и подсознания".

20 В богословии существует особый термин "пролог", обозначающий "зачаток греха".

21 И. Кант (1724 - 1804) - великий немецкий философ, автор гипотезы о происхождении солнечной системы. Подчеркивал субъективность познания, сущность вещей считал недоступной для познающего ("вещь в себе" и "вещь для нас"). В восприятии человека мир предстает как совокупность символов, иероглифов. Некоторые отечественные марксистские критики Фрейда обвиняли его в кантианстве, отождествляя символику сновидений с кантовскими "иероглифами". Единственным аргументом здесь было лишь огромное желание "философов" приписать Фрейду "субъективный идеализм".

22 Здесь речь идет, по сути, о гипотезе "гипнотоксина", вещества, вызывающего сон. Эта гипотеза была подтверждена в экспериментах на животных, в том числе на так называемой двухголовой собаке. Экспериментальная модель: голова щенка (северной лайки) включалась в кровоток взрослой собаки (овчарки). Электрошок, пережитый овчаркой, вызывал соответствующие изменения в электроэнцефалограмме головы щенка. Значительную долю сна обеих голов составлял "совместный сон". Сходные изменения регистрировались и при исследовании сиамских близнецов, хотя полной синхронности сна не наблюдалось и в этих исследованиях. Выявлено, что регуляторы сна имеют пептидную природу: например, пептид, индуцирующий дельта-сон, фактор сна "S", снотворная субстанция СС (подробно о гуморальных факторах сна см. в монографии А. М. Вейна и К. Хехта "Сон человека". - М.:

Медицина, 1989. С. 21 - 60).

23 Этот отрывок чрезвычайно наглядно демонстрирует нам, что "сексуальная символика" сновидений отнюдь не была открытием Зигмунда Фрейда.

24 Существуют два психопатологических синдрома, которые сходные в своих проявлениях со сновидениями: онейроид (онейрос-сон) и делирий. Онейроидные переживания чрезвычайно масштабны, обнаруживают особое сходство с сюжетами мифов, сопровождаются восторженно-экстатическим эмоциональным состоянием. Внешне они скорее напоминают "сны наяву", фантазии. Большее структурное сходство со сновидениями обнаруживают делириозные переживания. Как делирию, так и онейроиду предшествуют нарушения сна, вплоть до полной бессонницы в течение нескольких дней. Это в особенности касается белой горячки - алкогольного делирия. Иногда перед развитием психоза у больных отмечаются устрашающие сновидения, по содержанию близкие к психотическим переживаниям.

25 Это замечание Фрейда оказалось пророческим: сегодня существует обширная литература, посвященная изменениям сновидений и сна у психически больных. Преобладающей тенденцией здесь является попытка увидеть в сновидении "симптомы" психической болезни. Обзор этих исследований содержится в монографии В. Н. Касаткина "Теория сновидений". М.: Медицина, 1983. С. 13 - 15.

26 Этот библейский эпизод иронически переосмысливается в строках Г. Гейне: "За тучными коровами следуют тощие, за тощими - отсутствие мяса". Далеко не все сновидения в Библии имеют столь "прозрачный" смысл и кажутся "искусственными". В частности, Иосиф впервые проявил свой дар толкователя в тюремной камере, где изъяснил смысл сновидений двум слугам фараона, впавшим в немилость - хлебодару и виночерпию. Хлебодару снилось, что у него на голове три решетчатых корзины, в верхней из которых "всякая пища фараонова, изделие пекаря, и птицы (небесные) клевали ее из корзины на голове моей" (Быт. 40, 17). Иосиф объясняет, что три корзины соответствуют трем дням, после чего хлебодар будет повешен и "птицы (небесные) будут клевать плоть твою с тебя ". В этом толковании наиболее интересно отождествление плоти и хлеба - "изделие пекаря". Что касается отождествления числа предметов и числа дней, то народное толкование сохранило этот принцип до настоящего времени. Нам известен случай, когда приговоренный к смертной казни человек увидел во сне покойного отца, который плакал и держал в руках три спички. Видевший сон сам истолковал его так, что жить ему осталось всего три дня.

27 Ассоциации по созвучию в мышлении играют существенную роль. Еще Аристотель указывал на них как на один из видов логических ошибок - паралогизмов. Несомненно влияние этих ассоциаций в художественном творчестве, а также в конструировании острот (каламбуров), о чем 3. Фрейд подробно пишет в монографии "Остроумие и его отношение к бессознательному". Использование созвучия типично для болезненных расстройств мышления, в частности, Е. А. Шевалев считает ассоциирование по созвучанию одним из механизмов "паралогического" мышления. Данный феномен выявляется и при экспериментально-психологическом исследовании.

28 Жозеф (Иозеф) Брейер (1841 - 1925) - венский невропатолог и психиатр, сотрудник 3. Фрейда на ранних этапах его работы. Совместно с Фрейдом разработал "катарктический" метод лечения истерии: пациент, погруженный в состояние гипнотического сна, вспоминал вытесненные из сознания психотравмирующие переживания и эмоционально "отреагировал" их, после чего грубые истерические симптомы исчезали. Впоследствии, сохраняя принцип "катарсиса" (очищения), 3. Фрейд отказался от применения гипноза. В своих работах он указывает, что открытие "катарктического метода" принадлежит Брейеру.

29 Это высказывание 3. Фрейда дает основание для распространенного, но совершенно ошибочного взгляда, будто сновидение рассматривается Фрейдом как "болезненный, невротический симптом". Фрейд лишь применяет для толкования сновидения тот же метод, что и для выяснения смысла невротических симптомов, но само сновидение рассматривает как "полноценный психический акт", присущий каждому здоровому человеку. Сходство же сновидения и психопатологических расстройств лишь подчеркивает, что болезненные расстройства не "создают ничего нового, а лишь искажают нормальные взаимоотношения психических прогрессов".

30 Внимательному читателю здесь становится ясно, что упрек в том, что 3. Фрейд создатель очередного (в основном сексуального) "сонника", явно несправедлив. Один и тот же образ может символизировать совершенно различные мысли. Единственный путь к "дешифровке" символа - толкование его вместе со свободными ассоциациями пациента. Но даже при тождественном значении символа он приобретает совершенно иной, субъективно окрашенный "личностный смысл" в переживаниях каждого конкретного человека.

31 Инъекции лекарств, столь обычные в наши дни, во времена 3. Фрейда были достаточно редкой и ответственной врачебной манипуляцией. О благоговейном отношении к этой процедуре говорит то, что металлические части шприца изготовлялись из серебра, серебряными были и небольшие стерилизаторы. Необходимость произвести инъекцию являлась поводом для отдельного врачебного визита и, как видно из анализа сновидения, 3. Фрейд сам производил инъекции своим пациентам на дому.

32 Впоследствии Фрейд резко критикует прямое сообщение пациенту смысла его симптомов и даже называет такую методику "диким психоанализом".

33 Исследование кокаина, произведенное 3. Фрейдом, вызывало у него двойственные чувства. Прежде всего он сожалел, что не довел это исследование до конца и не ему досталась слава открытия анестезирующего действия кокаина. Впервые кокаин применил его коллега - венский врач Коллер в офтальмологической практике. В отечественной науке первооткрытие анестезирующего действия кокаина приписывается русскому фармакологу В. К. Анрепу (1879 г., за 8 лет до исследований Фрейда). Фрейд испытывает угрызения совести, поскольку против воли стал сооткрывателем свойств вещества, оказавшегося сильным наркотиком. Далеко не каждый ученый задумывался о негативных социальных последствиях своего труда. Открытие анестезирующего свойства кокаина привело к значительно более тяжким последствиям, чем мог предположить 3. Фрейд. Сегодня кокаинизм - одна из наиболее тяжелых и распространенных на Западе форм наркомании, а борьба с наркомафией, в которую оказались втянутыми даже политические лидеры, принимает подчас характер кровопролитной войны.

34 Среди врачей, особенно неврологов, существовала традиция осматривать пациентов полностью обнаженными. Эта традиция сохранилась и поныне. Вместе с тем, подобный осмотр (в частности, если врач-мужчина осматривает молодую и красивую женщину) порождает ряд понятных проблем. Со стороны истеричных пациенток часты были обвинения сексуального характера в адрес врачей, поэтому врачи "страховали" себя, производя осмотр в присутствии близких родственников больной. Л. Н. Толстой в романе "Анна Каренина" дал блестящее описание врачебного осмотра больной Китти.

35 Дифтерия - тяжелое инфекционное заболевание, известное с глубокой древности под названием "сирийская болезнь", "удушающая болезнь". Местный воспалительный процесс (фибринозное воспаление), развертывающийся чаще всего в области миндалин и прилежащей части зева, носит название дифтерита или круппа.

36 Триметиламин - вещество из группы аминов, содержащееся в различных тканях (мозг, печень, мышцы, почки), из организма выделяется с мочой. Представляет собой газ, хорошо растворимый в воде. Биологическое значение триметиламина не вполне изучено. Формула триметиламина, которую так отчетливо видел во сне 3. Фрейд, - (CH3)gp;.

37 Сновидение - осуществление желания. Это, несомненно, главное в теории 3. Фрейда. Изучение электроэнцефало-графической картины сна у животных (Т. Н. Ониани и соавторы) позволило выделить в фазе "быстрого", "парадоксального" сна две подфазы. Электроэнцефалографическая картина первой подфазы свидетельствует о значительном эмоциональном напряжении и соответствует таковой в период поиска, напряженного бодрствования. Вторая подфаза соответствует расслаблению, "снятию напряжения" В состоянии бодрствования подобная картина электроэнцефалограммы соответствует состоянию удовлетворенной потребности (пищевой, питьевой и сексуальной). По мнению Т. Н. Ониани, первая подфаза соответствует развитию потребности, а вторая - ее удовлетворению или имитации удовлетворения. Сходные данные получены и зарубежными исследователями, которые, по выражению А. М. Вейна, "использовали эти данные для развития и подкрепления теории 3. Фрейда".

38 Своего рода "экспериментальной моделью", подтверждающей положения теории 3. Фрейда, являются сновидения больных алкоголизмом, воздерживающихся от употребления спиртного. Сновидения, в которых пациенты распивают водку, часто являются первым симптомом возобновления патологического влечения к алкоголю.

39 Дополним это собрание детских сновидений двумя примерами из собственной практики. Двухлетняя Юля просыпается и ищет большое красное яблоко, которое "только что лежало на подушке". Пятилетнему Вите был обещан поход в оперный театр на балет Чайковского "Лебединое озеро". Накануне спектакля ребенок получил ожог, и родители не повели его в театр, сказав, что "спектакль отменен". Ночью ребенку снится, что он сидит в яме и слышит громкий голос, спрашивающий, чего он хочет. Ответ: "Я хочу увидеть лебединое озеро". Тотчас невидимая сила выбрасывает его на берег озера, по которому "плавают лебеди, как в зоопарке".

40 Сегодня мы уже можем кое-что сказать по этому поводу. Во-первых, у млекопитающих регистрируется фаза "быстрых движений глаз", соответствующая сновидениям, а также характерная для переживания сновидения электроэнцефалограмма. О содержании сновидений животных помогают судить эксперименты с разрушением стволовых структур, ответственных за расслабление мышечного тонуса во время сна. Подопытные животные ведут себя в соответствии с содержанием их сновидений. Выяснилось, что они либо охотятся, либо предаются "любви".

41 В. Гризингер (1817 - 1868) - немецкий врач, один из основоположников современной психиатрии, автор концепции "единого психоза". Конкретные формы психических расстройств Гризингер считал лишь стадиями единого патологического процесса, имеющего органическую природу.

42 Э. Гартманн (1842 - 1906) - немецкий философ. Основой сущего считал абсолютное бессознательное начало, мировую волю. Бессознательное у Гартманна - вневременно и внеличностно, в чем и состоит главное отличие понимания бессознательного у Гартманна и Фрейда.

43 Это сновидение о "любовной службе" 3. Фрейд полностью приводит в девятой лекций по введению в психоанализ, сопроводив его кратким комментарием. Фрейд отмечает, что сновидение в целом напоминает дневную фантазию, оно очень связно и последовательно. Выпадения слов в тех местах, которые таят в себе наибольшую непристойность, и замена их нечленораздельным бормотанием очень напоминают действие цензуры. Возьмите-ка какую-нибудь политическую газету и вы найдете, что в нескольких местах текст изъят. На этих местах было нечто, что не понравилось высоким цензурным властям, и оно было удалено. Вы думаете:

"Как жаль, это было, может быть, самое интересное, самое лучшее место".

44 В дальнейшем из этих наблюдений родится знаменитая тройственная структурная формула психики: "Оно", "Я", "Сверх-Я". Фактически здесь, несмотря на то что речь идет о двух структурах, подразумевается три: третья, неназванная, - сознание.

45 Русский аналог этой грубоватой шутки - знаменитое пушкинское:

В Академии наук Дундуку такая честь. Заседает, князь Дундук. Почему ж он заседает? Говорят, не подобает Потому, что ж…а есть.

46 Прерванный половой акт (лат.).

47 Ленау Николаус (псевдоним Нибша фон Штреленау;

1802 - 1850) - австрийский поэт, автор поэм "Альбигойцы", "Фауст", "Иоган Жижка" и др.

48 Депривация быстрого сна влияет на уровень запоминания избирательно: не снижая способности к запоминанию эмоционально нейтрального, незначимого материала, она ухудшает способность к запоминанию значимого, аффективно насыщенного материала. Экспериментальные исследования Р. Гринберга (1970) показали, что гипотеза о том, что в быстром сне "отбрасывается" бесполезная информация, неверна, иначе у лиц, лишенных быстрого сна, аккумулировалась бы бесполезная "лишняя" информация, что должно было сказаться на познавательной деятельности испытуемых.

49 "Закрой мясную лавку" - "застегни ширинку" (немецкое идиоматическое выражение). В русском языке: "Спрячь свое хозяйство".

50 "Эти переживания ребенка в дальнейших работах Фрейда получили название "кастрационного комплекса".

51 Символ "пальто" в сновидениях женщин, по мнению Фрейда, обозначает мужчину. В подтверждение этой символики Фрейд ссылается на брачный церемониал у бедуинов, когда жених накрывает невесту особым плащом и произносит ритуальные слова: "Отныне никто не должен покрывать тебя, кроме меня".

52 Речь идет о "праве первой ночи": в средние века феодал имел право проводить первую ночь с любой девушкой, выходившей замуж за его подданного.

53 "Пятьдесят лет назад" и "пятнадцать лет назад" (англ.). По-английски эти выражения звучат почти тождественно.

54 Выражение "пас свиней" здесь не следует трактовать буквально. Речь идет о знаменитой библейской притче о блудном сыне, покинувшем дом отца, промотавшем свое состояние и дожившем до того, что пас свиней (для евреев - нечистых животных), спал и ел с ними (Евангелие от Луки, 15; 11 - 24).

55 От дуновения были рассеяны (лат.).

56 Недержание кала (лат.).

57 Горшок, придворный советник (лат.) На русском языке игра слов утрачивается.

58 ф. Грильпарцер (1791 - 1872) - выдающийся австрийский драматург.

59 Сколько стоит Грац? (нем. идиома). Аналог - фраза из кинофильма "Искатели счастья": "Сколько стоит этот пароход?", вошедшая в поговорку.

60 Следует напомнить, что не только дефект одежды может быть символическим выражением наготы, но и сама по себе нагота может быть символом чего-либо иного. В европейской культуре нагота чаще всего символически выражает бедность, свободу, непорочность. Наиболее проста ассоциация между наготой и бедностью ("С миру по нитке - голому рубашка";

"Нагим я вышел из чрева матери моей, нагим возвращусь", - говорит впавший в нищету Иов). Связь между наготой и свободой более сложна и идет от противоположности: одежда часто причиняет неудобства, стесняет нас (необходимость соблюдать традиции в известных случаях и надевать при этом строгий костюм, невзирая на летнюю жару). Строгие традиции в отношении одежды были совершенно обязательны во времена 3. Фрейда, и явное нарушение их могло выражать стремление к освобождению. В конечном счете эксгибиционистский акт ребенка (и еще в большей степени взрослого) - своеобразная форма протеста против запретов, налагаемых родителями и обществом. В этом отношении эксгибиционизм - "самое социальное" половое извращение. Нагота была одной из форм молодежного протеста в 60-е годы на Западе. Сегодняшнее увлечение эрптикой в нашей стране имеет четкий компонент социальности, "преодоления запрета", "освобождения". И наконец, символическое значение наготы - непорочность - выглядит отнюдь не парадоксом, если вспомнить Библию: стремление скрыть наготу пришло вместе с грехом. Святая Мария Египетская, подвизавшаяся в пустыне, как Ева в раю, была совершенно обнаженной, ибо полностью освободилась от греха (здесь совпадают символы "освобождения" и "непорочности").

61 Дефект туалета может также символически выражать дефект тела. В отличие от дефекта тела, небрежность в одежде - вещь легко поправимая, и поэтому подобное замещение всегда желательно для видящего сон. Иллюстрацией может послужить весьма почтенный по возрасту анекдот: женщина делает замечание мужчине, что его смокинг "безобразно измят и грязен". Мужчина отвечает женщине, что она сама "безобразна", и напоминает, что смокинг он завтра сменит (чего не сможет сделать женщина со своим лицом). Подобный мотив нами часто регистрировался в сновидениях лиц с грубыми физическими дефектами. Принцип осуществления желания в этих сновидениях можно сформулировать так: "Мой дефект легко устраним, к тому же окружающие его не замечают". Подобные наблюдения соответствуют теоретической концепции А. Адлера.

62 То, что здесь (и далее) 3. Фрейд пишет о паранойе, не имеет отношения к современному диагностическому определению этого заболевания в нашей стране. Сегодня выделяют так называемую "паранойяльную психопатию", со стенично-стью, ригидностью, склонностью к образованию "сверхценных идей", а также "паранойяльную шизофрению", более соответствующую старому понятию "паранойи": постепенно формирующийся, систематизированный, тесно связанный с реальными фактами бред. Черты собственно шизофренического дефекта выражены слабо, что заставляет, рассматривать "паранойяльную шизофрению" вне общей классификации, как "особую форму". Переживания, описываемые 3. Фрейдом, более соответствуют не паранойяльному, а параноидному синдрому, типичному для бредовой формы шизофрении.

63 Г. Келлер (1819 - 1890) - швейцарский писатель (писал на немецком языке). Роман "Зеленый Генрих" (1855) - одно из самых популярных произведений Келлера.

64 Навсикая - прекрасная юная дочь царя феаков Алкиноя и Ареты. По божественному вдохновению пришла с подругами на берег моря, где и обнаружила потерпевшего кораблекрушение Одиссея.

65 Сновидения, содержащие мотив "наготы" и одновременного "смущения", достаточно часто встречаются и в наших наблюдениях, отличительной чертой которых является более демонстративный и грубый характер "неглиже", его большая определенность. Очевидно, "цензура" сновидений обнаруживает зависимость от социальных и культурных факторов. Приведем пример, сообщенный доцентом Р.: "Я читаю лекцию, стоя за трибуной. С ужасом вижу, что нижняя половина моего тела совершенно обнажена, но этого никто не замечает. Студентка К. выходит к доске и что-то на ней пишет, затем просит "посмотреть, что у нее получилось". Я поворачиваюсь к ней лицом, досадую, что она заставила меня сделать это. То, что написано на доске, - совершенно бессмысленно. Тем не менее я хвалю К."

66 В настоящее время установка "соперничества" среди родных братьев и сестер, иногда доходящая до крайней враждебности, является бесспорным фактом. Во времена 3. Фрейда его позиция казалась необычной и ложной, хотя история двух "первых братьев" - Каина и Авеля (а также других, не менее известных братьев - Ромула и Рема) должна была бы заставить задуматься тех, кто представляет внутрисемейные отношения сугубо идиллическими.

67 Далеко не всегда подобное отношение к смерти действительно характерно для детей, по крайней мере, отношение к перспективе собственной смерти. Это особенно заметно в семьях атеистического воспитания, когда родители объясняют детям, что через тысячу лет их уже "просто не будет". Вот так отразилось подобное сообщение в сновидении пятилетнего Вити:

"Я еду в вагончике и смотрю по сторонам. Мы едем по городу, где вместо домиков часы, как у нас на стенке (речь идет о детских ходиках), Туда забегают и оттуда выбегают мышки. Кто-то говорит, что это мышки-минутки, которые будут есть меня до тех пор, пока меня не будет совсем".

68 Власть отца семейства (лат.). Юридический термин, обозначающий власть отца, ограничиваемую лишь религией и общественным мнением.

69 Приведем весьма демонстративный пример реализации "эдиповых" фантазий ребенка в игре. Четырехлетний Миша предлагает родителям сыграть в "Муху-цокотуху": отцу отводится роль Паука, матери - Мухи, а сын собирается исполнить роль Комара. Для тех, кто забыл сказку К. Чуковского, напомним, что Комар убивает Паука и женится на Мухе. Остается лишь предполагать, ребенок открыл "эдипову" подоплеку сказки или она бессознательно присутствовала у автора

70 Э. Джонс (1879 -1958) -английский психоаналитик, один из членов кружка возникшего вокруг Фрейда в первые годы его психоаналитической работы. Джонс "открыл" психоанализ англоязычному миру, был одним из основателей Американской психоаналитической ассоциации и Британского психоаналитического общества.

71 Солон (ок. 640 - 560 до н. э.) - афинский политический деятель и поэт. В античное время был причислен к "Семи мудрецам". В 594 г. до нашей эры стал архонтом и был наделен чрезвычайными полномочиями. Реформировал законодательство, в частности упразднил институт "рабства за долги".

72 "День гнева, день этот" (дат.) - первая строка секвенции, входящей в католическую заупокойную мессу, реквием. Текст песнопения рисует картину Страшного Суда: "День гнева, день этот испепелит мир". На русский язык текст этой секвенции переводил А. Фет.

73 Иной, чрезвычайно интересный взгляд на сновидения об экзаменах высказывал А. Адлер, считавший основным источником сновидений - пережитые конфликты и проблемы, которые не всегда носят сексуальный характер. Сновидения об экзаменах часто возникают у людей, чья жизнь подвергается опасности, например, у солдат перед атакой. Эти данные тем не менее не нарушают концепцию 3. Фрейда об осуществлении желаний в сновидении.

74 Здесь завершается перевод М. К., исправленный и дополненный доктором Я. М. Коганом по седьмому немецкому изданию "Толкования сновидений" в 1930 г. В этой части текста сохранены авторские примечания с пометками Я. К.

75 При анализе сновидений о зубной боли Фрейд, к сожалению, отступает от основного принципа трактовки символов "метафорического отождествления": зуб становится символом мужского полового члена именно потому, что они не имеют никакого сходства. Итак, часть предметов может быть символом гениталий, поскольку эти предметы имеют с ними некое сходство, другая часть может быть символом гениталий, потому что не имеет с ними сходства. Вывод отсюда один: любой предмет может быть символом гениталий. Отметим также, что в сновидениях, наблюдаемых нами у нескольких невротиков, имевших явные, навязчивые тенденции к мастурбации в зрелом возрасте, мотив зубной боли и удаления зубов практически не звучал. Существует иная, на наш взгляд более реалистичная, трактовка сновидений о зубной боли. Она базируется на инфантильной фантазии о "зубастой вагине". В этой фантазии женские гениталии приобретают зубы и становятся угрозой для стремящегося к половой близости (страх кастрации). Удаление зубов в сновидении может символизировать устранение такой угрозы. Реальность страха "зубастой вагины" была подтверждена в экспериментально-психологических исследованиях с применением теста Роршаха.

76 Фаллос (греч.) - мужской половой член. Изображения крылатых фаллосов носили в Древней Греции во время празднеств в честь бога Диониса. В "Лекциях по введению в психоанализ" 3. Фрейд вполне определенно подтверждает свою трактовку сновидений о полетах. Летательные аппараты (воздушные шары, самолеты, цеппелины) также могут быть символическим изображением эрекции полового члена или клитора у женщин. Эрекция часто регистрируется во время фазы "быстрого сна"(Каракан, 1970, 1975).

77 В. Штекель (1868 - 1940) - немецкий сексолог и психоаналитик. Был сторонником "активного психоанализа", считавшим активность наилучшим средством для сокращения сроков лечения. Психоаналитик, по мнению Штекеля, должен был с помощью "интуитивного инсайта", "вчувствования" проникнуть в бессознательное пациента и активно помочь ему избавиться от комплексов.

78 А. Адлер (1870 -1937) - австрийский психиатр и психоаналитик, его имя многократно упоминалось нами в "Примечаниях". Будучи одним из ближайших учеников 3. Фрейда, А. Адлер разошелся с ним во взглядах и основал новое направление "Индивидуальную психологию". С именем Адлера связаны такие понятия, как "стремление к власти", в качестве основной движущей силы человеческой психики, "комплекс неполноценности", "компенсация", "сверхкомпенсация", получившие значительное распространение. Бисексуальность и переход от женского начала к мужскому для Адлера были тесно связаны с его основной проблематикой: соотношением власти и зависимости. Адлеру принадлежит термин "вверху и внизу". Имеется в виду, что в каждой душе, мужской или женской, имеется бессознательное представление о мужественности как "идеале", а о женственности как об "ущербности", "деградации" мужского начала. Иными словами, мужчина "наверху", он повелевает, а женщина "внизу", ее удел - униженность и зависимость. Для Адлера переход от женского начала к мужскому - это реализация стремление к власти, преодоления зависимости. Основной принцип 3. Фрейда "сновидение - осуществление желания" при этом сохраняется.

79 Дословно "половой акт сзади" (лат.), одна из распространенных поз партнеров во время сексуального акта. В современной сексологической литературе применяется французский термин "положение а ла важ" ("как корова") либо коленно-локтевое положение. Приводимый Фрейдом пример - яркое свидетельство сексуальной закрепощенности его пациентов.

80 Тарквинии - аристократический род из этрусского города Тарквинии, к этому роду принадлежали римские цари Тарквиний Приск и Тарквиний Гордый.

81 Этот отрывок - единственное место в монографии Фрейда, которое могло дать Н. Набокову материал для уничтожительного замечания об "угрюмых эмбриончиках, из природных укрытий подглядывающих угрюмое родительское соитие". Ясно, что В. Набоков был не только непримиримым критиком Фрейда, но и очень внимательным его читателем.

82 Страх быть погребенным заживо мучил, в частности, Н. В. Гоголя в последние годы его жизни. В своем "Завещании" он просил не хоронить его до тех пор, пока на теле не появятся явные признаки разложения. Народное предание утверждает, что опасения Гоголя осуществились, при переносе его останков якобы было обнаружено, что тело лежит на боку и ногти значительно выросли. Этот эпизод послужил "материалом" для одного из стихотворений А. А. Вознесенского.

83 К. Абрагам (Абрахам) (1877 - 1925) - первый психоаналитик в Германии. Применял психоаналитический метод при изучении маниакально-депрессивного психоза, писал о ранних стадиях развития либидо, характерологических типах, символике сновидений.

84 Символ лестницы в мировой культуре имеет не столько сексуальный, сколько мистический характер. Речь идет о лестнице, соединяющей небо и землю, как в знаменитом сновидения Иакова: "И увидел во сне: вот, лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот. Ангелы Божии восходят и нисходят по ней" (Быт. 28; 12). См. раздел "Небесная лестница" в кн. Д. Фрэзера "Фольклор в Ветхом завете".

85 Несколько лет назад нам стал известен способ проверки качества галстуков. Галстук складывается пополам, вдоль вертикальной оси, проверяется, на какую высоту он может "стоять", удерживаемый двумя пальцами у основания. Чем больше длина, тем лучше галстук. Похоже, что этот способ "проверки" подтверждает мнение 3. Фрейда.

86 Мошонка (лат.).

87 Ночное недержание мочи (лат.).

88 "Восхождение к Парнасу" - сборник произведений Клементи, предназначенный для развития фортепианной техники.

89 Далее в тексте "Фауста" следует еще более откровенный отрывок:

Мефистофель: Я видел любопытный сон.

Ствол дерева был расщеплен.

Такою складкой шла кора,

Что мне понравилась дыра.

Старуха: Любезник с конскою ногой, Вы - волокита продувной. Готовьте подходящий кол, Чтоб залечить дуплистый ствол.

Перевод Б. Пастернака.

90 А. Доде (1840 - 1897) - французский писатель, романист и драматург, автор романа "Сафо" (1884). Стихи крупнейшей поэтессы античности Сафо (родилась около 650 г. до н. э., дата смерти неизвестна), жившей на острове Лесбос, давали основания для предположений о ее пристрастии к юным девушкам, воспитательницей которых она была. Отсюда - распространенный термин "лесбийская любовь", что и имеет в виду 3. Фрейд. И все же безоговорочно приписывать Сафо (Сапфо) сексуальную инверсию на основании ее стихов неправильно. Вспомним строки Катулла:

"Сердце чистым должно быть у поэта, но стихи его могут быть иными".

91 Джордж Элиот (настоящее имя Мэри Анн Эванс) (1818 - 1880) - английская писательница, автор романов и стихотворных драм.

92 Группа средств, возбуждающих половое желание и повышающих потенцию.

93 Ф.Гальтон(1822 -1911) - английский ученый-антрополог, основоположник так называемой евгеники, науки об "улучшении человеческой породы". Отношение к идеям Галь-тона в СССР было крайне отрицательным, вместе с тем, некоторые из разработанных Гальтоном принципов вошли в практику современного генетического консультирования.

94 В. М. Бехтерев (1857 - 1927) - крупный отечественный ученый и клиницист, психиатр и невропатолог. Считал, что главный принцип в психологии - принцип рефлекса, и в противоположность академической школе назвал психологию рефлексологией и всячески избегал употребления классических психологических терминов. Естественно, статья В. М. Бехтерева не могла понравиться 3. Фрейду.

95 Ф. Лассаль (1825 -1864) -немецкий социалист, деятель рабочего движения.

96 Старое прочтение русской транскрипции имени Эмиля Золя "Зола" сохраняется, так как иначе пропадает "игра слов", ключевая в данном примере анализа сновидений. Роман "Творчество", о котором упоминает 3. Фрейд, написан в 1886 г.

97 "Делает тот, кому выгодно" (лат.).

98 Термин "коллатеральный" чаще всего применяется по отношению к кровеносным сосудам. Помимо главной артерии, снабжающей кровью тот или иной орган, к нему подходят и боковые ветви других артерий. При поражении основной артерии кровоснабжение осуществляется за счет коллатеральных, что частично компенсирует дефект. Термин "коллатеральные мысли", употребляемый Фрейдом, является образным сравнением (collateralis (лат.) - боковой).

99 "Улица", "вилла" (итал.), в русском переводе созвучие и сходство в написании этих слов отсутствует.

100 В русском языке - аналогичное выражение "Закрыть глаза на…" либо "Смотреть сквозь пальцы на…".

101 Именно таково содержание сновидения итальянского поэта эпохи Возрождения Данте да Майяно, сонет которого служит эпиграфом к вступительной статье.

102 "Не живет" и "Не жил" (лат.).

103 'Жил для спасения Родины - недолго, но до конца (лат.).

104 Умрем за нашего короля! (лат.). Мария-Терезия (1717 - 1780) - императрица "Священной Римской Империи".

105 "При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе" - первые строки 136 псалма, в котором выражена тоска изгнанного и плененного народа об утраченном Отечестве. Псалом многократно переводился, известен, в частности, перевод Г. Гейне. В литургической практике Православной церкви 136 псалом поется перед Великом Постом.

106 Фрейд шутит, намекая на избиение младенцев по приказу царя Ирода.

107 Эту мысль прекрасно выражает поговорка: "Не мы, так наши дети". Одной из частых причин семейных, конфликтов и кризисов является навязывание родителями детям той программы поведения, которую хотели, но не смогли реализовать сами.

108 "Богатство наций" и "Материя и движение", затем - "Это из…", "Это принадлежит…" (подразумевается - принадлежит перу).

109 Амбулаторный автоматизм - один из эквивалентов эпилептического припадка, во время которого больной совершает сложные, внешне целенаправленные действия. По выходе из приступа ничего не помнит о происшедшем.

110 Эта очень тонкая мысль 3. Фрейда верна не только по отношению к сновидениям, но и к сознательному поведению человека, который старается что-то скрыть. Известно, что утаить причину плохого настроения значительно легче, чем скрыть само плохое настроение. Мы распознаем ложь не только по содержанию слов, но и по эмоциональным реакциям того, кто говорит. Все методики "полиграфии" (так называемого "детектора лжи") основаны на этом принципе.

111 Здесь следует указать на параллели между мышлением в сновидении и так называемым первобытным мышлением, для которого также характерна "нечувствительность к противоречию", одновременное сосуществование противоположных представлений. Леви-Стресс считает основным качеством мышления первобытных народов оперирование противоположностями и выделяет целый ряд основных противоречий первобытного мышления.

112 "Уйди, и я займу твое место" (франц.). В русском языке та же мысль выражается поговоркой "Извини - подвинься".

113 Читатели романа И. Ильфа и Е. Петрова найдут здесь в монографии 3. Фрейда источник, из которого О. Бендер заимствовал свое любимое выражение.

114 Дословно: "Это -морская звезда? Это -живое?" - "Да, он живой" - (англ.). В английском языке "он" и "она" в отношении животных не употребляются, в этом и заключается ошибка 3. Фрейда в диалоге с маленькой девочкой.

115 В русском языке возможны оба варианта - как "it is

from" - "это из сочинений" Н., так и "it is by" - "это принадлежит перу" Н.

116 В современной психиатрии термин "эндогенный" используется в общей классификации психических расстройств. При этом имеется в виду, что эндогенные психозы имеют причину в первичной дисфункции нервной системы и не обусловлены каким-либо внешним по отношению к мозгу фактором. К данной группе относятся шизофрения (во времена 3. Фрейда известная под названием "раннего слабоумия" и понимаемая скорее как группа различных болезней) и маниакально-депрессивный психоз. По некоторым классификациям к той же группе относится и шизоаффективный психоз либо атипичные психозы Клейста - Леонгарда. В данном конкретном случае речь идет о бредовой форме шизофрении. В противоположность "эндогенным" психозам психические расстройства, вызванные травмами, интоксикациями, инфекциями и пр., носят название "экзогенных".

117 Трактовка бреда в психоаналитической литературе многократно пересматривалась и усложнялась. Э. Блейлер считал многие бредовые идеи своих пациентов символическим выражением их внутренних желаний и представлений (феномен "аутизма"). Так, если пациентка заявляет, что она - Швейцария и Ивиков журавль, то это означает, что она должна быть свободна от чувства вины и независима.

Сэлливен рассматривает бред как болезненное "восстановление единства личности", в результате чего "отчужденные психические переживания", неприемлемые для личности больного, проецируются вовне и воспринимаются им как внешняя враждебная сила. Этот механизм особенно наглядно выявляется в психозах старческого возраста.

118 По современным представлениям, утрата целенаправленности мышления при шизофрении обусловлена в основном дефицитом мотивации ("амотивапионный синдром"). Взгляды 3. Фрейда на природу расстройств мышления при эндогенных психозах разделяются в настоящее время немногими исследователями.

119 Галлюцинации и "видения* сегодня рассматриваются как безусловно психопатологические симптомы, их наличие несовместимо с понятием "психического здоровья". 3. Фрейд, очевидно, имеет в виду фрагментарные образы сновидений, о которых психически здоровый человек отчитывается как о "галлюцинациях". Наличие галлюцинаций в современном понимании этого термина обычно несовместимо и с диагнозом невроза. Однако 3. Фрейд относил к "психоневрозам" и откровенно психотические состояния (реактивные психозы).

120 З. Фрейд все же не избежал искушения сопоставить "анатомическую" и "психическую" локализацию. В неопубликованной ранней статье "Проект" он, в частности, высказывает мысль о том, что бессознательное локализуется в области спинного мозга. Более современной, хотя и несколько завуалированной попыткой сопоставить "психическую локальность" в понимании Фрейда и анатомические структуры центральной нервной системы является концепция А. Р. Лурия о трех "блоках" головного мозга: "энергетическом", "информационном" и "блоке планирования и прогнозирования". Последний (по А. Р. Лурия) ответственен также за нравственно-этический контроль над поведением. Отказ 3. Фрейда от прямых "анатомических параллелей" послужил неиссякаемым источником для обвинений в "дуализме" или "идеализме".

121 Можно поразиться тому, как близки здесь рассуждения 3. Фрейда к традиционным рефлексологическим концепциям, а также бихевиористскому подходу к анализу психической деятельности, хотя бихевиористы явно не захотели бы увидеть Фрейда в числе своих предшественников.

122 Здесь, как и во многих других случаях, 3. Фрейд использует диагностические критерии и принципы классификации болезней, которые не соответствуют современным представлениям. Страшные "зеленые лица с красными глазами" явно не являются галлюцинаторными переживаниями, а скорее - навязчивыми образными представлениями. Эпизод с "видением" брата, находящегося в сумасшедшем доме, скорее всего фрагмент сновидения. Галлюцинации, как мы уже отмечали выше, по современным представлениям, не присущи паранойе ("паранойяльному синдрому"), 3. Фрейд описывает переживания больных параноидной шизофренией.

123 Необходимо остановиться на особенностях литературного стиля 3. Фрейда, с которыми читатель сталкивается с самого начала книги и будет наблюдать их до ее конца. Говоря о психических структурах (сознание, бессознательное, либидо) либо феноменах (сновидение, мысли), Фрейд пишет о них так, будто речь идет о людях, имеющих свои намерения, цели и характерные способности поведения. Нехорошие мысли "пользуются случаем, чтобы найти себе выражение", "сновидение выбирает себе… находит пути… деформируется под гнетом, цензуры*. Эти особенности стиля дают критикам Фрейда основание для упрека в антропоморфизме, то есть приписывании психическим феноменам свойств целостной личности, подобно тому как природа очеловечивается в мифах.

Было бы весьма наивно полагать, что 3. Фрейд действительно видел в каждом желании, каждой мысли, каждой психической структуре разумное живое существо. Речь идет о метафоре. Метафорический характер носит и приведенная выше схема "регрессивного течения мысли" от моторных структур - к воспринимающим. В дидактических целях Фрейд упрощает изложение материала, который даже при упрощении не воспринимается легко. Аналогичные проблемы возникают при чтении научных работ, посвященных, к примеру, биохимии либо нейрофизиологии. Фраза "нейромедиаторы, образующиеся в синаптической щели" при буквальном прочтении тоже может быть понята в том смысле, что нейромедиаторы образуются по собственной воле. Было бы желание обвинить автора в уклонении от "единственно верного Учения".

124 Троекратное сопоставление (лат.), употребляется в смысле "тщательная проверка".

125 Термин "перенесение" (трансфер) получил широкое распространение в психоанализе, однако не в том смысле, в каком его употребляет 3. Фрейд в "Толковании сновидений". Обычно речь идет о "перенесении" на психоаналитика тех чувств пациента, которые он испытывает к другим лицам, чаще всего - к родителям. Привязанности и конфликты периода детства как бы воспроизводятся в процессе психоаналитической терапии.

126 Более распространенный и более адекватный перевод этого термина - "вытесненное" либо - "подавленное".

127 Наиболее полное развитие эти мысли 3. Фрейда получают в работе "По ту сторону принципа удовольствия".

128 Эта же мысль выражена в афоризме "Наши мысли - слуги наших страстей", а также в строках И. Крылова: "Тогда лишь стали люди жить, как начал ум страстям служить".

129 Термин "спекуляция" обозначает умозрительное, не подкрепленное опытом, рассуждение и не имеет у Фрейда того предосудительного значения, как в современном языке.

130 Имеется в виду Марк Лициний Красе, прозванный "богатым" (115 - 53 гг. до н. э.), составивший себе огромное состояние в период сулланских проскрипций. Убит в сражении с парфянами при Каррах. Биография Красса изложена Плутархом. Сегодня Красе известен в основном как победитель войск Спартака (71 г. до н.э.).

131 Психическая энергия - одно из ключевых понятий психоаналитической теории. В период написания "Толкования сновидений" это понятие лишь обретало свое содержание. Необходимо иметь в виду то, что 3. Фрейд вводил понятие "психической энергии" как гипотетическое, но способное объяснить наблюдаемые психические процессы и поведение. В известной мере аналогом этому понятию могут быть "демоны Максвэлла". Ничего общего с так называемой биоэнергетикой понятие психической энергии не имеет.

133Для этого (лат.).

133 Имеется в виду бог Гор (Хор), который также изображался в виде сокола или крылатого Солнца. На погребальных барельефах часто изображается рядом с богом Анубисом (человек с головой собаки), ведущим душу умершего.

134 Проведенные позднейшие исследования подтвердили, что маленькие дети, случайно ставшие свидетелями половых сношений, воспринимают действия партнеров как агрессивные, сравнивая происходящее с "борьбой", "дракой". Образные сравнения полового акта с "борьбой", "схваткой" достаточно распространены в античной литературе. См., например. "Золотой осел" Апулея.

135 3. Фрейд приводит комментарий Дебаке к клиническому описанию, явно иронизируя. Действительно, для специалиста как во времена Фрейда, так и в настоящее время очевидна нелепость попытки объяснить ночной страх у мальчика недостатком кровоснабжения головного мозга. Термины "апиретический" (бестемпературный) и "навязчивый" бред давно вышли из употребления. Само по себе сочетание прилагательного "навязчивый" с термином "бред" в известной мере парадоксально, ибо навязчивые мысли воспринимаются как "чуждые" и их неправильность осознается пациентом, а бредовые идеи пациент воспринимает как "свои" и совершенно некритичен к ним. Недоступность бредовых переживаний для логической коррекции является одним из кардинальных признаков бреда. Однако и теперь жива тенденция приписывать невротические, функциональные расстройства воздействию каких-либо "органических" факторов.



Страница сформирована за 1.75 сек
SQL запросов: 190