АСПСП

Цитата момента



В Синтоне людям делают хорошо, и поэтому они впадают в детство.
Понял. Исправим.

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Помните старый трюк? Клоун выходит на сцену, и первое, что он произносит, это слова: «Ну, и как я вам нравлюсь?» Зрители дружно хвалят его и смеются. Почему? Потому что каждый из нас обращается с этим немым вопросом к окружающим.

Лейл Лаундес. «Как говорить с кем угодно и о чем угодно. Навыки успешного общения и технологии эффективных коммуникаций»


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/d3354/
Мещера

2. Внутреннее (субъективное) чувственное раздражение.

Вопреки всем возражениям нужно признать, что объективные чувственные раздражения во время сна играют видную роль в качестве возбудителей сновидений, и если раздражения эти по природе своей и редкости кажутся, может быть, не существенными для толкования сновидений, то, с другой стороны, приходится отыскивать еще и другие источники сновидений, действующие, однако, аналогично им. Я не знаю, у кого впервые возникла мысль поставить наряду с внешними чувственными раздражениями внутреннее (субъективное) возбуждение органов чувств; несомненно, однако, что ему отводится более или менее видное место во всех новейших исследованиях этиологии сновидений. "Немаловажную роль играют, как я думаю, - говорит Вундт (с. 363), - в сновидениях субъективные зрительные и слуховые ощущения, знакомые нам в бодрственном состоянии в форме смутного ощущения света при закрытых глазах, шума и звона в ушах и так далее, особенно же субъективные раздражения сетчатой оболочки. Этим и объясняется изумительная склонность сновидения вызывать перед взглядом спящего множество аналогичных или вполне совпадающих между собою объектов. Мы видим перед собою бесчисленных птиц, бабочек, рыб, пестрые камни, цветы и т.п. Световая пыль темного круга зрения принимает фантастические формы, а многочисленные световые точки, из которых состоит она, воплощаются сновидением в столь же многочисленные предметы, которые вследствие подвижности светового хаоса кажутся движущимися вещами. Здесь коренится также сильная склонность сновидения к самым разнообразным фигурам животных, богатство форм которых легко приноравливается к особой форме субъективных световых картин".

Субъективные чувственные раздражения в качестве источников сновидений имеют, по-видимому, те преимущества, что они в противоположность объективным не зависят от внешних случайностей. Они пригодны, так сказать, для толкования всякий раз, когда в них чувствуется необходимость. Но они уступают объективным чувственным раздражениям в том отношении, что почти или совсем недоступны наблюдению и опыту в их значении возбудителей сновидений. Главным аргументом в пользу сновызывающей силы субъективных чувственных раздражении служат так называемые гипнагогическне галлюцинации, называемые Иоганном Мюллером "фантастическими зрительными явлениями"13. Это зачастую чрезвычайно яркие изменчивые образы, представляющиеся в период засыпания перед взглядом многих людей и на некоторое время продолжающиеся и после пробуждения. Мори, в высокой степени подверженный им, обратил на них особое внимание и установил их связь, вернее их тождество, со сновидениями (как, впрочем, и раньше Иоганн Мюллер). Для возникновения их, говорит Мори, необходимы известная душевная пассивность, ослабление внимания (с. 59 и сл.). Достаточно, однако, повергнуться на мгновение в такую летаргию, чтобы при известном предрасположении испытать гипнагогическую галлюцинацию, после которой, может быть, снова просыпаешься до тех пор, пока такая повторяющаяся несколько раз игра не заканчивается с наступлением сна. Если затем спустя короткое время субъект пробуждается, то, по словам Мори, удается проследить в сновидении те же образы, которые витали перед ним при засыпании в форме гипнагогических галлюцинаций (с. 134). Так, Мори видел однажды целый ряд причудливых фигур, с искаженными лицами и странными прическами, которые, как казалось ему по пробуждении, он видел во сне. В другой раз, когда он был голоден благодаря предписанной ему строгой диете, он гипнагогически видел блюдо и руку, вооруженную вилкой и бравшую себе что-то с блюда. В сновидении же он сидел за богато убранным столом и слышал шум, производимый вилками и ножами. В другой раз, заснув с утомленными больными глазами, он испытал гипнагогическую галлюцинацию и увидел микроскопически крохотные знаки, которые старался с огромными усилиями разобрать; проснувшись через час, он вспомнил сновидение, в котором видел раскрытую книгу, напечатанную чрезвычайно мелким шрифтом; книгу эту он читал с большим трудом.

Аналогично этим образам могут гипнагогически появляться и слуховые галлюцинации различных слов, имен и так далее и повторяться затем в сновидении, точно увертюра, возвещающая лейтмотив начинающейся оперы.

По тому же пути, что Иоганн Мюллер и Мори, идет и новый исследователь гипнагогических галлюцинаций Г. Трембелль Лэдд. Путем упражнений ему удалось спустя две-три минуты после постепенного засыпания сразу пробуждаться от сна, не открывая глаз; благодаря этому он имел возможность сравнивать исчезающие восприятия сетчатой оболочки с остающимися в памяти сновидениями. Он утверждает, что можно установить каждый раз чрезвычайно тесную связь между тем и другим таким образом, что светящиеся точки и линии, предстающие перед сетчатой оболочкой, представляют своего рода контуры, схему для психически воспринимаемых сновидений. Одно сновидение, например, в котором он ясно видел перед собою печатные строки, читал их, изучал, соответствовало расположению световых точек перед сетчатой оболочкой в виде параллельных линий. Лэдд полагает, не умаляя, впрочем, значения центрального пункта явления, что едва ли существует зрительное восприятие, которое бы не зависело от внутренних возбуждений сетчатой оболочки. Особенно относится это к сновидениям, испытываемым вскоре после засыпания в темной комнате, между тем как для сновидений ближе к утру и к пробуждению источником раздражения служит объективный свет, проникающий в глаза. Изменчивый характер внутреннего зрительного возбуждения в точности соответствует веренице образов, проходящих перед нами к сновидениям, испытываемым вскоре после засыпания в темной комнате. Придется признать за субъективными источниками раздражения весьма крупную роль, так как зрительные восприятия образуют, как известно, главную составную часть наших сновидений. Участие других органов чувств, не исключая слуха, гораздо менее значительно и непостоянно.

3. Внутреннее (органическое) физическое раздражение.

Если мы хотим искать источников сновидений не вне, а внутри организма, то мы должны вспомнить о том, что почти все наши внутренние органы, в здоровом состоянии почти не дающие о себе знать, в состоянии раздражения и во время болезни становятся источниками в большинстве случаев крайне неприятных ощущений, которые должны быть поставлены наравне с возбудителями болевых ощущений, получаемых извне. Довольно старые, всем известные истины заставляют Штрюмпеля говорить (с. 107): "Душа во сне обладает значительно более глубокими и пространными ощущениями своего физического бытия, нежели в бодрственном состоянии; она принуждена испытывать известные раздражения, проистекающие из различных частей и изменений ее тела, о которых она в бодрственном состоянии ничего не знает". Уже Аристотель считает вполне вероятным, что в сновидении человек предупреждается о начинающейся болезни, которой совершенно не замечает в бодрственном состоянии (благодаря усилению впечатлений со стороны сновидений, см. с. 2), и представители медицины, далекие, конечно, от веры в пророческие способности сновидения, всегда считали возможным, что сновидение может помочь распознать болезненное состояние (с. 31, ср. М. Симон, и мн. др. более древних авторов). Кроме этого диагностического применения сновидений (например, у Гиппократа), нужно помнить об их терапевтическом значении в древности. У греков существовал оракул сновидений, к которому обычно обращались жаждавшие выздоровления больные. Больной отправлялся в храм Аполлона или Эскулапа, там его подвергали различным церемониям, купали, натирали, окуривали, и, приведя его таким образом в состояние экзальтации, клали в храме на шкуру принесенного в жертву барана. Он засыпал и видел во сне целебные средства, которые показывались ему в естественном виде или символах и картинах, которые истолковывались затем жрецами. Дальнейшее о лечебных сновидениях у греков см. у Леманна I, 74, Буше-Леклерка, Германна, Cottesd. Alteret. d. Gr. § 41, Privataltert., § 38, 16, Бёттингера в Sprengels Beitr. Z. Gesch. d. Med. II, c. 163 и сл., В. Ллойда, "Magnetism and Mesmerism in antiquity", London, 1877, Деллингера- "Heidentum und Judentum", c. 130.

У нас нет недостатка я в новейших вполне достоверных примерах такой диагностической деятельности сновидений. Так, например, Тиссье сообщает со слов Артига (Essai sur la valeur semeiologique des reves) об одной 48-летней женщине, которую в течение нескольких лет, несмотря на вполне здоровое состояние, преследовали кошмары и у которой затем врачебное исследование констатировало начинающуюся болезнь сердца, послужившую причиной ее преждевременной смерти.

Развившиеся расстройства внутренних органов у целого ряда лиц служат возбудителями сновидений. Многие указывают на частые кошмары у страдающих сердечными или легочными болезнями, это подчеркивается столь многочисленными авторами, что я могу ограничиться прямым перечислением их (Радешток, Спитта, Мори, М. Симон, Тиссье). Тиссье полагает, что существует несомненная связь между заболеванием того или иного органа и содержанием сновидений. Сновидения сердечных больных обычно весьма непродолжительны и заканчиваются кошмарными пробуждениями; почти всегда в них видную роль играет смерть при самых мучительных обстоятельствах. Легочным больным снится удушение, давка, бегство, и они в огромном большинстве случаев испытывают известный кошмар, который Бернер экспериментально вызывал у себя, засыпая с лицом, зарытым в подушки, закрывая нос и рот и т.п. При расстройствах пищеварения спящему снится еда, рвота и так далее Влияние сексуального возбуждения на содержание сновидений в достаточной степени известно каждому. Для теории, связывающей происхождение сновидений с раздражением органов, эти факты служат весьма серьезным аргументом.

Знакомый с литературой по вопросу о сновидениях несомненно обратит внимание на то, что некоторые авторы (Мори, Вейгандт) в результате влияния своих собственных болезненных состояний на содержание сновидений были приведены к изучению проблемы сновидения.

Число источников сновидения не настолько, однако, увеличивается этими бесспорно установленными фактами, как могло бы показаться, на первый взгляд. Ведь сновидение - феномен, наблюдающийся и у здоровых людей почти у всех, а у многих даже ежедневно, и органическое заболевание не является вовсе одним из необходимых условий его. Для нас же в данную минуту важно не то, откуда проистекают особые сновидения, а то, что служит источником раздражения для обычных повседневных сновидений нормальных людей.

Между тем нам достаточно сделать лишь один шаг, чтобы натолкнуться на источник сновидений, который значительно обильнее всех предыдущих и поистине неистощим. Предположим, что внутренние органы, пораженные болезнью, становятся источником сновидений. Признаем, что во сне душа отрешается от внешнего мира и более чувствительна к состоянию внутренних органов. Отсюда ясно, что болезненные изменения внутренних органов вовсе не являются обязательными для того, чтобы раздражение, исходящее от них, стало источником сновидения. Те ощущения, которые в бодрственном состояния мы испытываем в крайне туманной форме, усиливаются во время ночного сна и, сочетаясь с иными факторами, становятся мощным и вместе с тем самым заурядным источником сновидений. Остается только исследовать, каким образом раздражения органов переходят в сновидения.

Мы подошли здесь к той теории возникновения сновидений, которая пользуется наибольшей популярностью среди медицинских писателей. Мрак, которым окутана сущность нашего "я", "moi splanchnique", как называет его Тиссье, и загадочность возникновения сновидения настолько соответствуют друг другу, что могут быть приведены между собою в связь. Ход мыслей, превращающий вегетативно-органические ощущения в возбудителей сновидения, имеет для врача еще и другое значение: он дает возможность соединить сновидения и душевное расстройство, довольно сходные между собой явления, и в этиологическом отношении, так как нарушения общего чувства и раздражения, исходящие от внутренних органов, обладают чрезвычайно важным значением для возникновения психоза. Не удивительно по этому, если теория физических раздражении сводится не к одному возбудителю.

Целый ряд авторов придерживался воззрений, высказанных философом Шопенгауэром в 1851 г.14. Вселенная возникает для нас благодаря тому, что наш интеллект выливает впечатления, получаемые извне, в формы времени, пространства и причинности. Раздражения организма изнутри, из симпатической нервной системы оказывают днем в лучшем случае бессознательное влияние на наше душевное состояние. Ночью же, когда прекращается чрезмерное воздействие дневных впечатлений, впечатления, исходящие изнутри, привлекают к себе внимание, подобно тому, как ночью мы слышим журчание ручейка, которое заглушалось дневным шумом. Как же может интеллект реагировать на эти раздражения, кроме как исполняя присущие ему функции? Он облекает их во временные и пространственные формы, неразрывно связанные с причинностью; так образуется сновидение. Более тесную взаимозависимость физических раздражении и сновидений пытались обосновать Шернер и Фолькельт, но их воззрений мы коснемся в главе о теориях сновидений.

В одной чрезвычайно последовательной работе психиатр Краусс обосновал возникновение сновидений наряду с психозом и бредовыми идеями одним и тем же элементом - ощущениями со стороны внутренних органов. Нельзя представить себе ни одной части организма, которая не могла бы стать исходным пунктом сновидения и бредового представления. Ощущение, обусловленное раздражением органов, разделяется на две части:

1. на общие чувства, 2. на специфические ощущения, присущие главным системам вегетативного организма, в которых мы можем различить пять групп: а) мышечные ощущения, б) легочные, в) желудочные, г) сексуальные и д) периферические (с. 33 второй части).

Процесс образования сновидений путем физических раздражении Краусс изображает следующим образом:

ощущение, согласно какому-либо закону ассоциации, вызывает родственное ему представление и вместе с тем соединяется в одно органическое целое, на которое, однако, сознание реагирует иначе, нежели в нормальном состоянии. Оно обращает внимание не на само ощущение, а только на сопутствующие представления, что служит одновременно и причиной того, почему такое положение вещей до сих пор не было подмечено (с. 11 и сл.). Краусс называет этот процесс особым термином - "транссубстанцией" ощущений в сновидениях (с. 24).

Влияние органических физических раздражении на образование сновидений признается в настоящее время почти всеми. Вопрос же о закономерности этой взаимозависимости находит себе чрезвычайно разные ответы, иногда довольно противоречивые. На основании теории физических раздражении при толковании сновидений вырастает особая задача: сводить содержание сновидений к вызывающим его органическим раздражениям. Если не признать выставленных Шерпером правил, то приходится зачастую сталкиваться с тем неприятным фактом, что органические раздражения проявляются исключительно через посредство содержания сновидений.

Довольно единодушно производится толкование различных форм сновидений, именуемых "типическими", так как они у большого числа лиц обладают почти совершенно аналогичным содержанием. Это - известные сновидения о падении с высоты, о выпадении зубов, о летании и о смущении, которое испытывает сновидящий, видя себя голым или полуголым. Последнее сновидение проистекает по большей части от того, что спящий сбрасывает с себя одеяло и лежит обнаженным. Сновидение о выпадении зубов сводится обычно к раздражению полости рта, под которым не разумеется, однако, обязательно зубная боль. Сновидение о летании по Штрюмпелю, который следует в этом Шернеру, адекватной картиной, которою пользуется душа для того, чтобы истолковать раздражение, исходящее от расширяющихся и спадающихся легких, если одновременно с этим кожное чувство с грудной клетки понижено настолько, что оно не воспринимается сознанием. Это последнее обстоятельство способствует ощущению, связанному с формой представления о колебании. Падение с высоты объясняется тем, что при наступившем ослаблении чувства осязания падает рука, либо неожиданно выпрямляется согнутое колено; благодаря этому осязание вновь пробуждается, но переход к сознанию психически воплощается в сновидении о падении (Штрюмпелъ, с. 118). Слабость этих популярных толкований объясняется тем, что они без всякой причины отбрасывают или же, наоборот, включают ту или иную группу органических ощущений до тех пор, пока не достигнут благоприятной для толкования констелляции. Ниже я буду иметь случай вернуться к типическим сновидениям и их возникновению.

М. Симон пытался вывести из сравнения целого ряда аналогичных сновидений некоторые законы о влиянии органических раздражении на сновидения. Он говорит (с. 34): "Когда во сне какой-либо орган, в нормальном состоянии участвующий в проявлении эффекта, почему-либо находится в состоянии возбуждения, в которое повергается обычно при этом эффекте, то возникающее при этом сновидение будет содержать представление, сопряженное с этим эффектом".

Другое правило гласит (с. 35): "Если какой-либо орган находится во сне в состоянии активной деятельности, возбуждения или расстройства, то сновидение будет содержать представление, сопряженное с проявлением органической функции, присущей данному органу".

Мурли Воль (1896) пытался экспериментально обосновать выставляемое теорией физического раздражения влияние на образование сновидений для одной области. Он изменял положение конечностей спящего человека и сравнивал испытываемое сновидение с этим изменением. Он пришел при этом к следующим выводам:

1. Положение членов тела в сновидении соответствует приблизительно его положению в действительности, то есть субъекту снится статическое состояние членов, соответственное реальному.

2. Если субъект видит во сне движение какого-либо члена своего тела, то движение это почти всегда таково, что одно из положений соответствует действительному.

3. Положение членов собственного тела в сновидении может быть приписываемо и другому лицу.

4. Может снится, что данное движение встречает препятствие.

5. Член тела в данном положении может в сновидении принять форму животного или чудовища, причем между тем и другими существует известная аналогия.

6. Положение членов тела может возбудить в сновидении образы, имеющие какое-либо к нему отношение. Так, например, при движении пальцев могут сниться цифры.

Я лично заключил бы из этих выводов, что и теория физических раздражении не может исключить мнимой свободы в обусловливании вызываемых сновидений. (Более подробно об опубликованных после того двух томах протоколов сновидений этого исследователя см. ниже).

4. Психические источники раздражении.

Когда мы касались отношения сновидения к бодрственной жизни и происхождения материала сновидений, то мы знали, что как прежние, так и новейшие исследователи сновидений полагали, что людям снится то, что они днем делали и что их интересует в бодрственном состоянии. Этот перенесенный из бодрственного состояния в сон интерес не только представляет собою психическую связь, соединяющую сновидение и жизнь, но приводит нас к довольно важному источнику сновидений, который наряду с раздражением, действующим во сне, способен в конце концов объяснить происхождение всех сновидений. Мы слышали, однако, и возражения против этого утверждения, а именно: что сновидение отрешает субъекта от дневных интересов и что нам по большей части лишь тогда снится то, что больше всего интересовало нас днем, когда это для бодрственной жизни утратило особую ценность. Так, при анализе сновидений мы на каждом шагу испытываем впечатление, будто выводить общие правила почти невозможно, не сопровождая их всевозможными "часто", "обычно", "в большинстве случаев" и так далее и не предупреждая о различного рода исключениях.

Если бы дневные интересы наряду с внутренними и внешними раздражениями были достаточны для этиологии сновидений, то мы бы могли дать отчет в происхождении всех элементов сновидения; загадка источников сновидения была бы разрешена и оставалось бы только разграничить роль психического и соматического раздражения в отдельных сновидениях. В действительности же такое полное толкование сновидения никогда не удается, и у каждого, кто производит такого рода попытку, в большинстве случаев остается чрезвычайно много составных элементов, в происхождении которых он не может дать себе отчета. Дневной интерес в качестве психического источника сновидений не играет, по-видимому, такой важной роли, как следовало бы ожидать после категорических утверждений, будто в сновидении каждый человек продолжает свою деятельность.

Другие психические источники сновидений нам неизвестны. Все теории сновидений, защищаемые в литературе, за исключением разве только теории Шернера, которой мы коснемся впоследствии, обнаруживают большие проблемы там, где речь идет об объяснении наиболее характерного для сновидения материала представлений. В этом отношении большинство авторов склонно чрезвычайно умалять роль психики в образовании сновидений, которая, кстати сказать, представляет и наибольшие трудности. Они, правда, различают сновидения, проистекающие из нервного раздражения, и сновидения, проистекающие из ассоциации, из которых последние имеют свой источник исключительно в репродукции (Вундт, с. 365), но они не в силах отделаться от сомнений в том, могут ли они образовываться без возбудительных физических раздражении (Фолькельт, с. 127). Характеристика чисто ассоциативного сновидения также недостаточна: "В собственно ассоциативных сновидениях больше не может быть речи о таком твердом ядре. Здесь слабая группировка проникает и в центр сновидений. Представления, и так уже независимо от разума и рассудка, не обусловливаются здесь закономерными физическими и душевными раздражениями и предоставляются вполне своему собственному хаотическому смещению" (Фолькельт, с. 118). К умалению роли психики в образовании сновидений прибегает и Бундт, утверждая, что "фантазмы сновидений неправильно считаются чистыми галлюцинациями. По всей вероятности, большинство представлений в сновидениях являются в действительности иллюзиями: они исходят от слабых чувственных впечатлений, никогда не угасающих во сне" (с. 369 и сл.). Вейгандт, придерживаясь того же взгляда, только обобщает его. Он утверждает относительно всех сновидений, что важнейшей причиной их служит чувственное раздражение и лишь потом сюда приходят репродукционные ассоциации (с. 17). Еще дальше в отодвигании на задний план психических источников раздражения идет Тиссье (с. 183): "Снов, которые имеют чисто психическое происхождение, - не существует", и в другом месте (с. б): "Мысли ваших снов имеют внешнее происхождение".

Те авторы, которые, подобно философу Вундту, занимают среднюю позицию, спешат заявить, что в большинстве сновидений действуют соматические раздражения и неизвестные или же известные в качестве дневных интересов психические возбудители.

Мы узнаем впоследствии, что загадка образования сновидений может быть разрешена открытием неожиданного психического источника раздражения. Пока же не будем удивляться преувеличению роли раздражении, не относящихся к душевной жизни, в образовании сновидений. Это происходит не только потому, что они легко наблюдаемы и даже подтверждаемы экспериментально: соматическое понимание образования сновидений соответствует вполне господствующим в настоящее время воззрениям в психиатрии. Господство мозга над организмом хотя и подчеркивается, но зато все, что доказывает независимость душевной жизни от очевидных органических изменений или постоянства ее проявлений, так пугает в данное время психиатров, точно признание этого должно вернуть нас к эпохе натурфилософии и метафизической сущности души. Недоверие психиатров словно поставило психику под неусыпную опеку и требует, чтобы ничто не говорило о ее самостоятельности. Это, однако, свидетельствует только о незначительном доверии к прочности причиной связи, соединяющей физическое с психическим. Даже там, где психическое при исследовании оказывается первичной причиной явления, даже там более глубокое изучение откроет дальнейший путь вплоть до органически обоснованной душевной жизни. Там же, где психическое для нашего познания должно представлять собою конечный пункт, там поэтому все-таки еще нельзя отрицать неопровержимых истин.

г) Почему человек забывает сновидение по пробуждении? То, что сновидение к утру исчезает, всем известно. Правда, оно может оставаться в памяти. Ибо мы знаем сновидение, только вспоминая о нем по пробуждении; нам часто кажется, что мы помним его не целиком; ночью мы знали его подробнее; мы наблюдаем, как чрезвычайно живое воспоминание о сновидении утром, в течение дня мало-помалу исчезает; мы знаем часто, что нам что-то снилось, но не знаем, что именно, и мы так привыкли к тому, что сновидение забывается, что отнюдь не называем абсурдной возможность того, что человеку могло ночью что-нибудь сниться, а утром он не знает ничего о его содержании, ни вообще о том, что он испытал. С другой стороны, бывает нередко, что сновидения остаются в памяти чрезвычайно долгое время. У своих пациентов я нередко анализировал сновидения, испытанные ими двадцать пять и больше лет назад. И сам помню сейчас одно сновидение, которое видел по меньшей мере тридцать семь лет назад и которое до сих пор не утратило в моей памяти своей свежести. Все это чрезвычайно удивительно и на первых порах довольно-таки непонятно".

О забывании сновидений подробнее говорит Штрюмпель. Это забывание представляет собою, по-видимому, чрезвычайно сложное явление, так как Штрюмпель объясняет его не одной, а целым рядом причин.

Прежде всего забывание сновидений объясняется всеми теми причинами, которые вызывают забывание в действительной жизни. В бодрственном состоянии мы обыкновенно забываем целый ряд ощущений и восприятии, потому ли что они чересчур слабы, потому ли что они имеют слишком малое отношение к связанным с ними душевным движениям. То же самое относится и к большинству сновидений; они забываются, потому что они чересчур слабы. Впрочем, момент интенсивности сам по себе еще не играет решительной роли для запоминания сновидений. Штрюмпель в согласии с другими авторами (Калькинс) признает, что быстро забываются нередко сновидения, о которых в первый момент помнишь, что они были чрезвычайно живы и рельефны, между тем как среди сохранившихся в памяти можно найти очень много призрачных, слабых и совершенно неотчетливых образов. Далее в бодрственном состоянии обычно легко забывается то, что произошло всего один раз, и, наоборот, запоминается то, что доступно восприятию неоднократно. Большинство сновидений представляет собой однократные переживания (Периодически повторяющиеся сновидения наблюдались, правда, нередко: см. у Шабанэ); эта особенность способствует забыванию всех сновидений. Гораздо существеннее, однако, третья причина забывания. Для того чтобы ощущения, представления, мысли и т.п. достигли известной силы, доступной для запоминания, необходимо, чтобы они не появлялись в отдельности, а имели бы между собою какую-либо связь и зависимость. Если двустишие разбить на слова и представить их в другом порядке, то запомнить двустишие будет гораздо труднее. "Стройная, логически связанная фраза значительно легче и дольше удерживается в памяти. Абсурдное же вообще запоминается столь же трудно и столь редко, как и беспорядочное и бессвязное". Сновидения же в большинстве случаев лишены осмысленности и связности. Композиции сновидения сами по себе лишены возможности сохранять воспоминание о самих себе и забываются, так как в большинстве случаев они распадаются уже в ближайшее мгновение.

С этим, однако, не вполне согласно то, что говорит Радешток (с. 168). Он утверждает, что мы запоминаем лучше всего самые странные сновидения.

Еще более действительными для забывания сновидений представляются Штрюмпелю другие моменты, проистекающие из соотношения сновидения и бодрственной жизни. Забывание сновидения бодрственным сознанием представляет собою, по-видимому, лишь дополнение к тому вышеупомянутому факту, что сновидение (почти) никогда не заимствует связанные воспоминания из бодрственной жизни, а берет из нее детали, вырываемые из ее обычных психических соединений, в которых они вспоминаются в бодрственном состоянии. Композиция сновидений не имеет, таким образом, места в сфере психических рядов, которыми заполнена душа. Им не достает вспомогательных средств запоминания. "Таким образом, сновидения как бы поднимаются над уровнем нашей душевной жизни, парят в психическом пространстве, точно на небе, которое малейший порыв ветра может быстро согнать" (с. 87). В том же направлении действует и то обстоятельство, что по пробуждении внешний мир тотчас же овладевает вниманием и лишь немногие сновидения выдерживают сопротивление его силы. Сновидения исчезают под впечатлением наступающего дня, точно сверкание звезд перед сиянием солнца.

Забыванию сновидений способствует, кроме того, тот факт, что большинство людей вообще мало интересуется тем, что им снится. Тому же, кто в качестве наблюдателя интересуется сновидениями, и снится больше, вернее говоря, он чаще и легче запоминает сновидения.

Две другие причины забывания сновидений, добавляемые Бенина к указываемым Штрюмпелем, содержатся в сущности уже в вышеупомянутом: 1. изменение чувства связи между сном и бодрствованием неблагоприятно для взаимной репродукции и 2. иное расположение представлений в сновидении делает последнее, так сказать, непереводимым для бодрствующего человека.

При наличности стольких причин забывания нас не может не удивлять, как замечает и сам Штрюмпель, что все же целый ряд сновидений удерживается в памяти. Непрестанные попытки авторов подвести запоминание сновидений под какое-либо правило равносильно признанию того, что и здесь остается кое-что загадочное и неразрешимое. Вполне справедливо некоторые особенности запоминания сновидений были недавно подмечены: например, сновидение, которое субъект утром считает забытым, может всплыть в памяти в течение дня благодаря какому-либо восприятию, случайно соприкасавшемуся с все же забытым содержанием сновидения (Радешток, Тиссье). Запоминание сновидений все же подлежит ограничению, значительно понижающему ценность его для критического взгляда. Мы имеем основание сомневаться, не искажает ли наша память, опускающая столь многое в сновидении, и то, что она из него удерживает.

Эти сомнения в правдивости воспроизведения сновидения высказывает и Штрюмпель: "Чрезвычайно часто и бодрствующее сознание наяву включает многое в воспоминание о сновидении: субъект воображает, что ему снилось то или иное, вовсе не имевшее места в сновидении".

Особенно критически высказывается Иессен (с. 547):

"При исследовании и толковании связанных и последовательных сновидений необходимо, кроме того, учитывать тот до сих пор мало оцененный факт, что относительно истины дело обстоит довольно печально: вызывая в памяти виденное сновидение, мы, сами того не замечая и не желая, заполняем и дополняем пробелы этих сновидений. Редко или почти никогда связные сновидения не бывают настолько связные, как представляются нам в воспоминании. Даже самый правдивый человек не в состоянии передать испытанного им сновидения без каких-либо добавлений и прикрас: стремление человеческого разума видеть во всем последовательность и связность настолько велика, что он при припоминании какого-либо бессвязного сновидения непроизвольно восполняет недостатки той связности".

Точным переводом этих слов Иессена звучит следующее безусловно самостоятельное воззрение В. Эггеpa (1895): "…наблюдение за сновидениями весьма затруднительно. Единственный выход - записывать содержание сновидения тотчас после пробуждения. Иначе приходит забвение - либо полное, либо - частичное. Но частичное забвение коварно: то, что не забыто, дополняется воображением, при этом "привнесенное" не сочетается с сохранившимися фрагментами. Рассказчик, сам того не подозревая, становится артистом. Рассказчик искренне верит в достоверность своего, многократно повторяемого повествования и преподносит его как истинное, полученное с помощью выверенного метода".

Такого мнения придерживается и Спитта (с. 338), который полагает, по-видимому, что мы вообще лишь при попытке воспроизвести сновидение вносим порядок и связь в слабо ассоциированные между собой элементы сновидения, "приводим элементы, существующие наряду друг с другом, в отношение подчинения и взаимного исключения, следовательно, производим процесс логического соединения, недостающего сновидению".

Так как мы не обладаем никаким другим контролем над правильностью наших воспоминаний, кроме объективного, а так как в сновидении, которое является нашим собственным переживанием и для которого мы знаем лишь один источник познаний - воспоминания, этот контроль отсутствует, то какая же ценность может придаваться нашим воспоминаниям о сновидении?

д) Психологические особенности сновидения. При научном исследовании сновидений мы исходим из предположения, что сновидение является результатом нашей душевной деятельности. Тем не менее готовое сновидение является нам чем-то чуждым, в создании чего мы, на наш взгляд, настолько мало повинны, что выражаем это даже в своем языке: "мне снилось". Откуда же проистекает эта "чуждость" сновидения? После нашего рассмотрения источников сновидений, казалось бы, что чуждость эта обусловливается не материалом и не содержанием сновидения; последнее обще по большей части у сновидения и бодрственной жизни. Можно задаться вопросом, не вызывается ли это впечатление своеобразием психологических процессов в сновидении, и попытаться произвести психологическую характеристику сновидения.

Никто так категорически не утверждал различия сновидения и бодрственной жизни и не выводил отсюда таких решительных заключений, как Г. Г. Фехнер (15) в некоторых частях своей "Психофизики" (с. 520, т. 11). Он полагает, что "ни простые понижения сознательной душевной жизни", ни отклонения внимания от влияния внешнего мира недостаточны для полного объяснения своеобразного отличия сновидения от бодрственной жизни. Он полагает, наоборот, что арена действия у сновидения совершенно иная, чем у бодрственной жизни. "Если бы арена действий психофизической деятельности во время сна и бодрствования была одна и та же, то сновидение, на мой взгляд, могло бы быть простым продолжением бодрственной жизни, разве только менее интенсивным, и должно было бы разделять с нею и содержание и форму. На самом же деле это обстоит совершенно иначе".

Что представлял себе Фехнер под таким перемещением душевной деятельности, так и осталось невыясненным. Мысли его, насколько мне известно, никто не продолжал. Анатомическое толкование в смысле мозговой локализации или даже в смысле гистологического расслоения мозговой коры приходится оставить. Быть может, однако, его мысль окажется когда-либо плодотворной, если отнести ее на душевный аппарат, слагающийся из различных последовательных инстанций.

Некоторые авторы удовлетворились тем, что указали на одну из конкретных психологических особенностей сновидения и сделали ее исходным пунктом широких попыток объяснения и толкования.

С полным правом они утверждали, что одна из главнейших особенностей сновидения проявляется уже в период засыпания и может быть охарактеризована как явление, переводящее в состояние сна. Наиболее характерным для бодрственного состояния, по мнению Шлейермахера (с. 351), является то, что мышление совершается посредством понятий, а не образов. Сновидение же мыслит преимущественно образами; можно наблюдать, что вместе с приближением ко сну выступают наружу в той же мере, в какой затрудняется сознательная деятельность, нежелательные представления, относящиеся все без исключения к разряду образов. Неспособность к такому вызыванию представлений, которое кажется нам намеренно произвольным, и связанное с этим рассеиванием появление образов - вот две существенные особенности сновидения, которые при психологическом анализе последнего приходится признать наиболее существенными свойствами его. Относительно образов - гипнагогических галлюцинаций - мы уже говорили, что они даже по содержанию своему тождественны со сновидениями. Г. Зилъберер привел прекрасные примеры того, как даже абстрактные мысли в состоянии сна превращаются в наглядно-пластические образы, которые выражают то же самое (Jahrbuch von Bleuler - Freud, Band, I, 1909).

Таким образом, сновидение мыслит преимущественно зрительными образами, однако не исключительно. Оно оперирует и слуховыми восприятиями, а в незначительной мере восприятиями других органов чувств. Многое и в сновидении попросту мыслится или представляется совершенно так же, как в бодрственной жизни. Характерны, однако, для сновидения лишь те элементы его содержания, которые предстают перед нами в виде образов, то есть более сходны с восприятиями, чем с представлениями памяти. Устраняя все известные каждому психиатру разногласия относительно сущности галлюцинаций, мы можем сказать, что сновидение галлюцинирует, замещая мысли словами. В атом отношении не существует никакого различия между зрительными и акустическими представлениями; было замечено, что воспоминание о звуке, воспринятое перед засыпанием, превращается во сне в галлюцинацию той же мелодии, чтобы при пробуждении снова уступить место более слабому и качественно совершенно иному представлению в памяти.



Страница сформирована за 0.62 сек
SQL запросов: 191