АСПСП

Цитата момента



Идеальный мужчина: не пьет, не курит, не играет на скачках, никогда не спорит и не существует.
Исчезни, привидение!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Ребенок становится избалованным не тогда, когда хочет больше, но тогда, когда родители ущемляют собственные интересы ради исполнения его желаний.

Джон Грэй. «Дети с небес»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера

щелкните, и изображение увеличится Леонард БерковицЛеонард Берковиц. Агрессия: причины, последствия и контроль

Лучший в мире учебник по психологии агрессии

 

Санкт-Петербург, Прайм-ЕВРОЗНАК

ОБ АВТОРЕ

Леонард Берковиц, профессор психологии университета Висконсин-Мэдисон, рос и учился в Нью-Йорке. Докторскую степень получил в 1951 году в Мичиганском университете, после службы в воздушных силах Соединенных Штатов Америки. С 1955 года преподает в университете Висконсии-Мэдисон, в то же время принимая участие в деятельности Стэнфордского, Оксфордского, Корнеллского, Кембриджского университетов, Центра продвинутого курса изучения бихевиоральных наук, а также университетов Западной Австралии и Мангейма. Профессор Берковиц был одним из инициаторов экспериментальных исследований проявления альтруизма и содействия, но начиная с 1957 года он практически всецело посвятил себя изучению влияния ситуации на агрессивное поведение, прибегая при этом не только к лабораторным экспериментам, но и к полевым интервью с людьми, совершившими насильственные преступления в США и Англии.

Автор около 170 статей и книг, в которых главным образом говорится об агрессии, Берковиц также был редактором хорошо известной серии книг о социальной психологии Advances in Experimental Social Psychology, начиная с 1964 года и вплоть до своей отставки с этого поста в 1989 году. Он написал большое количество учебников по социальной психологии, являлся членом редакционного совета нескольких журналов, посвященных социальной психологии, возглавлял Издательский совет Американской психологической ассоциации, подразделения Американской психологической ассоциации, занимающиеся проблемами личности и социальной психологии, а также Международное сообщество исследований агрессии. Берковиц удостоен премий Американской психологической ассоциации и Объединения экспериментальной социальной психологии.

В связи с данной работой небезынтересно отметить, что научная карьера Берковица получила первый резкий толчок в 1962 году, после публикации издательством McGraw-Hill его книги Agression: A social Psychological Analysis и символично, что то же самое издательство издает ту же самую работу, когда карьера Берковица близка к завершению.

ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРА

В последние годы именно социальная психология стала наиболее бурно развивающейся областью психологической науки, и сегодня она занимает центральное место среди дисциплин, изучающих мышление, чувства и поведение человека. Мы наблюдаем, как социальная психология объединяется с другими областями психологии, образуя такие направления, как социально-когнитивная психология, психология социального развития, психология социального научения и социально-личностная психология. Этот список можно продолжать и продолжать.

Социальные психологи смело и энергично берутся за решение наиболее сложных задач, встающих перед современным обществом. Никакие заботы и проблемы, ни индивидуальные, ни социальные, не кажутся чуждыми интересам социальных психологов, область их исследований простирается от психофизиологии до психологии войны и мира, от того, как студенты объясняют свои неудачи, до просвещения в области борьбы со СПИДом. Политические и экономические сдвиги, происходящие в Европе и Азии в результате крушения социалистической системы, побуждают социальных психологов исследовать новые проблемы, связанные с развитием демократии и свободы в странах, народы которых долгое время жили под гнетом авторитарного режима. С тех самых пор, когда Дж. Миллер, бывший президент Американской психологической ассоциации, призвал своих соратников «вернуть психологию людям», социальные психологи всегда были и остаются на переднем крае.

В серии «Мак Гроу-Хилл» в социальной психологии издаются труды наиболее выдающихся ученых, исследователей, теоретиков и практиков пашей профессии. Каждый из авторов этой серии следует основополагающему принципу: строгая научность должна сочетаться с тем, чтобы информация могла быть донесена до самой широкой аудитории учителей, исследователей, студентов и всех заинтересованных читателей. Серия охватывает весь спектр социальной психологии — от наиболее широкомасштабных концепций до самых узкоспециальных отраслей нашей науки. Преподаватели психологических дисциплин могут использовать эти книги в качестве дополнения к своим основным курсам или комбинированно использовать их для более глубокого изучения той или иной тематики.

Леонард Берковиц пользуется международной известностью как ведущий исследователь в области психологии агрессии. Для целого поколения психологов его лабораторные исследования стали образцом систематического анализа ситуационных факторов, стимулирующих агрессивное поведение. Монография Берковица «Агрессия: причины, последствия и контроль» может служить примером элегантного синтеза научных данных, полученных в лабораторных, полевых и теоретических исследованиях. Тщательно сформулированные выводы позволяют отделять валидные трактовки агрессии от ложных, хотя и кажущихся верными с точки зрения здравого смысла. Автор критически рассматривает все существующие теории агрессии, выявляя достоинства и ограниченность каждой из них. Но ценность этой книги состоит не только в том, что на сегодняшний день она представляет собой наиболее полный источник классических знаний о человеческой агрессии; на основе авторских интерпретаций самых сложных аспектов множества тех процессов, которые обусловливают агрессию, монография Берковица определяет новые научные подходы в изучении человеческого общества.

Коллеги Леонарда Берковица, социальные психологи, будут приветствовать эту книгу как основополагающий труд по психологии агрессии. Она будет полезна и студентам, которые многому научатся благодаря доступному стилю изложения. Но значение книги этим не исчерпывается: важнейшую информацию сможет получить любой критически мыслящий читатель, и хотелось бы думать, что точные знания психологии агрессии и насилия окажут значительное влияние на лидеров нашего общества. В социальной психологии, пожалуй, нет проблем, более злободневных для общества, чем поиск эффективных средств предотвращения и редуцирования деструктивного влияния того множества форм агрессии, с которыми мы сталкиваемся в нашей повседневной жизни. Поистине замечательный труд Берковица поможет нам сконцентрироваться на тех направлениях, где можно искать новые решения этой старой проблемы.

Филип Г. Зимбардо, редактор-консультант

ПРЕДИСЛОВИЕ

Я писал эту книгу, надеясь внести хотя бы скромный вклад в решение одной из серьезнейших проблем современности — проблемы человеческой агрессии. Насилие подтачивает здание нашего общества. Когда родители избивают своих детей, они ослабляют узы уважения и любви, необходимые как в семье, так и для обеспечения социального порядка в целом. Хулиганские действия и преступления на улицах наших городов подрывают доверие граждан к правительству и простых людей друг к другу, доверие, которое так необходимо для социальной гармонии и эффективного сотрудничества в решении общих проблем. Атакуя окружающих да еще и поощряя друг друга к подобному поведению, люди бесчисленными способами делают наш мир более сложным, опасным и доставляющим всевозможные неприятности. Но я надеюсь и верю, что общество будет в силах уменьшить уровень агрессии, если оно лучше поймет основные причины этого деструктивного поведения, условия, которые повышают шансы на то, что одни люди будут атаковать других людей, и наиболее эффективные способы снижения вероятности агрессивного поведения..

Эта книга создана для того, чтобы способствовать такому пониманию, однако она не охватывает все множество факторов, влияющих на агрессию. Мое внимание прежде всего было обращено на внутренние психологические процессы, способствующие агрессивному поведению или ограничивающие его, и на условия в прошлом и настоящем, которые делают агрессивные действия эмоционально возбужденного человека более или менее вероятными.

В книге ничего не говорится о неврологических биохимических механизмах, включенных в реализацию агрессивных действий, И лишь вкратце обсуждается роль гормонов, при том, что, разумеется, я не отрицаю огромное значение биологических влияний. Кроме того, я не рассматриваю психиатрические трактовки наиболее крайних форм насилия, таких, как серийные убийства, хотя в главе, посвященной личностям, склонным к насилию, затрагиваются вопросы, связанные с повелением диагносцированных психопатов. При этом анализируется влияние ряда таких факторов, обычно выделяемых социологами, как бедность, культурные нормы и ценности, по опять-таки не столь обстоятельно, как этого хотелось бы некоторым критикам. Главное внимание в книге сосредоточено на социальной психологии агрессии и насилия.

В соответствии со сложившейся в современной социальной психологии традицией, ядром большинства глав являются научные данные, полученные в экспериментальных исследованиях, и я часто подкрепляю свои аргументы ссылками на результаты лабораторных экспериментов. Разумеется, это не означает, что я пренебрегаю результатами полевых исследований и наблюдениями из повседневной жизни или что я считаю экспериментальное исследование всегда более предпочтительным по сравнению с другими методами исследования, применяемыми в социальных пауках. В других работах я уже отмечал, что лабораторные исследования лучше всего использовать для определенных целей, а именно для проверки конкретных каузальных гипотез. Вполне очевидно также, что из этических и практических соображений хорошо контролируемые эксперименты не могут быть проведены при исследованиях многих важных вопросов, например, могут ли экономические трудности способствовать усилению агрессивных тенденций, или повышает ли систематическое жесткое обращение родителей со своим ребенком вероятность того, что из него получится личность, склонная к насильственным действиям. Лишь полевые исследования в естественных условиях могут дать ответы на подобные вопросы, и в книге рассматривается значительное число таких исследований, проведенных «в реальном мире». Тем не менее для проверки многих идей относительно человеческой агрессии могут быть проведены эксперименты. Как я постараюсь продемонстрировать, для нас важно, например, выяснить, будут ли люди, находясь в крайне неприятных атмосферных условиях, проявлять большую агрессивность сравнительно с теми ситуациями, когда они находятся в более комфортных условиях, и будет ли агрессивное поведение других людей повышать вероятность того, что наблюдающие такое поведение сами станут агрессивными. В подобных случаях только эксперимент дает нам возможность определить, действительно ли именно данный фактор (например, физически неприятные условия), а не другие возможные влияния, обусловил вероятность данного результата (т.е. вызвал более сильную агрессию). Никто не возьмется утверждать, что результаты любого отдельного исследования всегда будут однозначными. Но если данные ряда сходных экспериментальных исследований взаимно согласуются, то мы все же можем полагаться на относительную валидность полученных результатов, и поэтому я стремился, насколько это было возможно, обсуждать эксперименты, результаты которых подтверждаются другими аналогичными данными.

Следует уточнить, что в данной книге не ставится цель дать всеобъемлющий обзор многочисленных экспериментальных исследований и наблюдений в естественных условиях, проводившихся в тех областях, о которых я писал. Я расцениваю настоящий труд скорее как общее введение в исследование и теорию человеческой агрессии, а не как технический и научный обзор соответствующей литературы, и для конкретного анализа мною были отобраны лишь некоторые из релевантных тематике книги исследований, на мой взгляд, наилучших. Я не утверждаю, что любое из приведенных в этой книге исследований является последним словом науки и что на поставленные в них вопросы были получены окончательные ответы. Однако они обеспечивают достаточно надежный фундамент для предлагаемых мной аргументаций и теоретических трактовок. Читатели, желающие узнать о других исследованиях данной тематики, могут найти в тексте ссылки на обсуждаемые мной работы.

Наконец, необходимо сделать еще одно замечание. Многие из обсуждаемых в этой книге вопросов имеют достаточно спорный характер, а некоторым из них присущ политический и идеологический оттенок. У читателя, таким образом, может возникнуть искушение расценить занимаемую мной в этой книге позицию с точки зрения идеологии, посчитав меня, скажем, либералом или консерватором, и затем критиковать мою аргументацию как политически пристрастную. Хотя я довольно строго придерживаюсь определенных социальных и политических взглядов и не могу считать себя свободным от идеологических пристрастий, я хотел бы подчеркнуть, что выражаемые мной взгляды и выводы довольно широко отражают разнообразие социополитического спектра. Как и многие консерваторы, я полагаю, что существенная часть насильственных преступлений обусловливается, помимо прочего, также и неадекватными личными ограничениями, и что обществу необходимы более эффективные механизмы социального контроля, если оно стремится понизить уровень насильственной агрессии. С другой стороны, я считаю минимальной ту пользу, которую в конечном счете получит американское общество, применяя высшую меру наказания с целью уменьшения числа убийств. Кроме того, я убежден, что стрессы и психические напряжения, порождаемые бедностью, существенно способствуют развитию и утверждению агрессивных наклонностей. Имеющиеся эмпирические данные определяют такое смешение позиций. Социополитические убеждения и ценности могли в какой-то степени повлиять на формирование тех или иных конкретных взглядов, но занимаемые мной позиции в значительной мере отражают научные данные, полученные в эмпирических исследованиях. Социальная политика, связанная с задачами контроля и снижения уровня насилия, должна в максимально возможной степени основываться на научных данных, и при работе над своей книгой я стремился использовать самые лучшие из известных мне исследований по данной проблематике.

Эту монографию я рассматриваю со своей стороны как попытку сотрудничества. Ее написание просто было бы невозможным без энтузиазма, мастерства и научных озарений множества замечательных исследователей, таких, как А. Бандура, Р. Бэрон, Э. Доннерстейн, Л. Эрон, Д. Фаррингтон, Р. Гин и Д. Зилманн, которые стремились познать причины и последствия человеческой агрессии, и я рад выразить им свою признательность. Я хочу также поблагодарить Р. Аркина, университет Миссури, Колумбия; А. Каспи, университет Висконсин, Мэдисон; Л. Айрона, университет Иллинойс, Чикаго; Р. Фелдмана, университет Массачусетса, Амхерст; Р. Джонсона, Рамапо-колледж; Ж.-Ф. Лейенса, университет Лювайн, Бельгия; Н. Маламута, университет Калифорнии, Лос-Анджелес; К. Мура, университет Висконсин, Мэдисон; Д. Майерса, университет Алабамы, Тускалооса; С. Прентис-Данна, Хоул-колледж; Д. Сэнна, университет Клемсона, Солт-Лейк-Сити, и Ч. Тернера, университет Юта, которые прочитали и прокомментировали отдельные главы книги; моих студентов и коллег по экспериментальной социальной психологии в Висконсине и других научных центрах, которые многому научили меня в понимании различных граней человеческого поведения; моих редакторов К. Роджерса и Ф. Зимбардо за их поддержку и мудрые рекомендации. И особенно я благодарен моей жене Норме за ее советы, за постоянную помощь в продолжавшейся несколько лет работе над книгой и еще за многое другое, о чем, я надеюсь, она знает.

Леонард Берковиц

Глава 1. Проблема агрессии

Что такое агрессия? Слишком много значений. Цели агрессии. Желание причинить ущерб. Некоторые замечания по поводу гнева, враждебности и агрессивности. Гнев отличается от агрессии. Враждебность. Агрессивность.


Пожалуй, не найдется ни одного человека, который не осознавал бы, насколько в нашем обществе распространено насилие. Почти каждый день в сводках новостей сообщается о том, что кого-то застрелили, удушили, зарезали, о происходящих в мире войнах и убийствах. Не так давно в нашей местной газет было написано, как молодая женщина ворвалась в школу и открыла по учащимся стрельбу – несколько детей ранено, один убит; другое сообщение: в пригороде Нью-Йорка разгневанный отец убил судью, который выступал на процессе против его дочери; жители Милуоки потрясены убийством двух женщин.

По всему миру, во всех слоях общества мы видим насилие. Тут и кровавые столкновения между бандами в беднейших районах Лос-Анджелеса, и перестрелки в Детройте и Майами, и ограбления в нью-йоркском Центральном парке, и взрывы бомб в Северной Ирландии, и убийство премьер-министра в Стокгольме. Пресса наполнена сводками о сражениях между христианами и мусульманами в опустошенном Бейруте, о евреях, воюющих с палестинцами на оккупированных территориях, о гражданских войнах, то и дело вспыхивающих в Африке. Акты насилия, с виду беспричинные, происходят почти повсюду, снова и снова, день за днем и неделя за неделей.

Это приметы лишь крайних случаев агрессии. А знаете ли вы, как много американских мужей и жен дерутся друг с другом и сколько родителей избивают своих детей? Лет пятнадцать назад социологи Мюррей Страус, Ричард Джеллес и Сьюзен Стейнметц попытались определить частоту насилия в американских семьях, интервьюируя супружеские пары. Помимо прочего, исследователи расспрашивали этих мужчин и женщин о конфликтах, которые возникают в их семьях, и о том, каким образом они разрешаются. Полученные данные могут вас удивить.

«Отправьтесь на любую улицу любого американского города. По меньшей мере в одной из шести семей постоянно вспыхивают скандалы, во время которых супруги наносят друг другу удары. В каждых трех из пяти семей родители то и дело бьют своих детей. В каждом втором доме в Америке по меньшей мере раз в год совершаются насильственные действия» (Straus, Gelles & Steinmetz, 1980, p. 3).

Эти факты вызывают в обществе беспокойство не только из-за страданий, причиняемых агрессией. Довольно часто оказывается, что распространение насилия трудно предотвратить. Страус, Джеллес и Стейнметц выявили следующую закономерность: любой отдельный акт агрессии может продуцировать агрессию в дальнейшем. По их наблюдениям, чем чаще родители дерутся друг с другом, тем больше вероятность, что один из них или оба бьют своих детей. Кроме того, многие агрессивные родители передают свою агрессивность и детям. Это неудивительно: ведь то, как дети воспитываются и какой опыт переживаний они получают в семье, конечно же, влияет па их склонность к насилию.

Однако не всякая агрессия обусловлена дефектами в воспитании. Насилие возникает но множеству причин и может проявляться в самых разнообразных действиях. Некоторые исследователи полагают, что растущая в нашем обществе готовность прибегать к агрессии, скорее всего, связана с увеличивающимся числом людей, считающих себя вправе мстить тем, кто, по их мнению, поступил с ними несправедливо. Гневные реакции выражаются как в грубости и словесных оскорблениях, так и в росте количества преступлений, связанных с насилием, и массовых убийств. Другие авторы часть вины за широкое распространение агрессии относят на счет переизбытка сцен насилия, демонстрируемых с кино- и телеэкранов. Действительно, на зрителей с неиссякаемым изобилием буквально выплескиваются потоки сцен, связанных с драками и убийствами. Согласно статистическим данным, средний американец к восемнадцати годам уже имеет возможность только по телевизору наблюдать 32 тысячи убийств и 40 тысяч попыток убийства. Было подсчитано, что в середине 80-х годов больше половины главных персонажей телефильмов подвергались угрозе физического насилия в среднем от пяти до шести раз в течение часа. Может ли все это не повлиять на телезрителя?

Некоторые критики доказывают, что телевидение рисует нереалистическую картину американского общества. Преступления на телеэкранах значительно более жестоки и агрессивны, чем в реальном мире, и у телезрителя может сформироваться представление о жизни в современном обществе как о более опасной и брутальной по сравнению с действительностью. Если некоторые люди заимствуют с телеэкранов такое ложное представление о жизни, не повлияет ли это на то, как они будут обращаться с другими людьми? Телевидение представляет опасность не только в этом плане. Что можно сказать о бедности и возрастающей разнице между уровнями жизни богатых и бедных? Несомненно, есть немало людей, которых возмущает, что они не имеют возможности радоваться тем вещам, которые другие имеют, никак этого не заслужив.

Мы можем долго продолжать перечень возможных причин агрессии. Насилие возникает разными путями, и многие из них будут исследованы в этой книге. Кроме того, мы рассмотрим, что может быть сделано для того, чтобы уменьшить уровень агрессивности в нашем обществе. Возможно ли уменьшить вероятность того, что люди, которым не дали достичь их целей, будут атаковать окружающих? Можно ли научить родителей и детей разрешать их проблемы, не прибегая к насилию?

Специалистами предложены разнообразные методы уменьшения или контроля агрессии, и они будут детально обсуждены в последующих главах.

Некоторые исследователи больше обращают внимание на внешние причины агрессии, утверждая, что общество должно снижать уровень фрустрации своих членов и уменьшать количество сцен насилия, изображаемых в кино и на телевидении. Другие делают акцент на внутренние источники агрессии, утверждая, что сдерживаемый человеком агрессивный драйв может разрядиться через воображаемые действия или даже посредством спортивных состязаний или других форм соревнования. Третьи, наконец, отдают предпочтение контролю внутреннего побуждения к насилию с помощью лекарственных препаратов, в то время как многие психологи и психотерапевты настаивают на использовании техник поведенческого тренинга или оказании людям помощи в осознании подавленных чувств возмущения, обиды, негодования.

С другой стороны, всегда находится немало пессимистов, которые утверждают, что нельзя возлагать больших надежд на какие бы то ни было программы улучшения существующего положения дел, так как люди появляются на свет с врожденной склонностью к ненависти и насилию.

Я писал эту книгу с надеждой, что знание человеческой психологии может способствовать снижению агрессии. Если бы мы больше знали о том, что побуждает людей к агрессивным действиям, какие факторы облегчают (или затрудняют) намеренное причинение ущерба другим людям и какими бывают последствия агрессии для агрессора и для его жертвы, мы смогли бы многое сделать для того, чтобы наше обращение друг с другом стало более гуманным.

ЧТО ТАКОЕ АГРЕССИЯ?

СЛИШКОМ МНОГО ЗНАЧЕНИЙ

Первый шаг, который нужно сделать, чтобы понять сущность агрессии, состоит в том, чтобы найти ясную и точную формулировку этого термина. Вообще говоря, эта книга, как и многие другие ориентированные на исследование работы, определяет агрессию как любую форму поведения, которая нацелена на то, чтобы причинить кому-то физический или психологический ущерб. Хотя все больше и больше исследователей используют такое определение, оно не является общепринятым, и сегодня термин «агрессия» имеет много различных значений как в научных трудах, так и в обыденной речи. В результате мы не всегда можем быть уверены в том, что же имеется в виду, когда индивид характеризуется как «агрессивный» или действие определяется как «насильственное». Порою и словари оказываются не слишком полезными. В некоторых из них говорится, что слово «агрессия» обозначает насильственное нарушение прав другого лица и оскорбительные действия или обращение с другими людьми, равно как и дерзкое, ассертивное поведение. В этом определении представлены весьма разнообразные действия, но все они обозначаются словом «агрессия». Специалисты в области психического здоровья и исследователи поведения животных не более точны в определениях, чем подобные словари; используя термин «агрессия», они тоже имеют в виду несколько различных значений.

Следуя значениям обыденной речи

Иногда понятие агрессии использовалось в крайне широком значении. Так, например, многие психоаналитики постулируют наличие общего агрессивного драйва, который обусловливает широкий спектр поведенческих актов, многие из которых не являются по своей природе явно агрессивными. Как агрессия рассматривается не только немотивированное нападение на другого человека, но и стремление к независимости или энергичное отстаивание собственного мнения. Столь широкое понимание значения термина может создавать серьезные проблемы. Наряду с сомнительным допущением относительно существования общего драйва, который может проявляться через самые разнообразные действия, данная концепция испытывает существенное влияние слов из обиходного языка — момент немаловажный и заслуживающий специального комментария.

Рассмотрим, например, книгу об агрессии, написанную для широкого читателя. Автор утверждает, что «не существует четкой границы между теми формами агрессии, о которых приходится сожалеть, и такими, которые необходимы для самосохранения». Для этого автора агрессия является не только намеренным стремлением причинить вред другому человеку, но и «основой интеллектуальных достижений, утверждения независимости и даже собственного достоинства, которое дает человеку возможность высоко держать голову, находясь среди других людей». А для доказательств существования общего агрессивного драйва автором используются главным образом примеры словоупотребления:

«…слова, используемые нами для описания интеллектуальной деятельности,— это слова, относящиеся к агрессии. Мы атакуем проблемы или вгрызаемся в них. Мы овладеваем проблемой, борясь и преодолевая ее сложность»(Storr, 1968, p. X).

Эта концепция агрессии настолько широка, что включает в себя вообще все, что обозначается в нашей культуре словом «агрессия». Поскольку ассертивность часто называется словом «агрессия» — как, например, когда мы говорим об «агрессивном продавце», который настойчиво и энергично старается продать товар, — понятие агрессии по такой логике должно включать и ассертивность вместе со всеми другими формами энергичного и решительного поведения. Более того, утверждается, что у всех этих разнообразных действий одна и та же мотивация. Действительно, весьма спорная гипотеза.

Определение агрессии без учета мотивационных предпосылок

Другой крайностью являются узкоспециальные определения агрессии, игнорирующие какие бы то ни было мотивационные предпосылки. Арнольд Басс предложил наиболее, быть может, известную из таких безмотивационных концепций (Buss, 1961). В то время когда Басс писал свою книгу (содержащую первый обзор новейших психологических исследований человеческой агрессии), он находился под влиянием предубеждений, которые бихевиористы питают против так называемых «менталистских» концепций. Поэтому Басс попытался определить агрессию дескриптивным способом, не используя субъективные идеи, такие, как «намерение». Басс указывал, что намерения было бы трудно оценить объективно; ведь, нападая на кого-либо, агрессоры нередко представляют свои цели ложным образом, и даже если они хотели бы оставаться верными истине, то могут оказаться не в состоянии определить, к чему же они стремились на самом деле. С этой точки зрения агрессия лучше всего определяется просто как «причинение вреда другому человеку».

Подобное определение сразу же порождает очевидную проблему, невозможно отрицать, что «причинение вреда другому человеку» совсем неравнозначно умышленной попытке причинить кому-то вред.

Пешеход, нечаянно толкнувший кого-то в потоке людей, конечно же, должен трактоваться иначе, чем школьный хулиган, намеренно обижающий других детей. А что мы скажем о тех случаях, когда человек намеренно причиняет страдание другим людям, чтобы помочь им, как, например, дантист или хирург?

Агрессия как неправильное поведение

Другой способ дать определение агрессии, игнорируя понятие намерения, состоит в том, чтобы описывать агрессивное поведение как нарушение социальных норм. Не только многие неспециалисты, но и профессиональные психологи нередко называют человека агрессивным, если он или она совершает действия, нарушающие принятые в данном обществе правила поведения. Разделяя эту позицию, выдающийся психолог Альберт Бандура отмечал, что многие из нас обозначают поведение как «агрессивное», когда оно противоречит социально одобряемой роли (Bandura, 1973). Человек, использующий нож для того, чтобы ограбить кого-то, явно нарушает социальные нормы. Любой из нас сказал бы, что такой владелец ножа агрессивен, в то время как хирург, оперирующий пациента, никоим образом не агрессор, ибо его действие составляет часть социально одобряемой деятельности. Ясно, что слово «агрессия» для большинства людей имеет негативные коннотации, и мы, как правило, не называем чьи-то действия агрессивными, если одобряем эго поведение. Но должны ли исследователи, изучающие агрессию на научной основе, определять ее как поведение, нарушающее социальные нормы и правила, лишь потому, что такая трактовка широко распространена?

Следует прояснить два вопроса: во-первых, правомерно ли ограничивать понятия, используемые в социальных науках, значениями, присущими словам повседневного языка, и во-вторых, действительно ли полезно трактовать агрессию как действия, нарушающие социальные правила?

Должны ли исследователи ограничиваться значениями повседневного смысла? Рассмотрим сначала первый вопрос. На мой взгляд, большинство исследователей согласны, что жесткая приверженность к повседневному языку может тормозить научную мысль. В то время как любая наука стремится разрабатывать термины, которые имеют ясные и специфические значения, обыденный язык часто бывает неопределенным и неточным. Слово «агрессия» в повседневной речи имеет много значений, и зачастую трудно понять, что подразумевается в том или ином конкретном случае. Что имеют в виду неспециалисты, характеризуя кого-то как «агрессивную» личность? Говорят ли они, что этот человек часто нарушает социальные нормы (и если это так, то какие нормы?), или же речь идет о том, что данный индивид часто демонстрирует свою ассертивность и независимость, или, наконец, то, что она или он проявляет злонамеренность и враждебность по отношению к другим людям? Помимо неправильного поведения, термин «агрессия» может обозначать и многие другие вещи, но мы не всегда уверены в том, какое именно значение вкладывает в это понятие человек, его употребляющий. Исследователи должны избегать неточности повседневного языка с тем, чтобы наши коллеги, студенты и широкая публика — а в конце концов и мы сами — могли иметь четкое представление о том, что же мы имеем в виду.

Можно ли рассматривать агрессию только в качестве социально порицаемого явления? Второй вопрос тесно связан с первым. Независимо от того, пользуемся мы значениями повседневного языка или нет, стоит ли рассматривать агрессию как поведение, связанное с нарушением социальных правил? Мой ответ — «нет», ибо мы не всегда можем точно определить, какие именно правила и социальные нормы релевантны рассматриваемому действию.

Предположим, человеку нанесли оскорбление. В состоянии ярости он бьет того, кто его оскорбил. Некоторые из наблюдателей, разумеется, не назовут этого человека агрессивным, ведь он был прав в своем желании отомстить или наказать обидчика. Немало найдется и таких, кто считает, что с точки зрения морали лучше «подставить другую щеку». Действие, рассматриваемое одними как нормальное и оправданное отмщение, другими расценивается как неоправданная агрессия. Примером может служить отношение к насилию, широко распространенному в американских семьях. Представители правопорядка и большинство медиков считают, что родители, бьющие своих детей, агрессивны. Однако, если вы спросите об этом самих родителей, многие из них, вероятно, скажут, что они вовсе не агрессивны, а только добиваются дисциплины от своенравных и непослушных подростков (Kadushin & Martin, 1981). Такой же ответ дали бы мужья, которые бьют своих жен. На основе опроса состоящих в браке мужчин и женщин Страус, Джеллес и Стейнметц пришли к заключению, что многие мужья рассматривают «брачное свидетельство как лицензию, позволяющую бить жен»(51:гаи5, Gelles & Steinmetz, 1980, p. 3). Эти люди считают, что они имеют право бить своих жен, если жены нарушают их правила. Наблюдая, как мать отшлепала своего ребенка, вы будете думать, что она агрессивна, если не одобряете такое поведение, но отрицать ее агрессивность, если вы ей симпатизируете. А как расценивать действие террористов, захвативших авиалайнер и угрожающих пассажирам? Большинство людей во всем мире осуждают подобные действия и считают террористов преступниками, совершающими грубое насилие. Однако сами террористы утверждают, что они борются за справедливое дело.

Если мы сталкиваемся с проблемой, пытаясь определить, являются ли допустимыми действия наших соотечественников и современников, то представьте себе трудности, с которыми мы встретимся, если придется квалифицировать поведение людей других культур и других исторических периодов. Лишь несколько сотен лет назад в большинстве западных стран муж имел законное право убить свою неверную жену и ее любовника. Что мы скажем о главном персонаже шекспировской трагедии «Отелло»? Был ли Отелло агрессивен, когда лишал жизни Дездемону, думая, что она была ему неверна? Признаваясь в убийстве, он фактически отрицал, что это было преступление, говоря, что «поступил на законных основаниях».

Исходя из концепции агрессии как неправильного поведения, в любом из приведенных примеров мы называем случившееся «агрессией» или отрицаем это, только исходя из того, какую сторону конфликта одобряем. Такое положение дел нельзя признать удовлетворительным. Определение действия как агрессивного или как не являющегося таковым становится произвольным. Агрессия осуждается обществом (к счастью), но было бы неправильным делать социальное неодобрение необходимой частью определения агрессии.

ЦЕЛИ АГРЕССИИ

Большинство исследователей настаивают на том, что подлинно адекватное определение агрессии должно соотноситься с намерением нападающего. Однако, хотя почти все теоретики согласны, что агрессия — это намеренное действие, отсутствует общее понимание целей, которые преследуют агрессоры, когда стремятся причинить вред другим людям. Хотят ли нападающие главным образом причинить ущерб своим жертвам или же стараются достичь еще каких-то целей? Это один из главных вопросов научного исследования агрессии, и ученые дают на него различные ответы.

Представим себе, что мужчина взбешен каким-то замечанием своей жены и в ярости наносит ей удар. Как и некоторые другие авторы, я предположил бы, что такое нападение вызвано в значительной мере внутренним побуждением и направлено прежде всего на то, чтобы нанести оскорбление или причинить жертве ущерб. Напротив, многие социальные ученые да и неспециалисты не ставят акцент на причинение жертве вреда, а полагают, что у агрессии могут быть совершенно иные цели. Муж может считать, что побоями и причинением страданий жене он сумеет утвердить свое доминирование над ней, приучить жену не раздражать его в следующий раз, достичь контроля в угрожающей ситуации и так далее.

В своей книге я буду неоднократно возвращаться к этим двум концепциям. Я вновь и вновь буду говорить о том, что иногда нападения совершаются более или менее импульсивно, в то время как в других случаях они представляют собой рассчитанные действия и совершаются в ожидании получения определенных выгод.

Цели агрессии, не связанные с причинением ущерба

Многие из социальных ученых считают, что большинство агрессивных действий мотивировано не только желанием нанести вред жертве агрессии. В основном соглашаясь с тем, что агрессоры действуют расчетливо, рационально, сторонники данного подхода утверждают, что нападающие имеют и другие цели, которые могут быть для них более важными, чем желание причинить ущерб своим жертвам: желание влиять на ситуацию, осуществлять власть над другой личностью или сформировать благоприятную (предпочитаемую) идентичность. Разумеется, иногда поведение определяется одновременным действием различных факторов. Агрессоры могут стремиться добиться своего или утвердить свою власть с тем, чтобы повысить чувство собственной ценности.

Принуждение. Некоторые психологи, например Джеральд Паттерсон (Patterson, 1975, 1979) и Джеймс Тедеши (см, особенно: Tedeschi, 1983), особо подчеркивают тот факт, что агрессия часто бывает ничем иным, как грубой попыткой принуждения. Нападающие могут причинить ущерб своим жертвам, но, по мнению Паттерсона и Тедеши, их действия являются прежде всего попыткой повлиять на поведение другого человека. Они могут стремиться, например, к тому, чтобы заставить других перестать делать то, что их раздражает.

Идеи Паттерсона основываются главным образом на его исследованиях внутрисемейных интеракций. В своем исследовании, которое будет более детально обсуждаться в этой книге дальше, наблюдатели интервьюировали членов семей и скрупулезно фиксировали, как ведут себя взрослые и дети по отношению друг к другу. Затем психологи сравнивали интеракции в «нормальных» семьях с интеракциями в семьях, которые имеют проблемных детей (подростков, имеющих трудности в общении, обычно из-за своей высокой агрессивности). Выяснилось, что проблемные подростки располагают широким диапазоном поведенческих стратегий, используемых для того, чтобы контролировать других членов семьи. Они часто демонстрируют негативизм и критицизм, отказываются делать то, о чем их просят, и даже при случае могут ударить братьев или сестер и других людей, стараясь заставить делать то, что им хочется.

Власть и доминирование. Другие теоретики идут дальше, считая, что агрессия включает не только принуждение. С их точки зрения, агрессивное поведение часто бывает направлено на поддержание и усиление власти и доминирование нападающего. Агрессор может нападать на жертву, стремясь добиться выполнения своих желаний, но, как считают сторонники данного подхода, его главная цель — утвердить в отношениях с жертвой собственные доминирующие позиции.

Данная интерпретация особенно часто встречается в литературе, посвященной проблемам насилия в семье. Сильнейшие члены семьи — наиболее сильные физически или пользующиеся силой социального статуса и авторитета — обычно с большей вероятностью нападают па менее сильных членов семьи, нежели становятся их жертвами. Вероятно, объясняется это тем, что более сильные стремятся посредством силы сохранить свое доминирующее положение. Финкельхор (см.: Pagclow, 1984, р. 77) именно таким образом интерпретировал некоторые данные исследования насилия в семье, проведенного Страусом, Джеллесом и Стейнметц. В этом исследовании было выявлено, что многие женщины, которых бьют их мужья, не имели работы, не участвовали в принятии семейных решений, были малообразованны. Финкельхор полагает, что эти женщины были психологически (а не только физически) более слабыми сравнительно с их мужьями. Поэтому во время семейных ссор они легко становились жертвами атак со стороны их психологически и социально более сильных мужей.

При рассмотрении агрессии в семье существует два подхода. Первый (предпочитаемый Финкельхором и некоторыми феминистски ориентированными авторами) предполагает, что разница в силе сама по себе ведет к применению насилия. Сильные бьют слабых, потому что, как формулирует Джеллес, «…они могут делать это… [Люди] будут применять насилие в семье, если те или иные минусы не перевешивают преимуществ или выгод, которые они в результате получают» (Gelles, 1983, р. 157).

Мужья бьют своих жен, потому что считают, что имеют силу, власть и право так поступать, особенно если супруга «ведет себя неправильно». Второй подход — несколько более сложный, но, на мой взгляд, более адекватный вариант анализа: объяснение насилия не просто разницей сил, но борьбой за власть и доминирование. Когда мужья и жены ссорятся, они соперничают за контроль и влияние, и агрессия может возникать из этой борьбы. Читатель увидит в главе 8, при обсуждении насилия в семье, что этот тип конфликта встречается отнюдь не редко.

Управление впечатлением. Согласно еще одному варианту интерпретации, агрессоры главным образом заинтересованы тем, что о них думают другие.

В исследованиях подростковых банд и преступников, совершающих насилие, уже давно отмечалось, что многие из этих людей чрезвычайно озабочены своей репутацией. Широко известны интервью, которые Ганс Тох проводил с людьми, осужденными за преступления, связанные с насилием. Согласно Тоху, многие из этих преступников крайне беспокоились о своем образе «я» и, очевидно, направляли немало усилий на «выработку впечатления» о себе как «ужасном и бесстрашном», а их драки были показательными выступлениями, предназначенными для того, чтобы произвести впечатление на жертву и зрителей (Toch, 1969). Социолог Ричард Фельсон развил эту идею, интерпретировав агрессию как средство управления впечатлением. Он полагает, что не только правонарушители, но и большинство людей считают, что личный вызов выставляет их в невыгодном свете, особенно если они подверглись нападению. И тогда человек бросается в контратаку, стремясь аннулировать «навязанную ему идентичность демонстрацией своей силы, компетенции и смелости». Атакуя обидчика, люди стремятся показать, что они «такие, чье “я” следует уважать» (Felson, 1978).

Разнообразие агрессивных целей

Все рассмотренные выше формулировки имеют определенные достоинства. Каждая из них выявляет тот или иной мотив, стоящий за агрессивным поведением. Некоторые случаи агрессии вызваны стремлением принудить кого-то к чему-либо, другие продиктованы потребностью агрессора утвердить свою власть и доминирование. Атака агрессора может быть мотивирована даже желанием продемонстрировать, что он достоин уважения. Агрессивное поведение может быть мотивировано еще и другими факторами, такими, например, как желание приобрести деньги или завоевать социальное одобрение. Агрессия может быть связана с целым рядом целей. Позднее, в главе 12, я покажу, что концепция, постулирующая существование общего агрессивного драйва, страдает серьезным изъяном, ибо игнорирует разнообразие мотивов, которые могут побуждать к агрессии.

ЖЕЛАНИЕ ПРИЧИНИТЬ УЩЕРБ

Все агрессивные действия имеют нечто общее. Как считает большинство исследователей, целью агрессивного поведения всегда является намеренное причинение ущерба другому человеку. Эти исследователи по-разному формулируют свои определения, но имеют в виду одну и ту же идею. Великолепным примером может послужить определение агрессии, предложенное более полувека назад группой ученых Йельского университета, руководимой Джоном Доллардом и Нилом Миллером. В их классическом труде, посвященном влиянию фрустрации на агрессию, последняя определяется как «действие, целью которого является причинение ущерба другому организму (или заменителю организма)» (Dollard, Miller, Doob, Mowrer & Sears, 1939, p. И). Другими словами, цель действия состоит в том, чтобы причинить вред. Агрессор хочет нанести вред жертве агрессии. Роберт Бэрон, другой хорошо известный исследователь в этой области, формулирует ту же самую идею в более разработанном виде. Он определяет агрессию как «любую форму поведения, направленного к цели нанесения вреда или причинения ущерба другому живому существу, которое мотивировано избегать подобного обращения» (Baron, 1979, р. 7). Агрессор понимает, что поступает в отношении жертвы таким образом, что жертва явно против подобного с ней обращения. Вопрос не в том, рассматривает ли общество в целом такое поведение как нежелательное. Главное — знание атакующего о том, что жертва не хочет, чтобы с ней гак поступали.

Определение, принятое в данной книге

В этой книге термин «агрессия» всегда будет означать некоторый вид поведения, физического либо символического, которое мотивировано намерением причинить вред кому-то другому. Я не буду использовать слово «агрессия» как синоним для слов «ассертивность», «подчинение» или «независимость». Я буду использовать термин «насилие» только в отношении крайней формы агрессии, намеренного стремления причинить серьезный физический ущерб другому лицу. Ввиду моих целей, «агрессия» не означает несправедливость, обиду, дурное обращение и тому подобное, если только все подобные формы поведения не были вызваны намеренным стремлением причинить ущерб другому лицу.

Всегда ли причинение ущерба является первичной целью?

Инструментальная и эмоциональная агрессия. Агрессия может служить реализации других целей. Даже если агрессия всегда включает намерение причинить ущерб, это не всегда является главной целью. Агрессоры, совершая нападения на свои жертвы, могут преследовать и другие цели. Солдат хочет убить своего врага, но его намерение может проистекать из желания защитить свою собственную жизнь, может быть способом проявить патриотизм или же быть продиктовано стремлением заслужить одобрение своих командиров и друзей. Киллер, нанятый криминальными элементами, может стремиться убить определенное лицо, но делает это с целью заработать большую сумму денег. Аналогично, члены уличных криминальных банд могут напасть на группу прохожих, появившихся в их квартале, желая показать чужакам, какие они крутые парни, которым лучше не попадаться на пути. Разгневанный муж может поколотить свою жену с тем, чтобы утвердить свою доминирующую позицию в семье. Во всех этих случаях, хотя агрессоры имеют намерение причинить ущерб или даже убить свою жертву, оно не является их основной целью. Нападение в этих случаях является скорее средством достижения некоторой другой цели, которая для них более важна, чем причинение ущерба их жертве. Мысль об этой цели инициирует атаку.

Психологи обозначают действие, которое совершается для достижения какой-то внешней цели, а не ради удовольствия от самого действия, «инструментальным поведением». Аналогично и агрессивное поведение, имеющее другую цель помимо причинения ущерба, называется «инструментальной агрессией». Утверждения о том, что человеческая агрессия обычно является попыткой принуждения или стремлением сохранить свою власть, доминирование или социальный статус, в основном расценивают большую часть агрессивных действий как проявление инструментальной агрессии.

Эмоциональная агрессия. Многие социальные психологи считают, что существует также и иной вид агрессии, основной целью которой является причинение ущерба другому лицу. Этот вид агрессии, следуя терминологии Фешбаха, часто называют «враждебной агрессией» (Feshbach, 1964). Ее можно было бы называть также «эмоциональной», «аффективной» или «гневной» агрессией, поскольку это такая агрессия, которая вызывается эмоциональным возбуждением, причем речь идет о негативных эмоциях и агрессор стремится причинить ущерб другому лицу. Я буду использовать термин «эмоциональная агрессия» с тем, чтобы акцентировать различия между этим поведением и более инструментально ориентированными агрессивными действиями.

В данной книге я буду обсуждать в основном эмоциональную агрессию. Я часто буду обращать внимание на то, что многие из нас испытывают желание атаковать кого-нибудь, когда нам бывает плохо. Во многих из этих случаев, нападая на другого человека, мы не думаем о достижении каких-либо преимуществ или получении каких-то выгод и довольно часто даже знаем, что наши действия не принесут нам какой-либо пользы, скажем, не улучшат наше положение или не сделают его менее неприятным. И все же мы чувствуем побуждение ударить другого человека или разбить, разломать какую-нибудь вещь.

Некоторые испытывают удовольствие от того, что причиняют вред другим людям. Понятие эмоциональной агрессии выражает тот факт, что, совершая агрессивные действия, человек может испытывать удовольствие. Многие люди стремятся причинить кому-нибудь ущерб, когда они находятся в подавленном настроении, и, достигая своей цели, получают удовлетворение, так как избавляются от депрессии. Они могут при этом даже испытывать удовольствие и тем самым получать психологическое вознаграждение, причиняя ущерб своим жертвам (до тех пор, пока сами не начинают страдать от негативных последствий своего поведения). Подумайте о том, что это значит. Некоторые люди живут во враждебном окружении, и их часто провоцируют. Другие люди, например многие подростки из бедных семей, проживающих в гетто больших городов, часто сталкиваются с невозможностью достижения целей, которые ставит перед ними общество. Они не уверены в ценности собственной личности и чувствуют себя бессильными в окружающем мире, который они не могут контролировать. Порой они кипят едва скрываемым возмущением. Каковы бы ни были источники неудовольствия, возмущения, гнева людей, следует признать, что некоторые из них постоянно испытывают побуждения к тому, чтобы атаковать других. Поэтому есть все основания полагать, что, атакуя других людей в подобных случаях, они имеют возможность научиться тому, что агрессия может доставлять удовольствие. Более того, предположим, что такие агрессоры находят также, что, нападая на окружающих, можно получать и другие выгоды: они могут доказать свою мужественность, продемонстрировать, какие они сильные и значимые, завоевать статус в своей социальной группе и так далее. Достижение этих целей учит тому, что агрессия может быть вознаграждающей формой поведения. Повторяющееся получение подобных вознаграждений за агрессивное поведение приводит их к открытию того, что агрессия сама по себе доставляет удовольствие. Независимо от того, как именно это происходит, в результате некоторые люди приходят к тому, что совершают агрессивные действия ради удовольствия от причинения ущерба другим людям, а не только в целях достижения тех или иных выгод. Они могут атаковать кого-либо, даже не будучи эмоционально возбужденными, просто потому, что уже знают: это доставит им удовольствие. Если, например, они скучают или не в духе, то могут отправиться на поиски агрессивных развлечений.

Я полагаю, что именно этим были обусловлены некоторые из прогремевших на всю страну инцидентов, произошедших в Нью-Йорке несколько лет назад. Вы помните историю о молодой женщине, которая была зверски избита и изнасилована в Центральном парке Нью-Йорка в апреле 1989 года? Банда подростков однажды вечером двигалась через парк, нападая на каждого, кто попадался им на пути, а потом набросилась на проходившую мимо женщину. Она была избита столь сильно, что три недели находилась в коме.

Эти действия, несомненно, были обусловлены рядом мотивов. Во-первых, подростки, вероятно, хотели показать окружению (а может быть, и самим себе), что они крутые парни, которых следует уважать.

Однако если мы посмотрим, как они сами описывали свое поведение, то можем вполне обоснованно полагать, что оно было обусловлено также и другими побудительными факторами. Они говорили, что «разъярились», «вели себя дико и буйствовали просто черт знает почему». Каковы бы ни были прочие мотивы нападения, совершенно очевидно, что эти подростки искали удовольствий, причиняя страдания другим людям. Несчастная женщина оказалась жертвой этих агрессивных побуждений.

Приведем примеры, казалось бы, бессмысленных нападений на бездомных людей.

Банда подростков, вооруженных ножами и палками, двигалась ночью в канун Дня всех святых по улице, круша все вокруг. Добравшись до пешеходного моста к Вэд-Айленд, озверевшая толпа набросилась на нескольких ютившихся там бездомных, оставив одного из них лежащим среди мусора с перерезанным горлом…
Группа подростков (некоторые из них были в масках) напала на бездомных людей, вероятно, ради острых ощущений…
Детективы, расследовавшие эти зверские нападения, отмечают эскалацию насилия в ночь перед праздником Дня всех святых, когда подростки стараются превзойти друг друга. «Они забавлялись, нападая на бездомных… — говорил один из детективов, — Похоже, им хотелось встряски, острых ощущений. Иногда при виде крови люди впадают в безумие» (
New York Times, Nov. 2, 1990).

Каким образом можно объяснить подобные вещи? Что двигало юными насильниками? У жертв не было денег, и они не вторгались на территорию нападавших. Члены банды на самом деле думали, что утверждают свою маскулинность, избивая усталых больных стариков, которые были слишком слабыми, чтобы защищаться? Возможно, детектив был прав. Они просто «забавлялись», причиняя страдания другим. Я предполагаю, что этот вид агрессии гораздо более распространен, чем многие думают. Банды, совершающие агрессивные действия, связанные с насилием, атакуют других ради удовольствия, получаемого от причинения боли, также как и ради достижения чувства силы, контроля, власти над другими.

Доказательства желания причинять ущерб другим. Поскольку в социальных науках существует расхождение относительно этого вида эмоциональной агрессии, полезно рассмотреть результаты эксперимента, проведенного Бэроном, которые могут помочь убедить сомневающихся (Baron, 1977, р. 260-263). В этом эксперименте участвовали молодые люди — студенты университета. Сначала им рассказали о мнимой цели эксперимента. Затем помощник экспериментатора вызвал у половины испытуемых состояние гнева, злости, в то время как на других испытуемых подобного воздействия не оказывалось и они находились в нормальном, спокойном состоянии. Каждый испытуемый затем имел возможность десять раз нанести удар электрическим током помощнику экспериментатора якобы в качестве наказания за ошибки при выполнении учебных задач.

щелкните, и изображение увеличится

Рис. 1-1. Уровень агрессии (трансформированная интенсивность электрошока х длительность) как функция эмоционального состояния испытуемых и их информированности о причиняемой жертве боли (Baron, 1977 р. 263).

Испытуемый был обязан наносить удары, но оставался свободен в выборе мощности разряда от очень слабого до весьма сильного1.

______________

1 В главе 14 подробно обсуждаются этот и другие методы измерения, которые часто используются в исследованиях агрессии.


Важным было также то, что испытуемый мог видеть счетчик на аппарате, который якобы показывал, насколько сильную боль чувствовал наказываемый при каждом наносимом ему ударе (разумеется, как обычно в подобного типа экспериментах, наказываемый ударам тока не подвергался, а информация о боли фальсифицировалась). Целью эксперимента было установить, каким образом информация о боли жертвы будет влиять на интенсивность наказания, то есть на мощность наносимых испытуемым ударов.

Основные данные исследования представлены на рис. 1-1. Как можно видеть на этом рисунке, когда испытуемые не были рассержены человеком, которого они наказывали, информация о боли уменьшала интенсивность наносимых ударов. Эта информация напоминала испытуемым о том, что они причиняют боль другому человеку; не желая причинять боль, участники эксперимента ослабляли силу ударов. Кроме того, как сообщает Бэрон, было заметно, что эти испытуемые чувствовали себя плохо, получая информацию о страданиях жертвы.

Но та же самая информация вызывала усиление величины наказания, применяемого рассерженными испытуемыми. Будучи спровоцированными тем, кого они наказывают, участники эксперимента стремились причинить боль этому человеку. Получаемая ими информация, по сути, означала, что они близки к цели причинить достаточно сильные страдания тому, кто вызвал их гнев, и это стимулировало к еще большей агрессии. Это похоже на то, как первые порции съеденной пищи вызывают у голодного человека еще более сильное желание есть. Рассерженные люди, очевидно, наслаждаются «первыми порциями»; кроме того, побуждая «кусать» энергичнее, информация о страдании другого улучшает их настроение.

Подстрекающее (стимулирующее) условие. Помимо выражений «инструментальная агрессия» и «эмоциональная агрессия» для обозначения этих видов агрессии могут быть использованы и другие термины. Но какие бы определения мы ни применяли, имеет смысл рассматривать инструментальную агрессию как относительно рациональную и легко понимаемую форму поведения (во всяком случае, с точки зрения выгоды агрессора), а эмоциональную — как значительно менее контролируемую сознательно.

Другие классификации

Физические и вербальные, прямые и непрямые формы агрессии. Агрессивные действия могут быть классифицированы также и другими способами. Они могут быть дифференцированы, например, с точки зрения их физической природы — как физические действия, такие, как удар или пинок, или как вербальные суждения, которые могут подвергать сомнению ценность личности другого человека, быть оскорбительными или выражать угрозу объекту агрессии. Нас может интересовать вопрос, в какой степени действие является скорее прямой атакой агрессора на его первичную жертву (лицо, которому агрессор больше всего хотел бы причинить вред), нежели более косвенным путем к цели нанесения вреда этому человеку. Предположим, человек был оскорблен коллегой по работе. Он может ударить оскорбившего (прямая физическая агрессия) или, в свою очередь, оскорбить его (прямая вербальная атака), или же он может начать распространять об этом человеке порочащие сведения с тем, чтобы повредить его репутации (непрямая вербальная агрессия).

Доллард и его сотрудники из Йельского университета приводят хорошую иллюстрацию непрямой агрессии, выраженной в символической форме:

«Испытуемые были приглашены якобы с целью изучения влияния утомления на простые физиологические реакции. Им не разрешалось спать в течение всей ночи. Они были заядлыми курильщиками, но им не разрешалось курить. Они должны были соблюдать тишину; им не позволялось каким бы то ни было способом развлекаться: ни читать, ни разговаривать, ни играть в какие-либо игры… Будучи подвергнуты этим и другим фрустрациям, они проявляли агрессивность в отношении экспериментаторов. Но эта агрессивность, как выяснилось позднее, в данной социальной ситуации выражалась только косвенно… Один из испытуемых заполнил два листа бумаги рисунками, совершенно явно выражающими насильственную агрессию [см. рис. 1-2]. Расчлененные и выпотрошенные тела были изображены в разнообразных гротескных видах… все они представляли шокирующие деформации человеческого тела. Когда другой испытуемый спросил его, что за люди изображены на рисунке, он ответил: “Психологи!". Конечно, он и его друзья по несчастью изрядно повеселились по этому поводу» (Dollard etal., 1939, p. 45).

щелкните, и изображение увеличится

Рис. 1-2. Спонтанные рисунки, выполненные испытуемым в условиях лишения сна.

Хотя и юмористическая по замыслу, эта небольшая история фактически отражает некоторые весьма серьезные вещи. Доллард и его сотрудники полагают, что сильнейшие агрессивные тенденции, стимулированные провокацией (Фрустрацией), действуют в направлении воспринимаемого источника фрустрации. Возбужденные люди, следовательно, предпочли бы атаковать источник своих неприятностей столь прямым способом, сколь это возможно, подобно тому как испытуемые в описанном выше эксперименте, вероятно, хотели бы прямо выразить свои эмоции, то есть поколотить фрустрирующих их психологов. Но если фрустрированные люди думают, что за прямую атаку подвергнутся наказанию, то так же, как испытуемые в эксперименте Долларда, они будут выражать свои агрессивные тенденции лишь косвенно, например в форме карикатуры. Злобные замечания, враждебные шутки и злые сплетни — это все примеры косвенной агрессии, которая, вероятно, проистекает из подавляемой прямой агрессии.

Сознательно контролируемые импульсивные (или экспрессивные) аспекты агрессии. Агрессивные действия можно описывать, рассматривая еще один фактор, который, на мой взгляд, пока не привлек достаточного внимания исследователей агрессии: степень, в которой поведение может быть сознательно контролируемым или импульсивным.

В некоторых случаях нападения осуществляются спокойно, расчетливо, преднамеренно, с ясно намеченной целью. Агрессоры знают, какие цели они преследуют, и верят, что их действия окажутся успешными. Наемный киллер, убивая свою жертву, идет на рассчитанный риск, так как полагает, что его шансы на успех существенно выше, чем вероятность пострадать от последствий. Девочка может отшлепать своего младшего брата, чтобы привлечь к себе внимание матери.

Бывает, однако, и так, что нападения совершаются без всякого расчета, без обдумывания плюсов и минусов, собственных выгод и нежелательных для агрессора последствий. Некоторые психологи называют это «коротким замыканием» в нормальном процессе оценивания. Находясь в состоянии эмоционального возбуждения либо в силу особенностей личности, некоторые люди не останавливаются, чтобы подумать о последствиях своих действий, прежде чем начинают физически или словесно атаковать жертву. Их внимание в основном фокусируется на том, чего им больше всего хочется в данный момент,— па их агрессивной цели, и они не принимают и расчет альтернативные способы действия и возможные негативные последствия.

Примерами такого вида агрессии являются многие убийства. Известный детектив из Далласа говорил об этом так: «Убийства происходят оттого, что люди не думают… Взыграла кровь. Завязалась драка, и вот уже кто-то зарезан или застрелен» (цит. no: Mulvihill & Tumin, 1969). Он имел в виду, что подобные убийства представляют собой скорее спонтанные акты, вызванные аффектом, нежели результат продуманного решения уничтожить жертву.

Это, конечно, крайние случаи импульсивной и неконтролируемой сознанием агрессии, но любой из нас с легкостью припомнит множество не столь драматичных примеров. Разве вам самим не случалось поступать по отношению к другому человеку менее доброжелательно, чем вы того хотели бы, или «выговаривать» кому-то более резко, чем вы намеревались? Быть может, вам приходилось говорить такие вещи, которые сознательно вы и не собирались говорить, или даже совершать агрессивные физические действия, которые вы не могли сознательно контролировать. Если вам что-либо подобное знакомо по личному опыту, то вы в этом совсем не одиноки.

Многие ученые не принимают во внимание фактор импульсивности в эмоциональной агрессии и, по-видимому, продолжают считать, что практически любой акт агрессии определяется более или менее продуманным расчетом возможных затрат и выгод, Я полагаю, что подобные расчеты и оценивания иногда оказываются крайне редуцированными, особенно в пылу интенсивных эмоциональных состояний. Из неспособности должным образом оценить этот фактор проистекает, на мой взгляд, существенное недопонимание человеческой агрессии.

Внешнее влияние на импульсивную агрессию. Неконтролируемые сознанием акты импульсивной агрессии не случаются просто так, «ни с того, ни с сего». И они не обязательно в любом случае мотивируются бессознательной враждебностью. На мой взгляд, акты импульсивной агрессии представляют собой эмоциональные реакции, которые «запускаются» интенсивной внутренней стимуляцией. Многие, вероятно, будут удивлены, узнав, как незначительные или нейтральные внешние ситуации могут повлиять на интенсивность внутренней стимуляции. Внутренний «толчок» к агрессии может усилиться настолько, что агрессивная реакция произойдет почти автоматически. Вспомните о «болевых сигналах» в эксперименте Бэрона. Внешняя деталь (информация о испытываемой жертвой боли) усиливала у рассерженных испытуемых внутреннюю стимуляцию к агрессии. Не менее важно, что та деталь ситуации, которая, на первый взгляд, кажется совершенно нейтральной, может стимулировать агрессию, поскольку ассоциируется с ней в уме человека, совершающего агрессивное действие.

Я буду обсуждать этот вопрос более обстоятельно в главе 3, а здесь хотел бы только описать эксперимент, проведенный Кристофером Свэртом и мною (Swart & Berkowitz, 1976). В начале эксперимента испытуемые подвергались грубому обращению со стороны одного из своих сокурсников, а затем имели возможность наблюдать, как их мучитель получал удары электрического тока. Некоторое время спустя, когда этих испытуемых просили наказывать другого человека (не того, кто их фрустрировал), они наказывали особенно охотно и рьяно, если видели при этом какой-либо нейтральный объект, который сам по себе не сигнализировал о боли, но который находился в поле восприятия испытуемых раньше, когда они наблюдали страдания разозлившего их сокурсника. Другими словами, испытуемые видели нечто, напоминавшее о том чувстве удовлетворения, которое они испытывали, наблюдая страдания оскорбившего их человека, и этот напоминающий стимул (объект), очевидно, усиливал агрессивные побуждения, сохранявшиеся от предшествующей провокации (фрустрации).

Другой важный момент в психологии агрессии состоит в том, что иногда агрессивные действия могут быть более (или менее) жестокими вне зависимости от сознательных намерений агрессора. Повышенная агрессивность в описанном эксперименте была обусловлена реакциями испытуемых в отношении нейтрального лица, человека, который не был тем, кто их фрустрировал раньше, и к которому они не испытывали ни особой симпатии, ни антипатии. Им не было до него никакого дела, и все же простое наличие ситуационного стимула, ассоциировавшегося у них в уме с вознаграждаемой агрессией, усиливало агрессивное побуждение. Не отдавая себе в этом ясного отчета, они, по-видимому, реагировали импульсивно и автоматически на стимул, ассоциированный с вознаграждаемой агрессией.

В этом эксперименте, как и во многих других случаях импульсивной (или экспрессивной) агрессии, относительно непроизвольный аспект поведения дополняет более контролируемый и произвольный компонент. Испытуемым в эксперименте Свэрта и Берковица предлагалось наказывать человека, не сделавшего им ничего плохого (нейтральное лицо), и на сознательном уровне они поступали так, как было велено. При этом, однако, в экспериментальной ситуации существовал еще один фактор (стимул, ассоциированный с приносящей удовлетворение ситуацией), вызывающий у них усиление побуждения к агрессии (испытуемые более рьяно выполняли данную им инструкцию). Давайте еще раз рассмотрим пример, который я предлагал выше: мужчина, который почувствовал себя оскорбленным замечанием жены. Он хочет ударить ее и приближается к ней с угрожающим видом. Затем, предположим, он замечает что-то такое, что ассоциировано в его психике с вознаграждаемой агрессией (либо с агрессией в общем): висящий на стене сувенирный клинок, свой собственный портрет, изображающий его как боксера-любителя, фотографию Рембо с пулеметом в руках или, быть может, вызывающий вид его собственной супруги. Любая из этих деталей может усилить агрессивное побуждение, вызванное замечанием жены. Стимул продуцирует внутренние связанные с агрессией реакции, которые усиливают интенсивность порожденных фрустрацией агрессивных побуждений. В результате муж может ударить жену сильнее, чем он сознательно намеревался. Даже если он ее и не ударит, то может нанести гораздо более сильные словесные оскорбления, чем хотел бы. Импульсивные, непроизвольные реакции «накладываются» на произвольный компонент поведения.

НЕКОТОРЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ ПО ПОВОДУ ГНЕВА, ВРАЖДЕБНОСТИ И АГРЕССИВНОСТИ

Я обсуждал агрессию в общем и ее различные формы. А что сказать о «гневе» и «враждебности», других двух терминах, которые часто употребляются в связи с агрессией? Как они соотносятся с агрессией? Мой ответ на этот вопрос может вызвать удивление. Давайте еще раз обратимся к примеру рассерженного мужа. Он кричит на жену и затем бьет ее. Многие сказали бы, что он «гневается» и что его агрессия является проявлением гнева. Агрессивные действия мужа при этом не отделяются от его гнева. Слово «гнев» в данном случае относится как к внутреннему состоянию, или драйву, который «запускает» агрессивное поведение, так и к действию. Дело осложняется, однако, еще и тем, что слово «гнев» иногда обозначает особое эмоциональное состояние, и, таким образом, в нашем примере мы можем также сказать, что человек чувствует себя сердитым. Очевидно, исследователи только запутают друг друга, если слова, которые они используют, имеют столь различные значения. Научное исследование гнева требует, чтобы мы имели ясное и четко очерченное определение понятия «гнев».

«Враждебность» — еще один термин, который не имеет четкого значения в повседневной речи. Поведение оскорбляющего свою жену мужа может быть описано как проявление враждебности по отношению к жене; но что именно означает подобное утверждение? Относится ли в данном контексте слово «враждебный» к чувствам (эмоциональному состоянию) мужа в данный момент, к его постоянной установке по отношению к жене, или оно просто характеризует его поведение? Этот термин употребляется во всех трех значениях.

Различные значения слов «гнев» и «враждебность» не представляли бы особой проблемы, если бы чувства, экспрессивные реакции, установки и поведение всегда были бы, так сказать, конвергентными. Однако, как всем нам хорошо известно, чувство гнева не всегда открыто выражается в поведении, и мы можем высказывать неблагоприятные мнения о других людях даже и тогда, когда мы не испытываем побуждения нападать па них.

Я буду максимально ясно и точно различать термины «агрессия», «гнев» и «враждебность». Читатель этой книги должен понимать, что я имею в виду, используя эти термины. Определения, которые я буду давать ниже, акцентируют скорее различия, нежели то общее, что есть между этими понятиями. Это, однако, будет стоить труда. Стремясь к ясности и точности, я буду вынужден начать с некоторых из значений, которые обычно вкладываются в эти понятия. Читатель должен иметь в виду, что мое понятие «гнева» не обязательно соответствует значению, в котором оно употребляется неспециалистами.

ГНЕВ ОТЛИЧАЕТСЯ ОТ АГРЕССИИ

Прежде всего, я полагаю, что особенно важно различать понятия «гаев» и «агрессия». В случае агрессии мы имеем дело с действием, направленным на достижение определенной цели: причинить ущерб другому лицу. Это действие, таким образом, направлено на определенную цель. Напротив, гнев (как я буду употреблять это понятие) вовсе не обязательно имеет какую-то конкретную цель, но означает определенное эмоциональное состояние. Это состояние в значительной степени порождается внутренними физиологическими реакциями и непроизвольной эмоциональной экспрессией, обусловленной неблагоприятными событиями: моторными реакциями (такими, как сжатые кулаки), выражениями лица (расширенные ноздри и нахмуренные брови) и так далее; определенную роль, вероятно, играют также возникающие при этом мысли и воспоминания. Все эти сенсорные потоки комбинируются в сознании личности в переживание «гнева».

Из каких бы составляющих ни складывалось это эмоциональное состояние, оно не направлено на достижение цели и не служит реализацией конкретного намерения в той или иной конкретной ситуации. В связи с этим важно отметить то, что гнев как эмоциональное состояние не «запускает» прямо агрессию, но обычно только сопровождает побуждение к нападению па жертву. Однако эмоциональное переживание и агрессивное побуждение не всегда выступают вместе. Иногда люди стремятся причинить ущерб другим людям более или менее импульсивно, не отдавая себе сознательного отчета в собственном состоянии гнева.

Агрессия «запускается» внутренней стимуляцией, которая отличается; от эмоционального переживания. В моем гипотетическом примере мужа, оскорбляющего свою жену, я бы не говорил, что муж бьет свою жену, потому что он разозлен на нее. Скорее, я бы полагал, что атака мужа является результатом побуждения, обусловленного неприятным событием. В данный момент человек может переживать или не переживать состояние гнева, но если он в нем находится, то это состояние выступает вместе с агрессивным побуждением, но не создает его прямо.

ВРАЖДЕБНОСТЬ

На мой взгляд, враждебность можно определить как негативную установку к другому человеку или группе людей, которая находит свое выражение в крайне неблагоприятной оценке своего объекта — жертвы.

Мы выражаем свою враждебность, когда говорим, что нам не нравится данный человек, особенно, когда мы желаем ему зла. Далее, враждебный индивидуум — это такой человек, который обычно проявляет большую готовность выражать словесно или каким-либо иным образом негативные оценки других людей, демонстрируя, в общем, недружелюбие по отношению к ним.

АГРЕССИВНОСТЬ

Наконец, я определяю агрессивность как относительно стабильную готовность к агрессивным действиям в самых разных ситуациях. Не следует смешивать данное понятие с понятием «враждебности».

Людям, которым свойственна агрессивность, которым часто видятся угрозы и вызовы со стороны других людей и для которых характерна готовность атаковать тех, кто им не нравится, присуща враждебная установка к другим людям; но не все враждебно предрасположенные к другим люди обязательно агрессивны. Таким образом, с моей точки зрения, было бы целесообразнее рассматривать агрессивность как предрасположенность к агрессивному поведению.

В общем, я надеюсь, читателю вполне понятно, что я рассматриваю стимулирование агрессии, агрессию, гнев, враждебность и агрессивность как отдельные, различные, хотя и взаимосвязанные феномены.

Ученые могут исследовать, когда и почему тот или иной из этих феноменов значимо связан с любым другим, а также когда и почему их взаимосвязь оказывается слабо выраженной. На мой взгляд, однако, было бы ошибочным полагать, что они суть одно и то же, или даже считать, что они всегда тесно взаимосвязаны.

РЕЗЮМЕ

Неоднозначность и неточность обыденного языка препятствует развитию действительно адекватного понимания агрессии. Научное понятие агрессии (по определению Роберта Бэрона) означает «любую форму поведения, направленного к цели причинения ущерба или вреда другому лицу, не желающему такого с ним обращения». Если нет достаточных оснований полагать, что люди, о которых идет речь, намеренно стремились причинить вред другому лицу, это понятие не должно распространяться на «силовое давление», «ассертивность» или стремление подчинять других, даже если подобные действия в повседневной речи часто обозначаются как «агрессивность». Это понятие не обязательно также должно включать асоциальное поведение, даже если неспециалисты квалифицируют то или иное действие как агрессивное в связи с тем, что оно осуждается как «неправильное» («нехорошее»), ибо выдаваемые людьми оценки поведения других людей как «правильного» или «неправильного» часто бывают произвольными и относительными.

Адекватный анализ агрессии должен принимать во внимание также отличия между разными видами намеренных попыток причинить ущерб или уничтожить другого человека. Во всяком случае, необходимо различать инструментальную агрессию, при которой нападение в основном обусловлено скорее стремлением к достижению определенной цели, чем желанием причинить вред или уничтожить жертву, и враждебную агрессию, при которой основной целью является нанесение вреда или уничтожение жертвы. Агрессивные действия, осуществляемые с целью получения денег или завоевания социального статуса, с целью создать хорошее впечатление, контролировать либо принуждать к чему-либо жертву или повысить чувство ценности собственной личности,— все это примеры инструментальной агрессии. Агрессоры также могут атаковать свои жертвы главным образом с целью причинить им ущерб или даже уничтожить их. Поскольку людям свойственно чаще всего проявлять враждебность в состоянии эмоционального возбуждения, особенно гнева, в данной книге я преимущественно буду использовать термин «эмоциональная агрессия» при обсуждении агрессии, нацеленной на причинение вреда другому лицу. Однако важно также учитывать тот факт, что некоторые люди приучаются причинять страдание другим людям, потому что это доставляет им удовольствие, даже если они и не испытывают эмоционального возбуждения в данный момент.

Наряду с этим в данной главе доказывается также и то, что агрессия не всегда совершается при полном и сознательном контроле со стороны агрессоров, особенно (но не только) когда они находятся в состоянии сильного эмоционального возбуждения. В то время как инструментально ориентированные агрессоры обычно имеют определенную цель и предполагают то или иное вознаграждение за совершаемые ими агрессивные действия, люди, совершающие эмоциональные агрессивные действия, иногда атакуют свои жертвы более сильно, нежели намеревались сознательно. Внутренняя стимуляция, продуцируемая либо эмоциогенной ситуацией, либо другими подстрекающими условиями, «запускает» их агрессивные реакции. Определенные особенности внешней ситуации, имеющие агрессивные значения для нападающих или ассоциированные в их уме со страданием жертвы, могут интенсифицировать эту внутреннюю стимуляцию агрессии, тем самым усиливая нападение.

В этой главе были предложены определения «гнева», «враждебности» и «агрессивности» в целях их прояснения и уточнения. Слово гнев в обыденной речи означает специфические чувства, определенные экспрессивно-поведенческие реакции, специфические физиологические реакции и даже открытые физические и (или) словесные атаки. Однако, поскольку эти разнообразные реакции обычно лишь в слабой степени коррелируют между собой, я буду использовать термин «гнев» только для обозначения переживаний или чувств. Враждебность определяется просто как негативная или недоброжелательная установка к определенному лицу или группе лиц, но считается, что подобная установка обычно сопровождается желанием видеть объект установки страдающим тем или иным образом. Наконец, агрессивность обозначает относительно устойчивую готовность реагировать агрессивно во многих разнообразных обстоятельствах. Люди, для которых характерен высокий уровень агрессивности, не обязательно отличаются гневливостью, так как они могут и не осознавать свое чувство гнева при совершении агрессивных действий.

Часть 1. ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ АГРЕССИЯ

Агрессия может быть холодным и рассчитанным действием, совершаемым намеренно и направленным не на то, чтобы нанести ущерб жертве, а на какую-то иную цель, но она бывает и эмоциональной реакцией, управляемой преимущественно желанием причинить вред. Как в том, так и в другом случае атакующие могут уделять массу внимания тому, как достичь своих агрессивных целей, но очень часто они действуют импульсивно и непроизвольно. В таких случаях агрессивное поведение определяется в основном их внутренним возбуждением и порой совершенно автоматически управляется особенностями доступных в данный момент жертв.

Следующий пример иллюстрирует то, что я имею в виду. Больная диабетом женщина с мужем и четырехлетним ребенком снимала комнату в квартире у своей подруги. Хозяйка постоянно жаловалась на поведение маленькой девочки, которая все портила и ломала.
Однажды вечером, когда мать готовила ужин и плохо себя чувствовала, ее дочь одна отправилась в ванную, чтобы умыться. Как потом рассказывала ее мать, «умывшись, девочка выдавила зубную пасту, смешала с шампунем и этой смесью вымазала всю раковину, а заодно перепачкала губной помадой стульчак и сорвала штору. Хозяйка прибежала с громкими криками: “Посмотри, что натворила твоя дочь. Она там все перепортила". А я была уже совсем уставшей и злой. Я целый день говорила ей: “Джулия, не делай это, Джулия, не делай то". Целыми днями твержу ей одно и то же, уже устала повторять. Я схватила ее, потащила, я никогда этого не забуду. Я так на нее взбесилась, что просто готова была убить» (
Kadushin & Martin, 1981, p. 154).

Грустная история; измученная женщина, больная и, очевидно, придавленная нуждой, вымещает зло на своем непослушном ребенке и бьет его в припадке ярости. Подобных примеров можно привести сотни и тысячи. Это не какие-то редкие случаи, но постоянное явление в нашей повседневной жизни. Несомненно, у большинства из нас были моменты, когда мы теряли самообладание и обрушивали вспышки гнева на рассердившего человека: ребенка, любимого, знакомого или, может быть, даже постороннего — физически, или словесно, или и в той и в другой форме. У матери, казалось бы, было достаточное оправдание: она была больна и устала, а дочь вела себя из рук вон плохо. И все же реакция оказалась несоразмерной и ребенок подвергся слишком суровому наказанию. А разве каждому из пас не случалось в той или иной ситуации реагировать сверхсильно (даже если мы и не причинили серьезного ущерба вызвавшему наш гнев человеку)? Нам случается видеть, как люди приходят в ярость под влиянием совсем незначительных раздражителей, быть может, потому, что они уже находились в раздраженном состоянии из-за внешнего стресса или головной боли, усталости, чрезмерной жары и г. п. Иногда результатом оказывается атака, излишне сильная по сравнению с сознательным намерением нападающего. Мать в приведенном выше примере, очевидно, не хотела причинить своему ребенку серьезный вред; вероятно, она была захвачена слишком сильным эмоциональным возбуждением.

ЧТО ТАКОЕ ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ АГРЕССИЯ?

Важно, чтобы читателю было ясно, как я понимаю эмоциональную агрессию. Позвольте кратко сформулировать мою позицию: в основном я рассматриваю данный вид агрессии как агрессию, вызванную интенсивными внутренними физиологическими и моторными реакциями индивида1.

__________________

1 Существуют убедительные данные, подтверждающие, что определенные специфические моторные реакции включаются в стимулирование агрессии. Так, например, в эксперименте Келли и Хейка (Kelly & Hake, 1970) у подростков, которые, вопреки их ожиданиям, лишились денежного вознаграждения за определенное поведение, была выявлена повышенная тенденция ударять по находящемуся рядом объекту и понижение тенденции просто нажимать кнопку. Другими словами, люди могут быть «запрограммированы» реагировать на неожиданную фрустрацию нанесением ударов. Внутренняя стимуляция, включающаяся в генерирование агрессии, может частично состоять из внутренних моторных реакций, ведущих к внешним агрессивным проявлениям. Разумеется, стимулирование агрессии может включать также и другие компоненты. Некоторые из них связаны с моторными реакциями, обусловливающими появление «гневного» выражения лица. Так, например, Хатчинсон, Пирс, Эмли, Прони и Зауэр (Hutchinson, Pierce, Emley, Proni & Sauer, 1977) представили данные, говорящие о том, что «сжимание челюстей является хорошим показателем, с высокой степенью валидности свидетельствующим о существующей у человека тенденции к нападению» (р. 241).


Внутреннее возбуждение стимулирует агрессию (или агрессивную тенденцию), которая вызывает попытки причинить ущерб жертве. В подобных случаях состояние интенсивного возбуждения, я могу сказать более драматически, «бешенство» толкает человека на физическую или вербальную атаку.

ИМПУЛЬСИВНАЯ (ИЛИ ЭКСПРЕССИВНАЯ) ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ АГРЕССИЯ

Не будем забывать, однако, что это поведение представляет собой агрессию эмоциональную (или враждебную) и мотивируется в большей степени желанием причинить ущерб жертве, нежели стремлением достичь каких-то других целей. Более того, я считаю, что во многих случаях (но не всегда) агрессивные действия совершаются без какого- либо серьезного обдумывания и планирования, хотя враждебные мысли и представления вполне могут сопровождать агрессивное побуждение.

Это означает, прежде всего, что нападение не является полностью обдуманным и преднамеренным действием. Мать Джулии не предполагала избить своего ребенка. Эмоционально возбужденный человек, нападая на свою жертву, обычно не думает о дальнейших последствиях, также как женщина в нашем примере не рассчитывала возможных в перспективе результатов ее поведения. Большинство совершаемых убийств по своему характеру относятся к данному виду агрессии. Как заметил один социолог, такие убийства не являются «сознательно контролируемыми действиями типа рассчитанных политических убийств или хладнокровно осуществляемых актов мести. Они совершаются быстро, в пылу аффекта и без учета последствий… Нападения совершаются стремительно, в состоянии быстро нарастающей ярости» (Katz, 1988, р. 18). Здесь описана крайняя импульсивность эмоционального действия.

Подобное импульсивное (или непроизвольное, или экспрессивное) поведение чаще всего наблюдается, когда человек находится в состоянии сильного возбуждения. Мать, избившая своего ребенка, находилась в состоянии ярости; также и большинство убийц бывают взбешенными, когда убивают свою жертву. Даже и относительно неэмоциональное и рассчитанное агрессивное поведение может иметь импульсивный экспрессивный компонент.

Другие возможные агрессивные цели

Эмоционально возбужденные, охваченные сильным желанием причинить ущерб своей жертве агрессоры могут иметь и ряд других целей, например изменение существующего положения дел, восстановление оказавшейся под угрозой «я»-концепции, достижение ощущения силы и контроля, повышение собственного социального статуса и т. д.1 Их действия могут быть мотивированы даже желанием утвердить собственные моральные ценности — сохранить то, что они считают правильным2.

______________

1 См., например: Baron, 1977, р. 260-263.

2 См.: Berkowitz, 1986, р. 98-99.


Агрессивные дети нередко утверждают, что они бьют других детей, чтобы заставить их вести себя правильно. Многие из них думают, что их жертвы намеренно нарушали те или иные предписания, также как Джулия явным образом не слушалась своей матери, и (по их словам) они бьют младших, чтобы утвердить свой авторитет и поддержать дисциплину3.

_______________

3 См.: Доллард, Дуб, Миллер, Маурер и Сирс (Dollard, Doob, Miller, Mowrer & Sears, 1939, p. 20-21). В этой монографии авторы отмечают, что 3. Фрейд в его ранних работах и У. Мак-Дугалл (William McDougail) связывали агрессию с предшествующими фрустрациями, хотя и считали, что другие человеческие действия в основном управляются врожденными инстинктами).

Они могут также хотеть причинить вред

Каковы бы ни были другие цели у людей, находящихся в состоянии сильного возбуждения, но следует помнить, что они также хотят причинить ущерб своим жертвам. Они могут получить удовлетворение, утверждая свою власть или контроль в отношении жертвы или сохраняя свои ценности, по за всем этим — и в то же время сильнее всего — они стремятся причинить ущерб тому, кого атакуют.

Существует достаточно свидетельств в пользу данного положения. В главе 1 было показано, что люди, подвергавшиеся фрустрации, могут испытывать удовольствие, зная, что причиняют страдания своим обидчикам. Когда они получали такую информацию вскоре после того, как начинали атаковать, это побуждало их причинять своим прежним мучителям еще большие страдания. Дальше в этой книге читатель увидит, что разгневанные (разозленные) люди успокаиваются и могут даже совсем перестать атаковать своих обидчиков, если думают, что уже причинили им достаточно большой ущерб.

Разумеется, люди не всегда готовы признать, что они стремились или стремятся причинить вред своим жертвам. Они предпочитают маскировать свою агрессивность моральными побуждениями. Тем не менее каждый человек время от времени может отдавать себе отчет в своем желании причинить вред противной стороне. Несколько лет назад я и мои сотрудники интервьюировали в английских и шотландских тюрьмах тех заключенных, которые были осуждены за преступления, связанные с насилием. Среди прочего мы спрашивали этих людей о том, что же побуждало их к нападению на свои жертвы. Многие из преступников (свыше 40% в каждой группе) отмечали, что они намеренно стремились причинить ущерб своим жертвам (интересно, что в обеих группах в качестве следующего наиболее часто называемого побуждения отмечалось стремление защитить себя).

Хотя и важно понимать различие между эмоциональной и инструментальной агрессией, однако многие агрессивные действия представляют собой смесь этих двух типов поведения, а не тот или иной отдельно. Поведение измученной матери Джулии было обусловлено не только ее эмоциональным возбуждением, по и стремлением утвердить свою власть над непослушной дочерью. Аналогично, агрессивный мальчик может подраться с одноклассником отчасти потому, что был разъярен тем, что ему показалось оскорблением, но отчасти также и потому, что надеялся тем самым достичь среди сверстников высокого статуса, показав себя «крутым парнем». Здесь я хотел бы добиться полной ясности в понимании моей позиции: также как было бы ошибочным считать, что любая эмоциональная агрессия является единственно следствием слепой ярости, точно также мы проигнорировали бы важный аспект этого поведения, если бы полагали, что оно продиктовано только лишь стремлением к достижению тех или иных внешних целей, таких, как власть или статус.

Несмотря на то что агрессивные действия служат достижению самых разных целей и зависят от множества факторов, в главах 2 и 3 я буду преимущественно заниматься анализом поведения, которое в основном нацелено на причинение вреда другим людям. При этом я сосредоточусь на обсуждении факторов, влияющих на импульсивную (или экспрессивную) агрессию, которая осуществляется без какого-либо предшествующего расчета, обдумывания, планирования, то есть непреднамеренно, и от которой не ожидается никакого существенного выигрыша (выгоды), кроме удовольствия причинить ущерб другому лицу Большая часть этого обсуждения будет посвящена условиям проявления эмоциональной агрессии. В главе 2 будет подробно рассмотрена классическая идея о том, что эмоциональная агрессия в основном инициируется фрустрацией. В главе 3 представлена модификация этой концепции, в свете которой доказывается, что негативный аффект продуцирует агрессивные тенденции (но не обязательно реальные атаки). В этой же главе будет продемонстрировано, что импульсивный аспект эмоциональной агрессии может подвергаться влиянию определенных ситуационных стимулов. Говоря другими словами, основное внимание будет уделено относительно непредумышленной агрессии. В определенном смысле это паша основная линия: необходимо выяснить, на что люди способны, когда они эмоционально возбуждены и не думают ни о причинах своего возбуждения, ни о том, как им следует реагировать.

Все сказанное не означает, конечно, что мышление мало влияет на эмоциональное поведение. Возбужденные люди, очевидно, оказываются под влиянием того, что они считают причиной своего возбуждения, и даже того, как они его интерпретируют. Поэтому в главе 4 будет обсуждаться влияние мыслей, интерпретаций и целей (намерений) на реакции людей, подвергшихся фрустрирующим воздействиям. Я попытаюсь также соотнести мой анализ с современными психологическими теориями эмоций и представлю краткий обзор новейших теоретических подходов в этой области, прежде чем излагать мою собственную концепцию развития и действия реакции гнева.

И последнее необходимое уточнение. То, что я сосредоточился на исследованиях эмоциональной агрессии, не предполагает, разумеется, что инструментальная агрессия является не столь значимой или малораспространенной. Ясно, что люди часто совершают агрессивные действия для того, чтобы получить те или иные выгоды, и в своей книге я буду часто обсуждать этот тип поведения. Тем не менее психологи и специалисты в области психического здоровья, на мой взгляд, до сих пор не уделяли эмоциональной агрессии достаточного внимания. Я попытаюсь исправить эту диспропорцию.

Глава 2 СЛЕДСТВИЯ ФРУСТРАЦИЙ

Гипотеза «фрустрация — агрессия». Определение и основные положения. Применение концепции «фрустрация — агрессия». Все ли виды фрустрации порождают агрессию? Даже непреднамеренная фрустрация может привести к агрессии. Некоторые условия, повышающие вероятность агрессивных реакций на фрустрацию. Пересмотр концепции «фрустрация — агрессия». Влияние атрибуции на интенсивность недовольства. Сравнимы ли фрустрации и оскорбления.


Самая распространенная в современной науке теория агрессии утверждает, что люди становятся агрессивными, когда они подвергаются фрустрациям, то есть когда они не в состоянии достичь своих целей или не получают ожидаемых вознаграждений. Приведенный нами пример жестокого обращения матери со своим ребенком, с точки зрения этой теории, объясняется блокированием ряда потребностей и вызванными этим фрустрациями: отсутствием нормальных жилищных условий и материальных благ, которые она ожидала и надеялась иметь, невозможностью уединения и требованиями ее хозяйки, непослушанием дочери и всеми другими вещами, связанными с несбывшимися надеждами.

Эта теория заслуживает самого пристального внимания: ведь за свою историю она вдохновила сотни и сотни исследований, а главное, она и до сих пор настолько распространена, что ее влияние на научную общественность трудно переоценить. Сначала я изложу наиболее хорошо известные и точные положения этой теории, а затем представлю ее модификацию.

ГИПОТЕЗА «ФРУСТРАЦИЯ - АГРЕССИЯ», 1939

Хотя некоторые авторы еще на заре научной психологии отмечали, что фрустрации часто вызывают агрессивные реакции, наиболее известными сторонниками этой общепризнанной идеи стали психологи из Йельского университета, которых возглавили Доллард, Миллер, Дуб, Маурер и Сирс (John Dollard, Neal Miller, Leonard Doob, О. H. Mowrer, Robert Sears). В ставшей уже классической монографии «Фрустрация и агрессия» (Frustration and Aggression), впервые опубликованной в 1939 году, они дали точное определение термина «фрустрация» и выделили ряд факторов, влияющих, с их точки зрения, на интенсивность возникающего агрессивного поведения.

ОПРЕДЕЛЕНИЕ И ОСНОВНЫЕ ПОЛОЖЕНИЯ

Что такое фрустрация? Подобно «агрессии» слово «фрустрация» имеет множество различных значений. Даже среди психологов нет единого мнения по поводу того, что такое фрустрация; некоторые из них, говоря о фрустрации, имеют в виду внешний барьер, препятствующий достижению цели, в то время как другие обозначают этим термином внутреннюю эмоциональную реакцию, обусловленную тем или иным ограничением или препятствием на пути к цели (так, мы говорим, что «чувствуем себя фрустрированными»), Доллард и его сотрудники употребляли этот термин в первом из указанных значений. Можно сказать, что они описывали фрустрацию как внешнее условие, препятствующее индивиду в получении ожидаемых им удовольствий1.

_____________

1 Фрустрация — «вмешательство в осуществление направленного на цель действия в соответствующее время в последовательности поведенческих актов» (Dollard and others, 1939, p. 7).


С этой точки зрения фрустрацию не следует приравнивать к простому отсутствию вознаграждения. Желаемый результат должен ожидаться. Ограничения не обязательно должны быть фрустрациями. Бедность, конечно же, лишает людей многих радостей жизни, но если мы принимаем определение Долларда и его сотрудников, то должны признать, что материальные лишения фрустрируют лишь настолько, насколько не позволяют бедному человеку иметь то, что он хотел и надеялся иметь. Строго говоря, нельзя фрустрировать тех, кому не на что надеяться. Французский социолог и политический деятель Алексис Токвиль (Alexis de Tocqueville, 1805-1859) в своей знаменитой книге «О демократии в Америке» (в русском переводе вышла в 1897 году) выражал, по сути, ту же самую идею фрустрации, когда утверждал, что ослабление тирании фактически может вести к политической смуте. Граждане страны могут «терпеливо сносить» гнет и несправедливость до тех пор, пока не дойдет до того, что «никакое улучшение положения не представляется возможным». Однако, замечает Токвиль, как только в умах появляется хотя бы проблеск осознания возможности облегчить страдания, то далее угнетение становится непереносимым. В то время как раньше граждане были только апатичными, теперь, с появлением надежды, они становятся активно негодующими1.

_____________

1 Классическая версия (1939) концепции «фрустрация — агрессия» предполагает, что если ограничения (депривации) не блокируют достижение желаемой цели, то они и не провоцируют агрессию. В отличие от этого я утверждаю, что ограничения или депривации будут генерировать агрессивные побуждения в той степени, в какой они вызывают неприятные переживания. Однако поскольку крушение надежды обычно переживается значительно интенсивнее как негативный аффект, нежели просто отсутствие надежды вообще, большинство фрустраций будет, вероятно, продуцировать более сильную стимуляцию к агрессии, чем многие ограничения или депривации.


С этой точки зрения легко объяснимы, например, выступления протестующих китайских студентов в мае-июне 1989 года. Проведенная правительством экономическая либерализация и внедрение западных технологий пробудили у молодежи надежду и на политическую либерализацию. Политический гнет, который раньше они терпели молча, стал злом, теперь уже неприемлемым.

Соотношение «фрустрация — агрессия». Доллард и его коллеги полагали, что любое агрессивное действие детерминировано предшествующей фрустрацией. Однако, как я уже отмечал в нескольких более ранних работах (см.: Berkowitz, 1989), эта концепция оказалась слишком размытой и не позволяла дифференцировать такие важные понятия, как эмоциональная и инструментальная агрессия. Инструментальная агрессия, также как и другие инструментальные действия, может быть результатом научения. В этом случае человек наблюдает за другими людьми, которым приносят выгоду их агрессивные действия, усваивает такое поведение, и теперь уже его собственные агрессивные действия совсем не обязательно должны порождаться предшествующими фрустрациями. По-видимому, было бы лучше ограничить соотношение «фрустрация — агрессия», говоря, что барьер на пути к достижению цели генерирует стимуляцию эмоциональной агрессии — тенденцию причинить вред другому лицу, и это становится самоцелью.

Сформулировав свой основной постулат, теоретики из Йельского университета обратились затем к факторам, могущим влиять на интенсивность порождаемого фрустрацией агрессивного побуждения. Я коротко изложу результаты проведенного анализа, и затем мы посмотрим, сколь эффективно их можно применить к ситуации, знакомой большинству из нас.

Вновь переформулировав оригинальную терминологию, можно сказать, что для Долларда и его сотрудников сила порождаемой фрустрацией стимуляции к агрессии прямо пропорциональна степени удовлетворения, которое фрустрированный индивид предвосхищал и не получил. Они доказывают, что люди, неожиданно столкнувшиеся с препятствием на пути к цели, тем более склонны причинять ущерб кому-то другому, чем интенсивнее предвкушавшееся удовольствие, чем полнее ограничения (препятствия) в получении каких угодно удовольствий и чем чаще блокируются попытки достижения целей.

Открытая агрессия не является неизбежной: альтернативные реакции на фрустрацию. Доллард и его коллеги понимали, разумеется, что не всякая фрустрация ведет к агрессии. В своей первой монографии они объясняли неагрессивные реакции в основном либо слишком слабым побуждением к агрессии, либо подавлением агрессивного драйва, вызванным угрозой наказания. Очевидно, что мы будем сдерживаться и не начнем атаковать кого-либо, если полагаем, что наши агрессивные действия доставят нам серьезные неприятности. Однако существует но крайней мере еще одна причина, по которой агрессия может открыто не проявляться. Два года спустя после опубликования упомянутой монографии Нил Миллер указал еще на один фактор, который может влиять на вероятность агрессивной реакции. Этот фактор связан с тем, сформированы или нет у индивида другие способы реагирования на фрустрации. В опубликованной в 1941 году статье Миллер утверждает, что фрустрации возбуждают целый ряд различных тенденций, из которых лишь одна «запускает» агрессивное поведение (Miller, 1941). Индивид, стремление к цели которого блокируется, может одновременно иметь различные желания, пусть и не одинаковой интенсивности, например хотеть избежать неприятной ситуации, преодолеть какие-то трудности, сформировать альтернативные цели и атаковать препятствие. Эти неагрессивные тенденции могут быть более сильными, нежели агрессивное побуждение, и таким образом маскировать агрессивную тенденцию. Однако, считает Миллер, если фрустрация постоянная, то альтернативные тенденции будут ослабевать, а агрессивные в то же время усиливаться и, следовательно, вероятность открытой агрессии будет повышаться.

Хотя Миллер и не сформулировал этого прямо, но его модификация, очевидно, предполагает, что люди могут научиться неагрессивным способам реагирования па фрустрации,— и это, разумеется, верно. Например, опыт нашего детства может научить нас тому, что в тех ситуациях, когда мы сталкиваемся с препятствиями на пути к цели, выгоднее реагировать конструктивно. В дальнейшем мы можем применить результаты этого нашего научения в ситуациях, когда мы подвергаемся фрустрации, то есть мы можем попытаться преодолеть препятствие, действуя рационально и контролируя свои эмоции. С другой стороны, с возрастом мы можем научиться тому, что часто можно получить желаемое, атакуя тех, кто нас фрустрирует. Как следствие, люди с большой готовностью могут реагировать агрессивно, когда их ожидания не оправдываются. Даже вознаграждения, которые они получают за неагрессивное поведение, в общем, могут повлиять на то, как они действуют, когда их надежды рушатся. Обычно дети, которые получали вознаграждения за неагрессивное поведение, проявляют относительно менее выраженную склонность атаковать других, когда не могут получить то, что им хочется (см.: Davitz, 1952).

Все сказанное не означает, однако, что идея «фрустрация — агрессия» не отражает действительности. Научение и опыт могут повысить или понизить вероятность того, что блокирование достижения цели приведет к открытой агрессии, но всегда остаются некоторые шансы на то, что фрустрация вызовет стимуляцию агрессии.

ПРИМЕНЕНИЕ КОНЦЕПЦИИ «ФРУСТРАЦИЯ - АГРЕССИЯ»

Теперь я применю результаты проведенного анализа к ситуации, знакомой большинству из нас, — футбольной игре — и попытаюсь показать, что многие вещи, кажущиеся не соответствующими данной теории, могут, однако, быть вполне объяснимы именно с ее точки зрения.

Во время любого осеннего уик-энда миллионы американцев наблюдают, как две команды молодых людей подвергаются серии фрустраций. Они видят, как игроки противоборствующих команд толкают, блокируют, наносят удары друг другу. Одна команда стремится силой и напором переиграть другую, а их соперники с таким же упорством и решимостью стараются не допустить этого. Представим себе — нападающий делает пас. Игрок мчится по полю, резко сворачивает в сторону (обходя защитника) и перехватывает отпасованный ему мяч, демонстрируя великолепное спортивное мастерство. Но увы, завладев мячом, он не успевает пробежать и десятка метров в сторону ворот противника. Неожиданно появившийся игрок чужой команды, сбив его с ног, отнимает мяч. Фрустрирован ли игрок такой неудачей? Он пробежал с мячом всего лишь несколько метров, даже не успев приблизиться к воротам на подходящее для броска расстояние. Что же, однако, делает поднявшийся на ноги игрок? Нападает ли он на того, кто сбил его с ног, отобрав мяч, кричит ли на него в ярости? Нет, как подтвердит большинство телезрителей, по всей вероятности, он дружески хлопнет противника по спине или но плечу и спокойно присоединится к своей команде.

Это обыденное происшествие, пожалуй, может служить достаточно хорошим подтверждением валидности теории «фрустрация — агрессия». Почему игроки не становятся все более агрессивными по мере продолжения игры, вновь и вновь сталкиваясь с препятствиями на пути к цели? Как я покажу дальше, соперничество может генерировать стимуляцию агрессии. Однако, вместо того чтобы становиться все более и более агрессивными, соперники демонстрируют по отношению друг к другу на удивление мало враждебности. Конечно, игроки могли подавлять свои агрессивные тенденции по причине угрозы наказания за «неспортивное поведение», или они могли научиться другим, неагрессивным способам реагировать на фрустрации. Тем не менее в большинстве матчей можно обнаружить лишь очень мало свидетельств того, что у игроков имеются агрессивные желания.

Единственным объяснением неагрессивности игроков может быть только то, что они не были фрустрированы. Как упоминалось ранее, мы не можем сказать, что люди фрустрированы, до тех пор пока они не почувствуют возможности достижения своих целей. Быть может, игрок, завладевший мячом в нашем гипотетическом примере, надеялся его получить, но не особенно рассчитывал на то, что сумеет пробежать с ним большое расстояние. В этих обстоятельствах он не только не был фрустрирован тем, что не смог забить гол, но даже испытал удовлетворение от того, что ему удалось хотя бы получить мяч.

Таким образом, было бы удивительно, если бы кто-то из игроков по ходу матча оказался сильно фрустрирован. Вспомним, что интенсивность агрессивного побуждения, вызванного блокированием достижения цели, теоретически прямо пропорциональна степени ожидавшегося удовлетворения. Это предвосхищаемое чувство удовлетворения должно увеличиваться по мере приближения к цели. Как теория, так и результаты исследований говорят нам, что обычно мы не так уж много думаем о радости, которую испытаем, достигнув своей цели, пока она еще достаточно далека, но по мере приближения к ней начинаем предвосхищать возможные удовольствия. Применив эти рассуждения к футбольной игре, мы увидим, что игроки в начале матча, скорее всего, и по думают о радости победы, а как следствие, не могут быть существенно фрустрированы действиями соперников. По всей вероятности, они будут значительно более агрессивно возбужденными, если потерпят поражение в последние секунды матча, после того как до этого момента вели в счете, когда они уже предвосхищали радость победы, но их надежды внезапно рухнули.

ВСЕ ЛИ ВИДЫ ФРУСТРАЦИИ ПОРОЖДАЮТ АГРЕССИЮ?

Я показал, как можно было бы объяснить, с точки зрения теории Долларда и его коллег, относительное отсутствие вспышек насильственной агрессии на футбольном поле. Однако сводится ли все только к этому? Не существуют ли другие причины, в силу которых футболисты не проявляют выраженной агрессии, порождаемой фрустрациями?

Со стороны ряда социальных ученых вскоре после опубликования монографии Долларда и его сотрудников последовали критические выступления по поводу концепции «фрустрация — агрессия»1.

____________

1 Например, см. результаты симпозиума по концепции «фрустрация — агрессия», опубликованные в: Psychological Review, 1941.


В этих выступлениях постоянно возникал следующий вопрос: все ли виды фрустрации продуцируют агрессивные тенденции? Мы становимся агрессивными, так полагали эти критики, не просто оттого, что нам препятствуют в достижении наших целей. Мы ведем себя агрессивно только лишь тогда, когда считаем, что с нами поступили несправедливо или незаконно, либо расцениваем действия других как направленные лично против нас.

Только произвольные (незаконные) фрустрации

Николас Пасторе изучал этот вопрос в исследовании, которое получило широкую известность в научных кругах (Pastore, 1952). Испытуемые — студенты колледжа знакомились с описаниями десяти фрустрирующих ситуаций. Затем их просили представить себя в каждой из этих ситуаций и рассказать, как бы они реагировали. В одном случае описания представляли «произвольные» (намеренные) фрустрации, например: «вы ждете автобус, а водитель намеренно проезжает мимо вас», в другом же описывались десять ненамеренных фрустрирующих ситуаций, в том числе и вариант инцидента с автобусом: «вы ждете автобус на остановке, а он проезжает мимо вас, направляясь в гараж». Как и следовало ожидать, студенты отвечали, что они с гораздо большей вероятностью разозлились бы и реагировали агрессивно в ситуациях «произвольной», то есть намеренной фрустрации.

Можно было бы критически оценить некоторые аспекты исследования Н. Пасторе, включая валидность ответов испытуемых; им, скажем, не хотелось признаваться, что они чувствовали бы себя фрустрированными в случае, если действия других людей явно оправданны или законны2.

___________

2 Убедительные данные по этому вопросу были получены в версии исследования Пасторе, проведенной Коэном (1955).


И тем не менее не приходится сомневаться в том, что люди испытывают более сильные фрустрации, если они рассматривают действия других людей, создающие препятствия на их пути к цели, как несправедливые (или «произвольные», или незаконные)3;

____________

3 Список некоторых экспериментальных данных, подтверждающих это различие, см. в: Berkowitz (1989).


По поводу примера с футбольным матчем критики могут сказать, что игроки не проявляют значительной агрессии, потому что они рассматривают переживаемые во время игры фрустрации как совершенно законные. Они знают, что их противники всего лишь следуют правилам, когда пытаются помешать им забить гол. Игроки могли бы, однако, прийти в ярость, если бы увидели, что противная сторона нарушает правила и ведет «грязную игру».

«Произвольные» (намеренные) фрустрации как нарушения ожиданий. Пасторе попытался ограничить рамки гипотезы «фрустрация — агрессия», утверждая, что только произвольные фрустрирующие действия, которые идут вразрез с принятыми людьми правилами поведения, продуцируют (генерируют) агрессивные тенденции. Однако явная произвольность фрустрации может быть вполне объяснимой в терминах оригинальных формулировок Долларда и его сотрудников (1939) и, таким образом, никак не ограничивает проведенного ими анализа. Почти на 30 лет раньше Долларда Джон Кригерман и Филип Уорчел указывали, что произвольно создаваемые помехи на пути к цели обычно бывают неожиданными (Kregarman & Worchel, 1961). Если мы на остановке ждем автобус и видим, как он «произвольно» проходит мимо, эго не может не вызвать нашего удивления как явное нарушение правил. Не объясняется ли, по крайней мере частично, наше сильное возмущение в подобных случаях тем, что нелегитимное препятствие на пути к желаемой цели оказывается неожиданным?

Невозможность получить желаемые удовольствия как детерминанта агрессии. Согласно нашим рассуждениям, когда люди рассчитывают достичь определенной цели или получить некоторое вознаграждение, обычно они предвосхищают удовольствия, связанные с этой целью или вознаграждением. И чем больше ожидаемое удовольствие, тем сильнее они будут фрустрированы, если надежды рушатся. Подтверждением нашего анализа может служить интересный эксперимент С. Уорчела, который показывает, что фрустрации возбуждают наиболее сильные агрессивные тенденции, когда 1) полученный результат значительно менее привлекателен сравнительно с ожидавшимся и 2) субъект предвосхищал удовольствия, связанные с достижением желаемого результата (Worchel, 1974).

В этом исследовании молодые люди, студенты университета, имели основания надеяться, что за участие в эксперименте они получат одно из трех возможных вознаграждений: определенное количество зачетных баллов, флакон одеколона или пять долларов наличными. Сначала испытуемые оценивали, насколько эти вознаграждения для них привлекательны. Затем экспериментатор варьировал степень предвосхищения испытуемыми удовольствия от получения вознаграждения. Одной трети испытуемых было предложено представлять себе удовольствие, которое они будут испытывать, получив данное конкретное вознаграждение (назовем их группой с высоким уровнем предвосхищения удовольствия). Другой трети было сказано, что они получат то вознаграждение, которое ими было оценено как наиболее привлекательное, но никак не побуждали думать о вознаграждении (группа с умеренной степенью предвосхищения вознаграждения). Остальных испытуемых просто информировали, что помощник экспериментатора выдаст им одно из трех возможных вознаграждений, не уточняя, какое именно (группа без предвосхищения вознаграждения).
Установив эти различия в степени предвосхищения, экспериментатор затем вызывал у испытуемых разочарования разного уровня. Испытуемые выполняли ряд задач, и затем помощник экспериментатора «рассчитывался» с ними, выдавая каждому одно из вознаграждений. В каждой из групп одна треть испытуемых получала вознаграждение, оцененное ими как наиболее привлекательное, другая треть — второе по степени привлекательности, а остальным было выдано вознаграждение, оцененное ими ранее как наименее привлекательное. Исследователь определил враждебность испытуемых, попросив их оценить, насколько хорошо его помощник провел эксперимент. На рис. 2-1 приведены результаты.

щелкните, и изображение увеличится

Рис. 2-1. Враждебность к распределявшему призы (индексированная на основание оценок испытуемыми проведения им эксперимента) как функция ожидаемого вознаграждения.

На графике хорошо видно — и это согласуется с нашим анализом,— что чем менее привлекательным для испытуемых было вознаграждение, тем более враждебно они оказались настроены по отношению к человеку, выдававшему вознаграждение, но особенно сильно это выражалось, когда участники эксперимента предвосхищали удовольствие от получения предпочитаемого ими вознаграждения. Чем больше было расхождение между тем, чего они желали, и тем, что получили, тем сильнее был3 возникающая при этом враждебность.

Эти результаты проливают свет на важный феномен: невозможность получить предвосхищаемое удовлетворение может генерировать побуждение к агрессии. Я убежден, что мы можем наблюдать подобный тип реагирования во многих сферах жизни, и думаю, что с ним связаны многие случаи нарушения общественного спокойствия и даже революции, которые происходят, когда быстро нарастающие ожидания не получают реализации. В силу социальной значимости данного феномена несколько позже я вернусь к более подробному обсуждению нереализующихся ожиданий. Здесь же я хотел бы высказать некоторые возражения по поводу классической гипотезы «фрустрация — агрессия».

Фрустрации, приписываемые намеренно плохому поведению другого лица

Большинство возражений, выдвигаемых в настоящее время против концепции Долларда и его сотрудников, сводится к тому, что фрустрация, для того чтобы она могла породить агрессию, должна быть атрибутирована намерено плохому поведению кого-то другого. Суть этого аргумента состоит В том, что мы не будем возмущаться, негодовать, злиться из-за невозможности достичь цель, если мы не считаем, что фрустрирующий нас человек стремился намеренно и несправедливо создавать нам препятствия на пути к цели. Если бегущего футболиста толкает противник и он падает, не успев завладеть посланным ему мячом, он, вероятно, не будет проявлять агрессию, если считает, что толчок был нечаянным, но будет фрустрирован, если подумает, что его толкнули намеренно. Поскольку такая аргументация представляется вполне убедительной и широко распространена, позвольте рассмотреть ее несколько внимательнее.

Атрибуция фрустрации. Согласно этой альтернативной интерпретации, атрибуции людей, то есть то, как они рассматривают препятствия на пути к цели, определяют их реакции на фрустрацию. На языке теории атрибуции, который используется многими социальными психологами, можно сказать, что фрустрированный индивид (в моем примере футболист, которому был отпасован мяч), вероятно, будет разозлен на того, кто препятствует достижению его цели (защитник другой команды), только в том случае, если он припишет действиям этого человека определенные характеристики, а именно: действия должны рассматриваться как внутренне детерминированные (то есть обусловленные, например, мотивацией или особенностями личности фрустратора скорее, нежели внешним ситуационным давлением), контролируемые (то есть фрустратор намеренно совершает действия или, по крайней мере, мог не совершать их, если бы захотел) и неправильные (то есть нарушающие общепринятые правила поведения)1 (теорию атрибуции я буду обсуждать в главе 4).

_________

1 См.: Weiner (1985); Weiner, Graham & Chandler (1982).


Неудивительно, что намеренные фрустрирующие действия порождают агрессивные реакции. Ведь если пас попросят припомнить случай, когда нам приходилось испытывать чувство гнева, то мы скорее всего вспомним эпизоды, когда кто-то намеренно поступал с нами нехорошо или несправедливо. Эверилл сообщает результаты исследования, которые демонстрируют как раз подобный эффект. Он просил участников исследования (студентов университета) ответить на ряд вопросов относительно того, что вызвало «наиболее интенсивное состояние гнева», которое им пришлось испытать в течение предшествующей недели. По словам Эверилла,

«подавляющее большинство испытуемых сообщали, что это был либо произвольный (намеренный) и несправедливый инцидент — 51%, либо такой, которого можно было не допустить — 31%. Относительно немногие указывали, что причинами гнева явились события, которые они считали намеренными, но оправданными —11%, либо неизбежными — 7%»(Averill, 1982, р. 171).

Оценивая фрустрирующее событие как «произвольное» (намеренное) или такое, которого «в принципе можно было избежать», эти люди в основном говорили, что, по их мнению, случившееся было следствием тех или иных внутренних характеристик лица, на которое они возлагали ответственность (например, его намерения), и что они считали этого человека контролирующим свои действия. Кроме того, в большинстве случаев провоцирующее их гнев поведение другого человека рассматривалось как несправедливое, нарушающее общепринятые правила поведения.

Почему атрибуции могут влиять на агрессивные реакции

Агрессивные тенденции, вызванные ограничениями. Более подробно я буду рассматривать этот вопрос в главе 4. А здесь хотел бы только обратить внимание на некоторые причины, из-за которых атрибуции часто ведут к интенсивным агрессивным реакциям. Во-первых, как я указывал при рассмотрении произвольных (намеренных) и неоправданных (нелегитимных) фрустраций, многие из нас способны переносить те или иные ограничения (фрустрирующие ситуации), если мы приписываем их случайным причинам и не считаем направленными против нас лично. В моем гипотетическом примере с футбольной игрой игрок, которому был отпасован мяч, мог бы считать социально недопустимым реагировать гневом на случайное событие.

В результате он может удержаться от нападения на противника и даже отрицать свой гнев, если думает, что действия защитника из другой команды не были намеренными.

В эксперименте Э. Бернштейна и Ф. Уорчела, проведенном лет тридцать с лишним назад, был продемонстрирован эффект подобного вида подавления агрессии.

Исследователи собрали группу молодых людей — студентов университета и попросили выработать общее решение поставленной перед ними проблемы. В каждой из двух фрустрирующих ситуаций оказывалось, что группа не может решить задачу в отведенное время, потому что один из ее членов (на самом деле помощник экспериментатора) задерживал принятие решения, постоянно задавая всевозможные вопросы. В ситуации ненамеренной фрустрации члены группы видели, что у этого субъекта была приемлемая причина, оправдывающая его поведение (он носил слуховой аппарат из-за дефектов слуха), в то время как в ситуации произвольной (намеренной) фрустрации подобной ясной и приемлемой причины поведения помощника экспериментатора не было. Затем экспериментаторы определяли отношение членов группы к «подсадной утке».
Важнее всего для нас здесь то, что наивным участникам исследования разрешалось отвергать одного из членов группы и отстранять его от участия в дальнейшей работе. Испытуемые, оказавшиеся в намеренно фрустрирующей ситуации, которые фрустрировались необъяснимыми для них вмешательствами подставного лица, единодушно и публично потребовали исключить его из состава участников работы. В случае, если испытуемым казалось, что у него были достаточные основания для постоянного задавания вопросов, то есть в ситуации ненамеренной фрустрации, помощника экспериментатора не прогоняли. Тем не менее и в этом случае испытуемые высказывали неблагоприятные оценки в адрес «подсадной утки», но только если думали, что эти оценки не будут известны остальным членам группы. Очевидно, внутренне они были настроены к нему крайне враждебно, но не хотели открыто проявлять свое отношение (
Burnstein & Worchel, 1962).

Интерпретация фрустрации как атаки против личности. Атрибуции несомненно оказывают большее влияние, чем механизмы подавления агрессии. Не следует ли в таком случае полагать, что предположительно намеренные и контролируемые действия фрустратора будут рассматриваться как личная атака? Если так, то невозможность получить желаемое может быть особенно неприятной. При этом фрустрированный человек не только не получает то, на что рассчитывал и что хотел получить, но, кроме того, ему может быть особенно мучительна мысль о личной неприязни фрустратора. Возникающее при этом сильное состояние неудовлетворенности может генерировать весьма интенсивные агрессивные тенденции, как будет показано в главе 3.

ДАЖЕ НЕПРЕДНАМЕРЕННАЯ ФРУСТРАЦИЯ МОЖЕТ ПРИВЕСТИ К АГРЕССИИ

Здесь я хотел бы подчеркнуть следующее: хотя представления людей о причинах их фрустраций могут влиять на вероятность того, что они будут открыто атаковать кого-то, они могут вести себя агрессивно и тогда, когда блокирование их стремления к цели было ненамеренным или оправданным (легитимным). Агрессивные побуждения не всегда бывают явными, и кроме того, иногда даже социально адекватные фрустрации порождают агрессивные тенденции.

Наблюдения в естественных условиях

Исследования, проводимые в естественных условиях, за пределами лаборатории, подтверждают агрессивные реакции людей на фрустрации. В качестве примера вспомним, что в приводимом выше исследовании Эверилла 11% участников сообщали о том, что переживали состояние гнева, будучи фрустрированы намеренным, хотя и социально адекватным поведением других людей, а еще 7% участников признавались, что причинами их гнева были фрустрации, вызванные инцидентами, которых нельзя было избежать. Эти люди не считали, что с ними обошлись дурно или несправедливо, и все же они реагировали гневом, когда им препятствовали в достижении целей. Если бы участники исследования могли совершенно искренне признаться в том, что переживали подобные эмоциональные реакции, то эти цифры были бы гораздо больше.

Соперничество. Как дело обстоит с соперничеством? Порождает ли соперничество из-за скудных ресурсов агрессивные тенденции, как следовало бы ожидать исходя из концепции «фрустрация — агрессия»? Я уже отмечал, что ситуации соперничества могут рассматриваться как фрустрации. В конце концов, соперничающие понимают, что противники могут лишить их вознаграждения (или тех или иных позитивных результатов), и эта предвосхищаемая фрустрация может стимулировать агрессивные тенденции. Следовательно, во многих ситуациях конкуренции соперники будут активно мешать друг другу в достижении целей, что опять-таки будет порождать все новые и новые фрустрации.

Существует противоположная позиция в отношении соперничества, а именно точка зрения, согласно которой соперничество может быть благотворным. Психодинамически ориентированные теоретики, а также ряд других авторов утверждают, что человеческая личность — это резервуар накапливающейся энергии, и поэтому они считают, что мы можем получать разрядку суммирующихся агрессивных побуждений в борьбе с нашими соперниками в легитимных видах соперничества. Так, например, много лет назад знаменитый психиатр В. Меннингер утверждал, что спортивные игры могут снимать напряжение, создаваемое «инстинктивными» агрессивными импульсами. Эта разрядка агрессии может достигаться, по мнению Меннингера, не только при занятиях активными видами спорта, но даже и в «сидячих интеллектуальных состязаниях», таких, например, как шахматы (Menninger, 1942).

Хотя этот взгляд на соперничество широко распространен, исследования многократно показывали, что соперничество скорее продуцирует враждебность, нежели способствует установлению дружественных отношений. Более того, антагонизм может возникать, даже если соперничество вполне легитимно и реализуется без каких-либо нарушений установленных правил поведения.

Это хорошо подтверждают результаты широко известного эксперимента М. и К. Шериф (Sherif & Sherif, 1953).

Исследование, проведенное в бойскаутском лагере с благополучными подростками из семей, относящихся к среднему классу, проходило через три фазы. Во время первой фазы, которая длилась три дня, были организованы различные виды активных занятий, так что исследователи смогли установить, кто из мальчиков с кем дружит. Затем эти дружеские отношения были намеренно разрушены во второй фазе, которая длилась пять дней. Подростки были разделены на две группы таким образом, что в каждой из них оказались мальчики, не питавшие друг к другу особых симпатий. Две вновь образованные группы (Орлы и Гремучие Змеи) во второй фазе были изолированы друг от друга так, что в каждой из них формировались довольно тесные связи. Во время последней фазы эксперимента была организована серия спортивных игр, в которых Орлы и Гремучие Змеи соревновались за получение привлекательных призов. В условиях подобного соперничества мальчики не восстановили прежних дружеских отношений; вместо этого они демонстрировали явно враждебные отношения к членам соперничающей группы. Начались взаимные оскорбления, а затем, по мере продолжения состязаний (и повторяющихся фрустраций), соперничество временами стало переходить в открытую агрессию. Члены противостоящих групп бросали друг в друга куски еды в столовой, совершали набеги на бараки, и дело доходило даже до кулаков. Агрессия вскоре достигла такой интенсивности, что исследователи постарались восстановить мир посредством фейерверков, показа кинофильмов и даже организации «братского» обеда. Все это, однако, не дало желаемых результатов. Две группы воспользовались общим обедом как возможностью объявить «войну» друг другу. Соперничество со всей очевидностью привело к враждебности и агрессии. Вражда перечеркнула возникшую вначале дружбу.

Из описанного эксперимента не следует делать вывод о том, что подобным образом можно воздействовать только на детей и/или что порожденная соперничеством агрессия возможна только в случаях игрового поведения. Даже взрослые могут стать серьезно антагонистичными по отношению к тем, с кем они вынуждены соперничать из- за скудных ресурсов. В подобных обстоятельствах не только мужчины, но и женщины могут стать агрессивными в отношении соперников. Например, женщины Замбии часто демонстрируют агрессивное поведение по отношению друг к другу, когда соперничают из-за внимания мужчин (Schuster, 1983).

Экспериментальные данные

Лабораторные исследования соперничества. Значительное число лабораторных исследований также подтверждает негативные следствия соперничества. Я приведу здесь обзор результатов этих исследований, два из которых представляют особенный интерес.

В одном из них Уорчел, Андреоли и Фольгер (Worchel, Andreoli & Folger, 1977) создали тщательно контролируемый лабораторный аналог полевого эксперимента М. и К. Шериф и получили в принципе сходные результаты. В той фазе этого исследования, которая представляет для нас особенный интерес, в группе испытуемых — студентов университета обоего пола — сформировалась враждебная установка к другой группе просто потому, что они считали, что те с ними соперничают.

В другом эксперименте было показано, что результаты конкуренции могут влиять на интенсивность активированных соперничеством агрессивных тенденций. В этом исследовании учащиеся первого класса Играли попарно в разные игры, часть из которых была связана с соперничеством, другая — нет. В играх, связанных с соперничеством, экспериментатор манипулировал результатами таким образом, что в каждой паре один из участников выигрывал в большинстве случаев, а другой, соответственно, большей частью проигрывал. Затем пары были разделены и каждый ребенок играл с игрушками, в то время как наблюдатели фиксировали их действия.

Дети, которые вначале играли в игры, связанные с соперничеством, демонстрировали в своих одиночных играх значительно больше агрессивности, нежели дети, которые играли в игры, не связанные с соперничеством. Разумеется, те дети, которые проигрывали в большей части игр, проявляли больше агрессивности, но даже и чаще выигрывавшие были несколько более склонны к агрессивности по сравнению с теми детьми, которые не были вовлечены в соперничество. Соперничество явно активировало у детей агрессивные тенденции, и более того, мы вновь видим, что это произошло даже при том, что соперничество с виду было справедливым и принятые правила не нарушались (Nelson, Gelfand & Hartmann, 1969).

Повышение настроения, а не «разрядка» энергии. Если существует так много свидетельств, подтверждающих, что соперничество усиливает агрессию (хотя в некоторых других исследованиях получены иные результаты), читатель вправе спросить, почему многие люди считают, что конкуренция может редуцировать агрессивные побуждения. Главной причиной подобного суждения, на мой взгляд, является то, что мы ошибочно приписываем улучшение настроения разрядке агрессивной энергии. На самом же деле мы, вероятно, испытываем эмоциональный подъем оттого, что 1) мы получили удовольствие от соперничества (может быть, потому, что выигрывали) и 2) мы были так вовлечены в соревнование, что перестали думать о тех вещах, которые нас фрустрировали, и, следовательно, перестали из-за них волноваться. В любом случае агрессивные тенденции более не активизировались.

Важно иметь ввиду эти возможности. Они свидетельствуют о том, что наше побуждение к агрессии может быть редуцировано, когда наше настроение улучшается и когда мы перестаем «пережевывать» в мыслях обиды или несправедливости, которые, как мы считаем, были допущены по отношению к нам. Я еще буду говорить об этом подробнее в части 4, при обсуждении контролирования агрессии.

Реакции гнева на депривации у детей. Другого рода свидетельства в пользу концепции «фрустрация — агрессия» также представляют для нас существенный интерес. Еще во время Первой мировой войны Джон Уотсон (J. Watson), один из отцов-основателей бихевиоризма, предположил, что гнев является врожденной реакцией на ограничение. Когда он и Б. Морган препятствовали двигательной активности маленьких детей, прижимая их ручки К туловищу и удерживая от движения ножки, то дети реагировали такими проявлениями гнева, которые исследователи обозначили как «ярость» (обычно при этом дети вырывались, пинались, наносили куда попало удары ручками и ножками). Однако в других исследованиях эти результаты не подтвердились, и многие детские психологи сомневаются в том, действительно ли маленькие дети реагируют гневом на ограничение их двигательной активности.

Стенберг и Кэмпос разрешили это противоречие, исследуя выражения лиц у детей, подвергающихся ограничениям. На протяжении ряда лет П. Экман и его сотрудники исследовали эмоциональные состояния и показали, что они сопровождаются специфическими выражениями лица, которые определенно являются врожденными, а не заученными. Когда, например, люди находятся в состоянии гнева, независимо от того, принадлежат ли они к относительно примитивному обществу или к технически высокоразвитой западной культуре, у них «опускаются и сходятся вместе брови, веки становятся напряженными, а взгляд жестким» (Ekman & Friesen, 1975). Опираясь на эти данные, Стенберг и Кэмпос (Stenberg & Campos, 1990) провели экспериментальное исследование, в котором экспериментатор прижимал ручки детей к их бокам (не дольше трех минут) до тех пор, пока дети не начинали реагировать гневом. Видеокамера фиксировала экспрессию лица и телесные реакции детей, и полученный материал тщательно анализировался.

Реакции детей зависят от их возраста. Экспрессия лица у одномесячных младенцев выражает лишь страдания и дистресс, в то время как у четырех- и семимесячных детей наблюдаются также и реакции гнева (интересно, что использованный авторами метод оценивания давал возможность исключить признаки боли и дискомфорта, так что было ясно, что дети более старшего возраста проявляли не просто общее неудовольствие).

Для нас важно то, что в этом исследовании была показана врожденная связь между фрустрацией и гневом. Полученные данные позволяют считать экспрессию лица у детей более старшего возраста признаком того, что можно назвать «чувством гнева», источником которого были ограничения, не позволяющие им делать то, что они хотели.

НЕКОТОРЫЕ УСЛОВИЯ, ПОВЫШАЮЩИЕ ВЕРОЯТНОСТЬ АГРЕССИВНЫХ РЕАКЦИЙ НА ФРУСТРАЦИЮ

Я неоднократно отмечал, что не каждая фрустрация ведет к открытому нападению. Очевидно, целый ряд условий может влиять на вероятность того, что люди будут вести себя агрессивно, когда им препятствуют в достижении их целей. Некоторые из этих условий уже упоминались.

Во-первых, агрессивные тенденции, вызванные фрустрациями, могут подавляться, потому что люди думают, что за открытое агрессивное поведение они будут тем или иным образом наказаны (по крайней мере, неодобрением). Подобное подавление агрессии особенно вероятно, па мой взгляд, в тех случаях, когда люди считают, что фрустрация согласуется с социальными ролями и не является атакой против личности. Другими словами, мы склонны считать, что неправильно вести себя агрессивно, если с нами не поступали дурно (несправедливо) или если нам воспрепятствовали в достижении желаемой цели на законном основании или же случайно (непреднамеренно).

Таким образом, как отмечал Н. Миллер (Miller, 1941) в своей работе, содержащей модификацию классической концепции «фрустрация — агрессия», многие люди научаются реагировать на фрустрацию неагрессивным поведением. Когда они видят, что не в состоянии достичь желаемой цели, то могут действовать согласно тем или иным побуждениям, не атакуя того, кто явился препятствием в достижении цели или создал его. Например, они могут попытаться устранить препятствие, действуя рациональным способом, или переключиться на другую (замещающую) цель, или выйти из фрустрирующей ситуации. Тем не менее, если препятствие сохраняется и/или появляется все снова и снова, стимуляция к агрессии, по всей вероятности, будет усиливаться. В результате агрессивная тенденция будет становиться более сильной сравнительно со склонностью реагировать альтернативным, неагрессивным способом.

Вспомним также и о том, что не всякая фрустрация порождает сильную агрессивную тенденцию. Ряд факторов может оказать влияние на силу агрессивного побуждения, включая такие, например, как величина ожидавшегося и неполученного удовольствия, то, насколько полным было лишение удовлетворения, а также то, как часто данный индивид ранее лишался возможности реализовать свои желания.

ПЕРЕСМОТР КОНЦЕПЦИИ «ФРУСТРАЦИЯ - АГРЕССИЯ»

Давайте проанализируем факторы, влияющие на агрессивные побуждения. Почему они влияют на интенсивность реакции на фрустрацию? Ответ не предполагает ни особой загадочности, ни глубины. Многие условия могут определять то, насколько неприятным будет для данного индивида невозможность достижения той или иной желаемой цели. Очевидно, мы будем сильнее фрустрироваиы, не получив того, что хотели, если мы предвосхищали большее удовольствие, нежели в том случае, когда ожидаемое удовольствие было менее значительным. Далее, чем более полно мы были лишены возможности реализации любых наших целей, тем более несчастны мы будем. Я считаю, что фрустрация продуцирует тенденцию к агрессии (см.: Berkowitz, 1989). Негативный аффект — главный подстрекатель агрессивных склонностей.

Данное положение вскрывает самую важную (но не обязательно единственную) причину того, что футболисты не становятся агрессивными, когда им мешают забить гол: они не испытывают при этом достаточно сильных негативных эмоций. Аналогично, если у людей возбуждается скорее творческая активность, нежели антагонистическая установка в условиях тех или иных ограничений, можно вполне рассчитывать на то, что фрустрация не сделает их определенно несчастными.

ВЛИЯНИЕ АТРИБУЦИИ НА ИНТЕНСИВНОСТЬ НЕДОВОЛЬСТВА

Та же самая идея применима к представленному выше анализу влияния атрибуции на реакции на фрустрацию. Я утверждал, что люди бывают особенно сильно возмущенными или разозленными, если считают, что фрустратор намеренно препятствует достижению их целей. Я полагаю, что подобная ситуация вдвойне неприятна; фрустрированные при этом люди не только не в состоянии получить ожидаемое удовлетворение, но и переживают дистресс, думая, что другие люди намеренно хотели причинить им зло. Другими словами, приписывая фрустратору сознательное желание препятствовать им в достижении их целей, считая его действия сознательно контролируемыми и нарушающими социальные правила, они делают сами себя еще более несчастными. На мой взгляд, этот сильный негативный аффект ведет к агрессивным реакциям, которые часто провоцируются «произвольными» (намеренными) и/или нелегитимными фрустрациями.

СРАВНИМЫ ЛИ ФРУСТРАЦИИ И ОСКОРБЛЕНИЯ

Некоторые авторы утверждали, что фрустрации являются лишь слабыми подстрекателями к агрессии и, следовательно, намного менее важными ее источниками, нежели оскорбления и угрозы «я» личности. В поддержку своей позиции они ссылаются на эксперименты, в которых было показано, что испытуемые становятся значительно более агрессивными, подвергаясь оскорблениям, нежели в том случае, когда блокируется достижение ими своих целей (см., например: Buss, 1963, 1966, а также Baron, 1977).

Однако если именно неудовольствие от фрустрации продуцирует агрессивную тенденцию, мы не можем сделать никакого подобного заключения о фрустрации в общем. Некоторые оскорбления могут не вызывать каких-либо серьезных негативных эмоций, некоторые барьеры на пути к цели определенно могут возбуждать негодование, злость и гнев. Значение имеет степень порождаемого негативного аффекта, а не то, чем он обусловлен — оскорблением или фрустрацией. В самом деле, я могу пойти даже дальше и утверждать, что и то и другое — оскорбления и фрустрации — суть подстрекатели к агрессии, ибо возбуждают неприятные переживания.

РЕЗЮМЕ

В главах 1-й части этой книги обсуждаются наиболее важные причины, обусловливающие эмоциональную агрессию, начиная с фрустраций. Доллард и его коллеги предложили наиболее широко известную версию концепции «фрустрация — агрессия», согласно которой фрустрации порождают агрессивные тенденции. Если эту несколько устаревшую концепцию изложить в более современных терминах, то основной ее тезис состоит в том, что барьеры на пути к ожидаемым целям порождают стимуляцию к эмоциональной агрессии. В дальнейшем психологи отмечали, что фрустрации возбуждают различные тенденции, лишь одна из которых является агрессивной. Это предполагает, что люди могут научиться либо тому, что на фрустрации можно реагировать неагрессивным поведением, либо тому, что агрессивные реакции на фрустрации «окупаются» (приносят пользу, какие-то выгоды). Концепция «фрустрация — агрессия» в основном, однако, предполагает, что научение лишь модифицирует связь между фрустрацией и агрессией, но не определяет ее.

Многие из возражений, выдвигавшихся против этой формулировки, могут быть устранены посредством вдумчивого применения анализа, проведенного Доллардом и его коллегами, особенно если мы вспомним, что фрустрация случается, когда предвосхищаемых удовольствий не получают, и интенсивность возникающей стимуляции к агрессии прямо пропорциональна степени удовлетворения, которое ожидалось. Таким образом, в то время как критики доказывали, что только нелегитимные, или «произвольные» (намеренные), фрустрации продуцируют агрессивные реакции, подобные реакции на «непроизвольные» фрустрации могут отсутствовать, по крайней мере частично, потому что фрустрированные люди не предвосхищали удовольствия от достижения своих целей или не рассчитывали на полную их реализацию. Теоретически, следовательно, они не были достаточно сильно фрустрированы. Возможно также, что фрустрированные люди могли подавлять какие-либо агрессивные тенденции в случае «легитимного» блокирования достижения их целей, если они думали, что за агрессивное поведение в этих обстоятельствах они могут подвергнуться наказанию (или, по крайней мере, вызвать социальное неодобрение).

Формулируя тезис, который будет развит более подробно в главе 3, я считаю, что фрустрации порождают агрессивные тенденции лишь в той мере, в которой они переживаются как негативные эмоции. Неожиданная неудача в достижении предвосхищаемых удовольствий переживается как намного более сильная неприятность сравнительно с ожидаемой неудачей в получении вознаграждения. Данное положение может также служить объяснением того, почему атрибуции фрустрированных людей могут влиять на вероятность их агрессивного поведения. Если мы приписываем произвольному поведению фрустратора барьер, который препятствует нам в достижении наших целей, думаем, что это поведение направлено против нас лично, и считаем такое поведение социально нерелевантным, то испытываемые нами эмоции, связанные с невозможностью достижения наших целей, существенно усиливаются. С этой точки зрения, конкуренция может продуцировать агрессивные тенденции; действительно, часто так и бывает, потому что соперничество вызывает неприятные эмоции. В тех случаях, когда агрессия не возникает, другие влияния, такие, как радость победы и/или удовольствие, получаемое от активности требуемого условиями состязания, уменьшают чувство неудовольствия.

В главе 3 будут представлены свидетельства, доказывающие, что люди, как и животные, предрасположены становиться агрессивными, переживая неприятные эмоции.

Глава 3. МЫ СТАНОВИМСЯ ЗЛЫМИ, КОГДА НАМ ПЛОХО

Негативный аффект как источник эмоциональной агрессии. Исследования обусловленной болевым воздействием агрессии у животных. Аверсивные события как источник человеческой агрессии. Негативные аффекты, агрессивные тенденции и гнев. Негативный аффект, но не стресс. Гнев часто сопровождает другие негативные эмоции. Импульсивная агрессия: роль агрессивных ключевых сигналов. Реакции на внешние ключевые сигналы.

Кто много страдал, тот много знает.

«Одиссея», книга 15, строка 436.

Неверно, что страдание облагораживает характер…
Оно делает человека мелочным и мстительным.

Уильям Сомерсет Моэм. «Луна и грош».

Существуют две точки зрения на эффект, который производит страдание. Согласно первой, берущей свое начало в Древней Греции и, несомненно, разделяемой множеством людей во всем мире, страдание может быть для человека благотворно. Трудности, которые мы испытываем, горести и неприятности, которые мы переживаем, якобы определенным образом обогащают нас и даже могут сделать лучше, чем мы были прежде. Сторонники другой точки зрения, представленной, например, в романе У. С. Моэма «Луна и грош», опубликованном в 1919 году, относятся к подобным надеждам по меньшей мере скептически и утверждают, что страдание порождает враждебность.

По всей вероятности, можно считать более обоснованной позицию Моэма, нежели точку зрения древних греков. Мне не очень понятно, почему столько людей поддерживают идею о том, что страдание улучшает характер. Быть может, нам хочется компенсации и мы лелеем надежду, что из плохого получится что-нибудь хорошее. Возможно, и случалось, что несчастья улучшали чью-то личность, но такое происходит, по-видимому, нечасто. Быстро накапливаются научные данные, свидетельствующие о том, что неприятные события скорее способствуют враждебности и агрессивности, чем доброте и внимательности.

НЕГАТИВНЫЙ АФФЕКТ КАК ИСТОЧНИК ЭМОЦИОНАЛЬНОЙ АГРЕССИИ

В работах, посвященных данной проблематике, я определяю агрессию, порожденную негативными событиями, как «вызванную аверсивными стимулами агрессию» (aversively stimulated agression), поскольку она определяется такими вещами, которых индивид обычно стремится избежать. Другими психологами используются иные обозначения, как, например, «раздражительная» (irritable) агрессия или «мотивированная досадой» (annoyance-motivated) агрессия. Хотя эти термины, вероятно, и более знакомы, я буду использовать собственную формулировку с тем, чтобы подчеркнуть два основных момента:

  1. стимуляция агрессии порождается неприятным положением дел и
  2. широкий диапазон аверсивных воздействий может вызывать подобный эффект (см.: Berkowitz, 1982, 1983, 1989).

Не вдаваясь в глубокий анализ всех исследований, посвященных этой проблематике, я представлю в данной главе лишь некоторые результаты, на которых и основывается моя формулировка. Все мы знаем, что люди не обязательно становятся злыми и раздражительными, когда им плохо. Они могут контролировать себя и подавлять свои агрессивные побуждения. Наш обзор закончится кратким обсуждением одного из факторов, могущих поддерживать такой самоконтроль и самообладание. В главе 4, которая в основном будет посвящена влияниям когнитивных процессов на эмоциональную агрессию, эти вопросы будут рассмотрены более подробно.

ИССЛЕДОВАНИЯ ОБУСЛОВЛЕННОЙ БОЛЕВЫМ ВОЗДЕЙСТВИЕМ АГРЕССИИ У ЖИВОТНЫХ

Наиболее широко известными свидетельствами того, что неприятные события могут вызывать агрессивные реакции, являются эксперименты на животных, проведенные Натаном Азрином (Nathan Azrin), Рональдом Хатчинсоном (Ronald Hutchinson), Роджером Ульрихом (Roger Ulrich) и их сотрудниками1.

_______________

1 Обзор большинства этих исследований, проведенных вплоть до середины 60-х годов, см.: Ulrich (1966). Краткое обсуждение литературы по агрессии, вызванной аверсивными стимулами, см.: Berkowitz (1982) in: Advances in experimental social psychology, Berkowitz (1983) in: American Psychologist.


В этих исследованиях на разных видах животных было продемонстрировано, что, когда особи попарно помещались в небольшие клетки и подвергались болевому воздействию (нанесение ударов, электрошок), они часто начинали драться друг с другом. Открытая агрессия в подобных обстоятельствах, по-видимому, является врожденной реакцией на дистресс, ибо наблюдается регулярно, не требует никакого предшествующего научения и отличается устойчивостью даже при отсутствии явных вознаграждений.

В общем, хотя подобное реагирование никоим образом не является неизбежным, для животных многих видов особенно характерно стремление атаковать доступную в данный момент жертву, когда они испытывают боль.

Это исследование затрагивает ряд важных вопросов, заслуживающих внимательного анализа. Некоторые общие принципы, связанные с ними, вполне релевантны в плане понимания человеческой эмоциональной агрессии.

Тенденции к борьбе и бегству могут действовать одновременно

Один из этих вопросов таков: является ли вызванное болью поведение действительно агрессивной атакой? Некоторые психологи доказывают, что порожденная болью агрессия на самом деле является защитной реакцией, которая мало напоминает самоинициированные (self-initiated) нападения. Испытывающие боль животные, по-видимому, всего лишь стремятся защитить себя от боли.

Эта критика не осталась без ответа. По крайней мере один исследователь пришел к мнению, что вызываемое болью агрессивное поведение включает как наступательный, так и защитный компоненты (Brain, 1981). Животные могут стремиться защитить себя, но в то же самое время и пытаться причинить вред (боль) доступной в данный момент жертве. Другими словами, боль может активизировать тенденцию атаковать и стремление причинить ущерб (вред) кому-то другому. Действительно, некоторые исследования (слишком сложные, чтобы детально рассматривать их здесь) свидетельствуют о том, что боль может порождать «жажду агрессии». В частности, они продемонстрировали, что испытывающие боль животные стремятся найти какую-либо жертву, на которую они могли бы напасть, и норой продолжают атаковать се после прекращения болевого воздействия, как если бы их боль породила у них нечто вроде стремления к агрессии1.

____________

1 Ссылки на яти и близкие но тематике исследования см.: Berkowitz (1982), особенно р. 263-264.


Вызванное болью агрессивное побуждение, однако, не всегда бывает явным. У некоторых видов испытывающие боль животные обычно предпочитают скорее спасаться бегством, нежели атаковать доступную жертву, демонстрируя тем самым, что агрессивные тенденции, активизированные болевым воздействием, часто бывают слабее, чем защитные, побуждающие к бегству (тенденции избегания). Однако побуждение к агрессии может еще сохраняться, хотя и в скрытом состоянии, перекрываемое более сильным побуждением к бегству, и оно вполне может обнаружиться, если животное не в состоянии избежать болевых стимулов.

Является ли целью агрессии, которая стимулирована болью, только лишь прекращение болевого воздействия?

Вопрос заключается в том, чего стремятся достичь животные, атакуя тот или иной объект в ответ на болевые воздействия. Авторы, рассматривающие вызванную болью агрессию, очевидно, считают, что агрессивное поведение в данном случае направлено на уменьшение или устранение болевого воздействия. Пользуясь профессиональной терминологией, они говорят, что подобное агрессивное поведение «негативно подкрепляется». Это означает, что действия организма вознаграждаются негативным эффектом, уменьшением или отсутствием того или иного воздействия, такого, как, например, редукция или прекращение болевой стимуляции. Приведенный выше пример жестокого обращения матери с ребенком можно описать следующим образом: агрессия матери получила бы негативное подкрепление, если бы побудила ее дочь Джулию перестать ее раздражать (т. е. если бы редуцировала или ликвидировала плохое поведение Джулии).

Нет сомнений, что вызываемая болью агрессия действительно может негативно подкрепляться. Так, например, эксперимент на крысах, проведенный Джоном Кнутсоном и его сотрудниками, показал, что если под воздействием электрошока крысы начинали драться, но вскоре болевое воздействие прекращалось, то животные с большей вероятностью становились агрессивными в следующий раз, когда вновь подвергались болевой стимуляции (Knutson, Fordycc & Anderson, 1980). Дело обстояло так, как будто крысы считали, что агрессия окупается — устраняет боль, и это негативное подкрепление затем усиливало тенденцию реагировать агрессивно, когда их снова подвергали болевому воздействию.

Однако агрессивное реагирование не является только попыткой устранить или редуцировать неприятную стимуляцию. Поведение испытывающих боль животных подкрепляется также и позитивно — возможностью атаковать подходящую жертву. Упомянутый выше эксперимент Кнутсона может служить подтверждением этого положения. В одном из вариантов этого эксперимента крысы дрались, но это не приводило к прекращению болевой стимуляции. При последующих воздействиях электрошоком агрессивность этих животных была относительно высока, хотя они и не научились тому, что атаки вызывают прекращение боли. Далее в этой главе мы увидим и другие данные, подтверждающие сказанное.

АВЕРСИВНЫЕ СОБЫТИЯ КАК ИСТОЧНИК ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ АГРЕССИИ

Люди иногда реагируют на аверсивные события точно так же, как и животные. Более того, просто поразительно разнообразие тех неприятных событий, которые могут провоцировать агрессивное поведение как у людей, так и у представителей других видов живых существ.

Огромное разнообразие негативных условий, способных провоцировать агрессию

Агрессивные реакции на чрезмерно высокую температуру. Рассмотрим в качестве примера такой фактор, как высокая температура. Не приходилось ли вам находиться в течение нескольких часов в чересчур нагретом помещении, которое вы по тем или иным причинам не могли покинуть? Если да, то в соответствии с данными возрастающего числа исследований есть неплохие шансы на то, что вы, подобно множеству других людей, становились раздражительными и, может быть, даже явно враждебными (см.: Anderson, 1989).

Шекспир сознавал, как появляется гневливость и возрастает раздражительность, если погода становится чрезмерно жаркой. Персонаж трагедии «Ромео и Джульетта» Бенволио предупреждает, что жара может привести к ссоре с членами семейства Капулетти:

Прошу тебя, Меркуцио, друг, уйдем:
день жаркий, всюду бродя г Капулетти;
коль встретимся, не миновать нам ссоры.
В жару всегда сильней бушует кровь.

У. Шекспир. «Ромео и Джульетта», акт III, сцена 1

Бенволио не ошибался в своих опасениях. Ссоры становятся вероятнее, если температура оказывается чрезмерно высокой, и фактически все формы агрессии при этом наблюдаются чаще.

Массовые общественные беспорядки и жара: «долгие знойные летние дни». В вышедшем на экраны в 1989 году фильме «Поступай правильно» (Do the Right Thing) сценарист-режиссер Спайк Ли (Spike Lee) красочно изображает вспышку расовых беспорядков во время необычайной жары. При прочих нормальных условиях чрезмерно высокая температура может способствовать возникновению общественных беспорядков.

Мы воочию убедились в этом летом 1967 года, когда серия беспорядков вспыхнула в ряде городов США. Когда чернокожие протестовали против своего низкого статуса в американском обществе и насилие распространялось от одного города к другому, масс-медиа заговорили о «долгом летнем зное». Хотя журналисты могли и не сознавать этого, но их фраза оказалась не просто метафорой. Необычная жара несомненно сыграла свою роль в этих вспышках насилия. Когда Горансон (Goranson) и Кинг (King) проверили температуру в 17 городах, в которых наблюдались в это лето массовые беспорядки, они установили связь между погодой и насилием. В этих регионах не было ненормально сильной жары вплоть до последнего дня перед началом беспорядков, когда в пятнадцати из 17 городов начался резкий подъем температуры. Окончание знойных дней привело и к «охлаждению пыла» участников беспорядков, как в фигуральном, так и в буквальном смысле. В тех городах, где температура воздуха упала быстрее, беспорядки были более кратковременными.

Влияние жары на массовые беспорядки прослежено не только в 1967 году. Бэрон (Baron) и Рэмсбергер (Ramsberger) определили, какой была температура воздуха в 102 случаях массовых всплесков насильственной агрессии в США с 1967 по 1971 год включительно, и нашли, что беспорядки обычно вспыхивали там, где было особенно жарко. Другие социальные психологи, которые проверили анализ Бэрона и Рэмсбергера, сообщали, что действительно между очень жаркой погодой и насильственным агрессивным поведением наблюдается постоянная связь1.

___________

1 Об агрессии, вызванной аверсивными стимулами, см:. Berkowitz (1982), р. 266, а также Baron and RaMsberger (1978); Carlsmith and Anderson (1979). В работе Андерсона (Anderson, 1989) обсуждаются некоторые проблемы статистической обработки данных.


Другие формы антисоциального поведения также явно стимулируются непривычной жарой. В главах 8 и 9 читатель увидит, что связанное с насилием агрессивное поведение чаще наблюдается в очень жаркие дни.

Лабораторные исследования влияния жары. Разумеется, имеющиеся свидетельства могут интерпретироваться по-разному, и мы на самом деле не можем на основе статистических данных о массовых беспорядках уверенно утверждать, что высокая температура провоцировала агрессивные тенденции. Жара могла выгонять людей на улицы в поисках прохладного ветерка, так что они вступали в контакт с соседями и легко поддавались влиянию того, что видели и слышали. Только в лабораторном эксперименте подобные альтернативные объяснения могут быть исключены.

В одном из первых социально-психологических экспериментов, где исследовалось влияние ненормальной жары, Гриффитт (Griffitt) продемонстрировал, что его испытуемые были более жесткими в оценках незнакомых им людей того же пола, когда находились в условиях высокой температуры воздуха, нежели когда они были в комфортном прохладном помещении.

Этот результат был подтвержден другими лабораторными экспериментами, проведенными как самим Гриффиттом, так и Робертом Бэроном. Например, эксперимент 1975 года Бэрона и Белла (Bell) показал, что нерассерженные испытуемые — студенты университета, которые находились в условиях высокой температуры (92-95° по Фаренгейту, что соответствует 33-35° по Цельсию), были более агрессивны по отношению к допускавшему ошибки однокурснику, нежели испытуемые контрольной группы, которые находились в комфортном, прохладном помещении1.

Агрессивные реакции на другие неприятные условия. Можно было бы представить внушительный перечень условий, которые, как было экспериментально показано, порождают у людей повышенную враждебность и агрессию. В разнообразных экспериментах с использованием различных процедур и способов измерения было продемонстрировано, что такие факторы, как раздражающий сигаретный дым, отвратительные запахи и даже отталкивающие сцены ужесточали применяемые испытуемыми наказания другого лица или увеличивали проявляемую к нему враждебность2.

Разумеется, психологический стресс тоже неприятен и может вести к агрессии. По данным израильского ученого Симы Ландау (Simha Landau), согласующимся с результатами других исследований, во многих (хотя и не во всех) сообществах различные формы социального стресса также повышают количество связанных с насилием преступлений.

Будет ли стресс связан с высоким уровнем безработицы, гиперинфляцией, быстрой модернизацией или же с более субъективными вещами (например, тем, как люди объясняют свою обеспокоенность политическими, экономическими и связанными с безопасностью условиями в стране, где они живут), но возникающее социальное напряжение может способствовать антиобщественному поведению3.

___________

1 Ссылки на эти эксперименты см.: Anderson (1989), обзор научной литературы; Berkowitz (1982), р. 266-267; Baron (1977).

2 См.: Jones & Bogat (1978); ZiUmann, Baron & Tamborini (1981); Rotton, Frey, Barry, Milligan & Fitzpatrick (1979); White (1979); Zillmann, Bryant, Comisky & Medoff (1981).

3 См.: Landau & Raveh (1987); Landau (1988).

Агрессия направлена не только на устранение аверсивного события

Упомянутые выше данные хорошо согласуются с предлагаемой мною формулировкой, но многие из них не просто подтверждают теорию. Помимо доказательств того, что существует немало разнообразных аверсивных условий, способных стимулировать агрессивные реакции, имеющиеся данные, особенно результаты лабораторных экспериментов, говорят нам, что 1) агрессия является не только попыткой устранить или ослабить неприятное состояние и 2) атака или враждебность может наблюдаться, даже если жертва не сделала ничего такого, что могло бы провоцировать нападение.

Разумеется, нет ничего необычного в том, что разгневанные люди яростно набрасываются на тех, кто их разозлил, чтобы, по крайней мере частично, прекратить раздражающее воздействие. Иногда родители бьют детей ради того, чтобы контролировать и исправлять их поведение. Точно так же многие подростки бьют младших братьев или сестер, потому что хотят, чтобы те перестали делать что-то, их раздражающее. Поскольку такое происходит довольно часто, некоторые психологи считают, что агрессия, порождаемая аверсивными стимулами, направлена лишь на устранение раздражающего положения дел. Лабораторные эксперименты показывают, однако, что это не единственная цель подобного агрессивного поведения. Раздраженные или рассерженные испытуемые причиняли ущерб действительно нейтральному лицу, которого нельзя было обвинить в создании дискомфорта и о котором нельзя было сказать, что он каким-то образом вел себя неправильно. Более того, хотя люди, страдающие от аверсивной стимуляции, особенно склонны атаковать того, кто их рассердил, жертвой агрессивного поведения не обязательно становится именно он (см.: Berkowitz and Holmes, 1959, 1960).

Эксперимент, проведенный мной несколько лет назад совместно с Сюзан Кохран (Susan Cochran) и Марлоу Эмбри (Marlowe Embree), служит примером того, как раздраженный или рассерженный человек может быть очень суров по отношению к случайным людям, в основном потому, что хочет причинить вред кому-нибудь другому.

В этом исследовании, которое якобы было посвящено изучению того, как «неприятные условия окружающей среды» влияют на деятельность контролера, студенток университета просили оценивать работу другой студентки. При этом испытуемые находились в необычной ситуации: они должны были держать одну руку в баке с водой. Девушкам было сказано, что они являются контролерами и должны выдавать «работнице» награды и наказания в зависимости от своей оценки качества решения каждой задачи. Испытуемые могли награждать, наказывать или игнорировать решения «работницы» нажатием соответствующей кнопки на пульте. В качестве награды за «хорошие» решения они могли выдавать «работнице» от одной до пяти пятицентовых монет, а в качестве наказания — от одного до пяти шумовых ударов.
В этом исследовании были использованы два способа экспериментальной манипуляции, одним из которых было варьирование степени неприятности физических условий (температура воды в баке), а другой был связан с предполагаемым результатом применяемого наказания. Для осуществления первой манипуляции половина испытуемых должны были в течение шести минут держать руку в очень холодной воде — около 42° по Фаренгейту (+6° по Цельсию), в то время как у другой половины температура воды была более комфортной (приблизительно равной комнатной). В каждой из этих двух групп половине испытуемых объяснили, что наказание, вероятно, должно ухудшить результаты «работницы», в то время как другой половине сказали, что наказание должно быть полезным, мотивируя «работницу» трудиться эффективнее.
На рис. 3-1 представлены основные результаты первого из двух экспериментов, проведенных с использованием процедуры, описанной Берковицем, Кохран и Эмбри. Испытуемые явно предпочитали скорее награждать, чем наказывать «работницу», как если бы они, в общем, не желали плохо с ней обращаться. Таким образом, если у испытуемых не было неприятных ощущений (т. е. вода в баке была комнатной температуры) и при этом они думали, что наказание ухудшит результаты «работницы», то выдавали ей больше наград и меньше наказывали.

щелкните, и изображение увеличится

Рис. 3-1. Число наград и наказаний «работницы» как функция аверсивности ситуации и того, вредит или помогает наказание «работнице» (Berkowitz, Cochran & Embree, 1981). Примечание: для каждого из условий максимально возможное число реакций равнялось 50. Измерения даны для всех частей эксперимента.

Переживая относительно небольшой дискомфорт, они не испытывали сильного желания причинять вред другим. Напротив, студентки, которые испытывали неприятные ощущения из-за холодной воды и которые думали, что наказание вредит «работнице», обычно чаще наказывали и меньше награждали. Собственное страдание, вероятно, усиливало у них желание причинять ущерб, и они пользовались возможностью навредить сокурснице. Не забудем, что страдания испытуемых никак не зависели от «работницы», она ничем не могла никого раздражать, а открытая враждебность испытуемых не помогала им быстрее избавиться от холодной воды1.

______________

1 Легко заметить, что в любых условиях испытуемые применяли относительно слабые наказания, да и разница условий была совсем незначительной. Тем не менее я предполагаю, что женщины — участницы этого исследования вообще неохотно применяли любые наказания, вероятно, не желая, чтобы экспериментатор думал о них как о явно агрессивных личностях. Они вполне могли бы с большей готовностью применять наказания, если бы не так сильно себя сдерживали.

НЕГАТИВНЫЕ АФФЕКТЫ, АГРЕССИВНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ И ГНЕВ

Теперь мы переходим к центральной идее предлагаемой мной к рассмотрению концепции эмоциональной агрессии: агрессивная стимуляция активируется скорее неприятными чувствами, нежели сильными воздействиями, вызывающими стресс.

НЕГАТИВНЫЙ АФФЕКТ, НО НЕ СТРЕСС

Некоторые исследователи отмечали, что стрессообразующие факторы среды могут возбуждать эмоциональную агрессию. Упоминавшееся выше исследование Ландау показывает, что стрессы, связанные с национальной принадлежностью, могут способствовать возникновению насильственных преступлений. Новако предполагает, что «гнев можно понимать как аффективную реакцию на стресс» (см.: Landau & Raveh, 1987; Landau, 1988; Novaco, 1986, p. 57). Главная мысль этих авторов состоит в том, что люди становятся разгневанными и склонными к агрессии, когда сталкиваются с крайне неприятным положением дел.

Мой анализ, однако, идет несколько дальше. Я считаю, что агрессивные тенденции продуцирует не стресс сам по себе, а вызванный им негативный аффект. Эту формулировку можно рассматривать как рабочее предположение: практически любой вид негативного аффекта, любой тип неприятного чувства является основным подстрекателем эмоциональной агрессии. Негативный аффект не обязательно должен быть интенсивен, но чем сильнее переживаемое неудовольствие, тем сильнее будет результирующее подстрекательство к агрессии.

В этих терминах легко может быть интерпретировано воздействие на человека оскорблений или угроз его самооценке. Всем нам случалось наблюдать, как люди становились явно агрессивными (вербально, если не физически), и видеть, как они в ярости набрасывались с кулаками на свою жертву, если думали, что им нанесли оскорбление, или когда страдала их самооценка. Крайним случаем являются очень агрессивные личности, для которых, как правило, характерна высокая чувствительность к обидам или оскорблениям. Они часто приходят в бешенство, когда им кажется, что их представление о самих себе находится под угрозой. Я считаю, что подобные вызовы благоприятному образу «я» человека имеют особенно высокие шансы продуцировать агрессивные реакции, потому что вызывают крайне неприятные переживания. Не ущерб, причиненный гордости, сам по себе генерирует побуждение напасть на обидчика, а аверсивная природа психологического оскорбления. Кроме того, каков бы ни был возникающий негативный аффект, агрессивное побуждение может не выявляться открыто, маскируясь или сдерживаясь более сильными тенденциями. В любом случае люди, испытывающие дискомфорт, так или иначе склонны быть агрессивными.

Краткое резюме представленной теоретической модели

Тезис о том, что люди, чувствующие себя плохо, склонны к реакциям гнева и агрессивности, может показаться не совсем очевидным, и действительно, связь между аффектом и открытой агрессией довольно сложна. Более детально она будет рассмотрена в главе 4, здесь же я предлагаю краткое резюме моих размышлений1.

_____________

1 Эта гипотеза была сформулирована также в работе: Berkowitz (1983) и несколько более детально обсуждалась в работе: Berkowitz (1989), где была предложена модификация гипотезы «фрустрация — агрессия». Наиболее полный вариант этой модели можно найти в работе: Berkowitz (1990).


Негативный аффект генерирует как тенденцию к борьбе, так и тенденцию к бегству.
Как видно на рис. 3-2, после того как личность столкнулась с аверсивным событием, предполагается несколько стадий формирования эмоциональных состояний и поведенческих проявлений. Само событие, очевидно, возбуждает негативный аффект, и теоретически, вероятно вследствие нашей биологической «запрограммированности», неприятное переживание автоматически продуцирует разнообразные экспрессивно-моторные реакции, чувства, мысли и воспоминания. Некоторые из этих психических процессов ассоциированы с побуждением бороться, атаковать кого-то (предпочтительно, но не только, воспринимаемый источник переживаемого неудовольствия), в то время как другие реакции, возникающие в то же самое время, связаны с желанием бегства — стремлением избежать аверсивной ситуации.

щелкните, и изображение увеличится

Рис. 3-2. Как негативные чувства могут продуцировать гнев.

Другими словами, негативный аффект генерирует как тенденцию к борьбе, так и тенденцию к бегству, но не какую-то одну. Это лишь результат спекулятивного построения, но я подозреваю, что многие виды животных биологически предрасположены реагировать на вредные стимуляции двумя способами: бегством из опасной или неприятной ситуации (тенденция к бегству), а также уничтожением источника неудовольствия (тенденция к борьбе). Разумеется, существует большое разнообразие факторов, определяющих относительную силу этих тенденций. Одна из них может быть сильнее другой из-за генетических влияний, прошлого опыта и/или вследствие восприятия непосредственной ситуации как безопасной или опасной для нападения.

Мой следующий тезис может показаться еще более неправдоподобным. Тенденция к бегству может состоять из двух компонентов:

1) стремление наброситься и ударить доступную жертву (которое в основном является причиной моторных реакций, связанных с агрессией) и 2) побуждение причинить ущерб кому-либо. Таким образом, с моей точки зрения, когда люди переживают довольно сильное неудовольствие, многие из них (в зависимости от генетически обусловленных особенностей и предшествующего научения) испытывают побуждение к осуществлению моторных реакций, связанных с агрессией (сжатые кулаки, плотно сомкнутые челюсти и т. д.). Как исследования роли болевых сигналов, упоминавшиеся в главе 1, так и описанный выше эксперимент Берковица, Кохран и Эмбри свидетельствуют о существовании побуждения причинять ущерб кому-то или чему-то.

Чувства, развивающиеся из этих первичных реакций. Теоретически примитивное, или рудиментарное, переживание гнева возникает из осознания первичных телесных, мыслительных и мнемонических реакций, в то время как рудиментарный страх сопровождает тенденции к бегству и, предположительно, развивается из первичных идей, образов памяти, экспрессивно-моторных реакций, связанных с побуждением к бегству из неприятной ситуации.

На следующей стадии, как мы видим на рис. 3-2, более сформировавшиеся чувства возникают как следствие дополнительной мыслительной обработки. Возбужденные субъекты приписывают свои чувства определенным конкретным источникам, учитывают вероятный исход события, принимают в расчет свой предшествующий опыт переживаний и социальные правила, определяющие соответствующую ситуации эмоцию, и соотносят свои ощущения и идеи с имеющимся у них представлением того вида эмоций, который с достаточной вероятностью должен возникать в подобных ситуациях. Полное эмоциональное переживание, таким образом, не просто возникает, но «конструируется». Идет процесс, в котором первоначальные рудиментарные чувства дифференцируются: одни из них становятся интенсивнее и обогащаются, а другие подавляются.

Первоначальные чувства могут изменяться под влиянием мысли. Данное теоретическое построение предполагает, что на ранних стадиях процесса формирования эмоции бегство/страх и агрессия/гнев скорее выступают в смешанном виде, нежели в четко дифференцированном состоянии. Однако когда людей просят сообщать об их чувствах в определенных эмоциональных ситуациях или когда их физиологические и мышечные реакции фиксируются в состоянии эмоционального возбуждения, выявляются значительные различия между основными негативными эмоциональными состояниями, такими, как гнев, страх и печаль (Ekman, Levenson & Friesen, 1983; Izard, 1977; Schwartz, Weinberger & Singer, 1981; Sirota, Schwartz & Kristeller, 1987). Противоречит ли это настоящей теории? Я думаю, нет. Согласно нашей формулировке, когниции (мысли, атрибуции и воспоминания) могут вступать в действие по возбуждении эмоциональных реакций и существенно повлиять на последующие телесные изменения, моторные реакции и эмоциональные переживания. Относительно рудиментарные эмоциональные состояния и телесные реакции ранних стадий обогащаются, дифференцируются, интенсифицируются или подавляются. Мое предположение заключается в том, что последовательность изменений — от негативного аффекта к страху, гневу и, может быть, к еще некоторым негативным эмоциям, таким, как ревность или презрение, — облегчается соответствующими мыслями и воспоминаниями.

Гнев сопутствует агрессивным побуждениям. Концепция гнева как переживания, которое развивается и формируется из осознания человеком ассоциированных с агрессией физиологических изменений, экспрессивно-моторных реакций, а также идей и воспоминаний, имеет важное следствие. Оно состоит в том, что подстрекательство к агрессии порождается внутренней, связанной с агрессией стимуляцией, по при этом оно развивается скорее параллельно эмоциональному переживанию, нежели порождается чувством гнева. Говоря проще, гнев сопровождает, но не порождает эмоциональную агрессию.

Сетевая модель эмоций. В предлагаемой мной теоретической модели каждую эмоцию можно представить как сеть, в которой различные компоненты ассоциативно связаны. Каждое эмоциональное состояние представляет собой некую совокупность специфических ощущений, экспрессивно-моторных реакций, мыслей и воспоминаний, которые тесно связаны между собой. В силу этой взаимосвязи активирование любого из компонентов имеет тенденцию активировать другие составляющие сети пропорционально степени их ассоциированности.

Сетевая модель предполагает также и другие следствия. Во-первых, из нее следует, что когда у нас появляются агрессивные мысли и связанные с агрессией воспоминания, то возникают также ассоциированные с агрессией ощущения и физиологические реакции, то есть мы с большей вероятностью будем переживать чувство гнева. Мы можем прийти в состояние гнева, не только вспоминая причиненные нам обиды, но и мысленно вновь и вновь проигрывая, каким образом нам следовало бы проучить тех, кто поступил с нами дурно. Связанные с насилием мысли и действия активируют агрессивные идеи и чувство гнева. Как мы увидим далее, когда будем рассматривать в главе 21 следствия притворной или воображаемой агрессии, существует достаточно много данных, свидетельствующих в пользу предлагаемой здесь концепции.

Эта модель предполагает и то, что неприятные события, не имеющие явной связи с агрессией, также могут активировать враждебные мысли и чувства. Вспомним, что негативный аффект — неприятное чувство, продуцированное аверсивным событием,— ассоциативно связан с имеющими отношение к агрессии мыслями и воспоминаниями. Существуют данные, свидетельствующие о том, что у нас возникает необычайно много враждебных мыслей, когда мы оказываемся в условиях физического дискомфорта.

В одном из экспериментов испытуемых просили написать рассказ на определенную эмоциональную тему. При этом одни из них находились в помещении с ненормально высокой температурой воздуха, в то время как другие выполняли это задание в приятных комфортных условиях с нормальной температурой. В рассказах испытуемых, выполнявших задание в условиях чрезмерно высокой температуры, содержалось больше агрессивных мыслей, нежели в рассказах испытуемых контрольной группы, работавших в комфортных условиях. Подобным же образом в исследовании, проведенном в моей лаборатории, когда испытуемых просили воображать определенного вида эмоциональную ситуацию, те из них, кто находился в условиях физического дискомфорта, чаще выражали идеи, связанные с гневом, досадой и враждебностью, сравнительно с выполнявшими это задание в более комфортных условиях (см.: Rule, Taylor & Dobbs, 1987; Berkowitz, 1989,1990). В обоих исследованиях физический дискомфорт активировал идеи агрессивного и враждебного характера.

ГНЕВ ЧАСТО СОПРОВОЖДАЕТ ДРУГИЕ НЕГАТИВНЫЕ ЭМОЦИИ

Даже и после ознакомления с результатами исследований у читателя еще могут оставаться серьезные сомнения, особенно в связи с моей рабочей гипотезой о психологической эквивалентности всех негативных аффектов (при условии неизменной интенсивности). Прочитав, что фактически любой вид негативного аффекта имеет тенденцию активизировать агрессивные побуждения и рудиментарное переживание гнева, прежде чем субъект успевает хорошо осмыслить происходящее, некоторые заявят: «Этого не может быть. Человек не будет сердиться и не будет агрессивным, когда он печален или находится в подавленном настроении». И все же, вопреки тому, что думают многие люди, печаль и депрессия, несомненно, могут порождать чувство гнева, враждебные мысли и агрессивные тенденции.

Гнев часто сосуществует с другими негативными эмоциями

Одним из свидетельств в пользу этого утверждения может служить та степень, до которой эмоциональные переживания часто оказываются смесью различных чувств. Когда людей просят описать, как они чувствуют себя в определенных неприятных ситуациях, они часто сообщают о смешанных переживаниях, в которых присутствуют и гнев, и другие негативные состояния. Похоже, неприятные события генерируют гнев так же, как и более ожидаемые эмоциональные состояния. В одном из исследований участники эксперимента в течение недели оценивали свои чувства во время эмоциональных эпизодов. По отчетам респондентов, по крайней мере некоторые из эмоциональных инцидентов возбуждали у них одновременно как страх, так и гнев. Участники исследования, конечно, чувствовали обычно некоторый испуг в угрожающей ситуации, но многие из них говорили, что они испытывали также и гнев (Diener & Iran-Nejad, 1986).

щелкните, и изображение увеличится

Рис. 3-3. Эксперимент проводился по образцу оригинального эксперимента Берковица — Лепажа. Испытуемый имел возможность наносить своему предполагаемому партнеру от одного до десяти ударов электрическим током, используя телеграфный ключ. На столе кроме телеграфного ключа он видел винтовку и револьвер, которые, как ему сказали, были оставлены другим экспериментатором, проводящим другое исследование. Эксперимент показал, что осознание испытуемыми интереса экспериментатора к их реакциям на оружие вело к уменьшению, а не к увеличению числа ударов, наносимых мнимому партнеру.

Прискорбные события часто продуцируют как печаль, так и гнев.

«Ода, — произнес Дэлглиш. — Вы можете чувствовать гнев и огорчение одновременно. Это самая обычная реакция» (James, 1989, р. 381).

Еще более впечатляющим, чем факт сосуществования гнева и страха, является та степень, до которой люди могут испытывать гнев, будучи опечалены несчастливыми обстоятельствами. В своей известной книге «Эмоции человека» (Human Emotions) Кэрролл Изард (Carroll Izard) отмечает часто наблюдаемое слияние гнева и печали. По словам этого автора, — что вполне соответствует приведенному выше наблюдению детектива Адама Дэлглиша, персонажа из произведения П. Д. Джеймса, — люди, страдающие от потери любимого человека, часто описывают самих себя как переживающих не только печаль и депрессию, но и чувство гнева (Izard, 1977).

Мой собственный обзор литературы, посвященной проблемам траура и депривации, полностью подтверждает наблюдение Изарда. Читатель может быть удивлен, обнаружив, как часто люди, оплакивающие потерю кого-либо из близких, испытывают в то же время и чувство гнева. В одном из исследований описывается, как учащиеся приходской школы стали непослушными и агрессивными после того, как двое их соучеников были случайно убиты во время летних каникул. Даже учителя переживали чувства гнева, вины и печали, когда думали о смерти детей. Другие исследователи получили количественно выраженные доказательства этой часто наблюдающейся связи между печалью и гневом, позволившие им утверждать, что нет ничего необычного в том, что люди, подвергающиеся депривации, реагируют на нее гневом и даже совершают насильственные действия. Во многих случаях люди, переживающие потерю близких, не имеют оснований связывать смерть с чьими-то неправильными действиями или обвинять кого-то в этой смерти. И все-таки они испытывают чувство гнева.

Анализируя эту проблему, Термине (Termine) и Изард в последнее время пошли еще дальше. Они не только отметили, что условия, вызывающие печаль, нередко возбуждают также и гнев, но и продемонстрировали, что дети часто реагируют на страдания и сепарацию выражениями лица, которые ясно отражают как печаль, так и гнев1.

________________

1 См.: в работе Berkowitz (1990) краткий обзор нескольких статей, в которых описываются проявления гнева и агрессии у людей, переживающих траурную скорбь. Наблюдение относительно часто встречающейся связи гнева и переживаемого горя, на которое я ссылался в своей работе (1990), было сделано Розенблаттом и его коллегами. Связь между печалью и гневом у детей выявлена Термином и Изардом (1988).


Ситуации, которые вызывали у этих детей печаль, пробуждали у них, по всей вероятности, и гнев.

По моему мнению, смешение гнева и печали обусловлено не просто неспособностью страдающего индивида распознать, что же именно он чувствует. Вместе с Изардом я считаю, что во многих случаях (по крайней мере, за пределами раннего детства) люди знают, что они испытывают дистресс (и/или печальны и/или боятся), но они также осознают, что переживают чувство гнева. Необходимо, однако, иметь в виду, что люди могут различать и часто дифференцируют свои эмоциональные состояния. Они могут сказать, что переживают чувство печали или что чувствуют себя несчастными, ничего не сообщая о чувстве гнева. В свете предлагаемой мной теории этот вид эмоционального дифференцирования начинается вскоре после того, как реализуется первичная эмоциональная реакция на неприятный инцидент, когда люди задумываются о неприятном событии, пытаются попять, почему оно произошло, и определяют, как они должны себя чувствовать в данных обстоятельствах.

Всегда ли гнев с необходимостью фокусируется на определенной конкретной мишени? Люди обычно рассматривают гнев как эмоцию, направленную на специфическую, конкретную мишень. Они говорят, что бывают рассержены на кого-то или на что-то. Изард (наряду со многими другими авторами) разделяет эту точку зрения здравого смысла, утверждая, что гнев сопровождает другие негативные эмоции, потому что на кого-то возлагается вина за несчастливое положение дел. Обсуждая связь между гневом и дистрессом, переживаемым в результате разлуки с любимым человеком, Изард пришел к следующему мнению: «Гнев может также возникать вследствие того, что индивид обвиняет отсутствующего или утраченного любимого человека в том, что тот покинул его или ее, или же возлагает вину за разлуку еще на кого-то другого» (Izard, 1977, р. 308).

Моя теоретическая позиция отличается от этого подхода. Не приходится сомневаться в том, что обычно мы связываем неприятные инциденты с определенными причинами. Мы полагаем, что некто или нечто явилось причиной события, и направляем наш гнев на воспринимаемый источник неудовольствия. Это, однако, не означает, что результирующие агрессивные тенденции и переживаемый гнев с необходимостью направлены всегда и только на эту определенную причину. Ранее я отмечал, что люди, подвергающиеся воздействию аверсивной стимуляции, такой, как ненормальная жара, очень холодная вода, гнилостные запахи и т. п., проявляют тенденцию становиться враждебными и агрессивными по отношению к случайным свидетелям, которых они не имеют никаких оснований обвинять и фактически не обвиняют в своем дискомфорте. Если бы их об этом спросили, то страдающие люди могли бы сказать, что они были раздражены (я определяю раздраженность как низкий уровень испытываемого чувства гнева). Не приходилось ли вам чувствовать себя раздраженными, когда у вас болела голова или когда вам было жарко и вы обливались потом во время затянувшейся жары? Этот вид раздраженности, досады или гнева — вполне обычное явление и может представляться чем-то вроде свободноплавающего психического состояния. Оно не обязательно фокусируется па определенном лице или предмете. Агрессивные тенденции и чувство гнева, порождаемые негативным аффектом, также могут быть свободноплавающими1.

______________

1 Свободноплавающее психическое состояние (free-floating) — состояние, при котором эмоция не обязательно фокусируется на каком-либо определенном лице или предмете.


В тех случаях, когда мы чувствуем дискомфорт, у нас могут появляться враждебные мысли, адресованные случайно оказавшимся рядом людям. Мы начинаем вспоминать неприятные вещи, касающиеся этих людей, думать о них плохо, вспоминать что-то дурное, что они нам когда-то сделали, и даже в какой-то степени обвинять их в наших несчастьях2. Эти обвинения могут быть следствием враждебно-агрессивного процесса, активированного негативным аффектом, а не причиной враждебно-агрессивных склонностей.

____________

2 Этот эффект был продемонстрирован, когда студенток, участниц одного из наших экспериментов, попросили вспомнить значимые события, связанные с несколькими знакомыми им людьми (их матери, друзья, нейтральные лица). Те из них, кто находился при этом в физически дискомфортных условиях, вспоминали больше конфликтных ситуаций, нежели те, кто не испытывал дискомфорта. См.: Berkowitz (1990).


Депрессия и гнев.
Значительное число сообщений, отмечающих связь между депрессией и агрессией, также свидетельствует в поддержку предлагаемой мной интерпретации. Эта связь не может удивить читателя, ибо она уже обсуждалась множеством психиатров и психологов со времен Фрейда и до наших дней. Специалисты в области психического здоровья многократно наблюдали, что и дети, и взрослые в состоянии депрессии склонны к враждебности и могут быть подвержены интенсивным вспышкам гнева3.

______________

3 Некоторые ссылки на исследования, демонстрирующие эту связь между депрессией и агрессией, можно найти в моей работе, посвященной агрессии, вызванной аверсивными стимулами (Berkowitz, 1983).


Познански (Poznanski) и Зрулл (Zrull) наблюдали комбинацию депрессии и агрессии, исследуя детей, страдающих выраженными депрессивными состояниями. Для большинства подростков, которых они наблюдали, был характерен столь высокий уровень агрессивности, что именно их агрессивное поведение скорее, чем депрессия, вызывало самую большую озабоченность у их родителей и учителей (Poznanski & Zrull, 1970). У детей с менее выраженными нарушениями также может наблюдаться как депрессия, так и агрессия. Сходное исследование подростков в возрасте до двенадцати лет показало, что дети, незадолго до того пережившие депрессивные состояния, также были склонны к агрессивному поведению1.

_____________

1 Обзор исследований детей приводится в работе: Pfeffer, Zuckerman, Plutchik and Mizruchi (1987). Практически все депрессивные дети временами бывают склонны к агрессии, но для некоторых из них более характерна открытая агрессия. В проведенном немецкими психологами (Matussek, Luks and Seibt, 1986) исследовании взрослых депрессивных людей было выявлено, что униполярные депрессивные (у которых бывают периодические эпизоды глубокого подавленного настроения) часто проявляли высокомерие и непрямую агрессию по отношению к своим партнерам. В противоположность этому биполярные депрессивные (чьи настроения колеблются между интенсивной депрессией и восторгом и ликованием), вероятно, были значительно более склонны подавлять свои агрессивные реакции.


Отличия от других концепций.
Представляется ясным, что депрессия часто сопровождается агрессивными тенденциями. Значительно меньше определенности в отношении причин этой связи. Весьма влиятельная когнитивная теория депрессии Мартина Селигмана (Seligman, 1975) предполагает, что в состоянии депрессии люди не должны быть агрессивными. Депрессивные люди чаще всего настолько апатичны и пассивны, подчеркивает эта теория, что обычно они крайне неохотно предпринимают какие бы то ни было требующие усилий действия. Таким образом, казалось бы, трудно ожидать от них намеренных агрессивных проявлений. По всей видимости, они не хотели бы излишне утруждать себя.

Однако, утверждая, что депрессивные люди не хотят предпринимать усилий, необходимых для совершения намеренной прямой атаки, нельзя отрицать, что им свойственны импульсивные вспышки эмоциональной агрессии. Это не означает, что они не выражают враждебных мнений или что они никогда и никого не проклинают или не оскорбляют. Фактически, если депрессивные люди и проявляют физическую агрессию, то скорее в форме приступа неконтролируемой ярости, нежели намеренного и рассчитанного действия. Так, Познански и Зрулл, исследовавшие тяжело депрессивных подростков, отмечают, что у них «агрессия часто имела насильственный и эксплозивный характер, выражаясь кратковременными вспышками» (Poznanski & Zrull, 1970, p. 13).

Эти дети не могли планировать и осуществлять прямую, требующую усилий агрессию, но, впадая в ярость, набрасывались па других стремительно и бездумно.

Предлагаемая мной теория явно расходится с традиционной психоаналитической концепцией депрессии. Психоаналитические формулировки, берущие начало от Фрейда, трактуют депрессию как развивающуюся из агрессии, направленной на самого себя (см.: Freud, 1917/1955), в то время как согласно моей модели депрессивные чувства порождают агрессивные наклонности. Я не отрицаю, что люди в депрессивном настроении способны быть суровыми к самим себе и даже себя наказывать, но накапливающиеся данные исследований свидетельствуют о том, что депрессивные чувства сами но себе могут возбуждать состояние гнева и даже вести к относительно сильным атакам на доступную мишень.

Свидетельства, подтверждающие, что депрессивные чувства порождают агрессивные наклонности. Некоторые из исследований, посвященных порождающим агрессию следствиям депрессивных состояний, были выполнены с целью не столько изучения агрессии, сколько проверки теории депрессии Селигмана. Тем не менее исследователи неожиданно обнаружили, что их испытуемые становятся раздраженными и враждебными. Средние, психически нормальные люди, подвергавшиеся процедуре формирования выученной беспомощности по Селигману, оценивали себя равно как испытывающих раздражение, гнев и злость, так и как депрессивных, а также проявляли некоторую враждебность к другим людям (см.: Miller & Norman, 1979).

Некоторые ограничения

Вполне понятно, что не всякое неприятное событие порождает агрессивную вспышку, даже и при отсутствии внешних ограничителей. Печальные новости могут породить у человека состояние испуга или замешательства, при котором он не хочет ничего делать и уж конечно же не хотел бы никого открыто атаковать. Депрессия часто ведет скорее к апатии, чем к какой-то активности. Даже когда мы не сдерживаем себя, ясно, что необходимы определенные условия для того, чтобы наши внутренние агрессивные наклонности могли проявиться в поведении (см. рис. 3-4).

Интенсивность внутреннего возбуждения. Подстрекательство к агрессии может быть слишком слабым, чтобы она проявилась открыто. Моя модель предполагает, что даже умеренно неприятные события способны активизировать у людей побуждение атаковать кого-либо, но люди могут быть в данный момент недостаточно возбужденными для того, чтобы это побуждение дало их мышцам соответствующую команду. Печальное событие может оказаться фактором, понижающим уровень возбуждения (real downer), притупляющим чувства и приглушающим эмоциональные реакции настолько, что люди оказываются вообще не в состоянии действовать. Чем более интенсивно внутреннее возбуждение, создаваемое негативным событием, тем выше вероятность, что человек будет кого-нибудь атаковать.

щелкните, и изображение увеличится

Рис. 3-4. Факторы г влияющие на то, что порожденная негативным аффектом стимуляция агрессии приведет к открытой агрессии.

Наличие конкретной фокусирующей мишени. Я также предполагаю, что порождаемая аффектом стимуляция с более высокой вероятностью может проявиться в открытом поведении, когда имеется явно подходящая «доступная мишень». Мы изначально предрасположены атаковать то, что расцениваем как источник наших неприятностей, но, на мой взгляд, мы также склонны быть агрессивными, даже если нет ничего такого, на что мы могли бы возложить вину за наши несчастья. Предположим, вы чувствуете себя плохо из-за того, что у вас болят зубы. Боль делает вас раздражительными и даже предрасположенными атаковать кого-нибудь, но при этом может не быть определенного и подходящего для нападения объекта. Нет ничего или никого подходящего для того, чтобы ваши враждебные мысли и агрессивные тенденции могли на нем сфокусироваться, и в результате вы проявляете только лишь общую и диффузную враждебность и раздражительность. Однако если затем появляется некто, пригодный для того, чтобы стать определенной и соответствующей мишенью, ваша злость и связанные с агрессией чувства, мысли и побуждения сфокусируются на этом конкретном (и подходящем) объекте и тогда резко увеличиваются шансы на то, что ваш агрессивный импульс найдет выход в открытой агрессии.

Самоконтроль порожденных негативным аффектом агрессивных тенденций. Доступность определенной, конкретной мишени, однако, лишь увеличивает вероятность открытой агрессии, но не гарантирует того, что она будет реализована. В конце концов, ведь большинство людей научилось тому, что нехорошо нападать на кого-то, кто не виноват в ваших страданиях. Как следствие, они часто подавляют свои порожденные негативным аффектом агрессивные побуждения. В то время как эта точка зрения вполне очевидна, читателю может быть интересно узнать, что внутреннее сдерживание иногда может возникать просто в результате повышенного осознания собственных неприятных, чувств.

Несколько независимо проведенных исследований могут служить подтверждением этого эффекта. Вообще говоря, эксперименты показывают, что люди, находящиеся в плохом настроении, с большей вероятностью подчиняются своим негативным побуждениям, когда действуют быстро, импульсивно, мало или совсем не осознавая, что они делают и чувствуют.

Испытывая те или иные страдания, люди могут осознанно или неосознанно пытаться регулировать свои чувства и действия в соответствии с социальными правилами. Вспомним упоминавшихся выше учителей, которые испытывали чувство гнева в связи со случайной смертью двух своих учеников. Если бы они вполне осознавали собственный гнев, то могли бы постараться контролировать чувства и агрессивные побуждения, понимая, что неразумно переживать гнев и £ыть агрессивными по поводу чьей-то случайной смерти. Другими словами, когда социальные правила четко определяют, что враждебность и агрессия при данных обстоятельствах неуместны, люди, осознающие свое неприятное эмоциональное состояние, с меньшей вероятностью действуют под влиянием чувств, нежели те, кто в данный момент не думает о своих эмоциях.

Предлагаемая мной модель имеет определенное сходство с другими концепциями агрессии, но также и ряд существенных отличий. Для того чтобы эти различия были для вас совершенно ясны, целесообразно рассмотреть интерпретацию насилия, предлагаемую психоаналитиком Ролло Мэем (Rollo May). В опубликованной около двадцати лет назад книге «Сила и невинность» (Power and Innocence) Мэй утверждает, что агрессия часто порождается бессилием и обусловленным им стремлением человека утвердить собственную ценность и значимость. Он также подчеркивает импульсивный характер многих насильственных действий:

В своей наиболее типичной и простой форме насилие представляет собой выброс накопившейся страсти. Когда человека (или группу людей) в течение определенного периода времени подвергали лишению того, что он(или группа) считает своими неотъемлемыми и законными правами, когда он (или группа) постоянно испытывает чувство бессилия, которое все больше разъедает самооценку, насилие становится вполне предсказуемым конечным результатом. Насилие представляет собой результат взрывного процесса, побуждающего к разрушению того, что интерпретируется субъектами как препятствия в стремлении к поддержанию самооценки, росту и развитию. Это желание разрушать настолько может захватить человека, что разрушению подвергается любой встреченный на пути объект. Вот почему человек набрасывается в слепой ярости…
Либо вследствие скрытого периода накопления, либо в результате внезапности стимула агрессивный импульс оказывается столь сильным и неожиданным, что мы не способны думать и лишь с трудом можем его контролировать
May, 1972, р. 182).

С моей точки зрения, анализ Мэя недостаточно полон. Я согласен с ним в некоторых отношениях: депрессивные люди обычно чувствуют себя бессильными (способными лишь в относительно малой степени контролировать важные события своей жизни), и, таким образом, действительно имеются веские основания полагать, что бессилие может продуцировать побуждение к насилию. Однако я думаю, что это побуждение возникает главным образом потому, что чувство бессилия и/или депрессия переживается как крайне неприятное. Агрессивные реакции бессильных и депрессивных людей — это всего лишь отдельные случаи влияния негативных чувств на агрессивные наклонности. Имея в виду это различие, я разделяю идею Ролло Мэя о том, что результирующее побуждение к агрессии может служить подстрекательством к импульсивному и необдуманному нападению на других людей, особенно на тех, которым приписывают ответственность за испытываемые неприятности. Ниже описываются два эксперимента, подтверждающие данную формулировку.

Самоконтроль, являющийся результатом осознания. Импульсивные индивидуумы могут проявлять свои негативные настроения. В первом из этих экспериментов Дэниел Хайнен (Daniel Hynan) и Джозеф Грат (Joseph Grush) разделили испытуемых, студентов университета, на две группы по результатам личностного обследования: лиц с высоким уровнем импульсивности и тех, у кого показатель импульсивности был низким.

Каждый вначале вступал в непродолжительное общение с партнером, якобы таким же участником исследования, а на самом деле помощником экспериментатора. Затем у испытуемых создавалось либо депрессивное, либо нейтральное настроение посредством ныне уже стандартной лабораторной процедуры Вельтена1.

_____________

1 Процедура Вельтена (the Velten procedure) — часто используемая в исследованиях истерии методика, состоящая в том, что испытуемые читают серию утверждений, имеющих определенную эмоциональную окраску, оценивая, насколько каждое из них подходит к нему или к ней. Всего таких предложений шестьдесят, из которых каждое более депрессивно окрашено, чем предшествующее. Этот список может подаваться как в прямом порядке, для создания депрессии, так и в обратном — для того чтобы индуцировать приятное счастливое настроение.


После индуцирования желаемого настроения наивному испытуемому предлагалось обучать партнера определенным понятиям, используя «машину агрессии» Басса. Эта парадигма, описанная в главе 13, требует, чтобы испытуемый наказывал «ученика» каждый раз, когда тот допускает ошибку. При этом испытуемый свободен в выборе интенсивности наказания в пределах десятибалльной шкалы. В эксперименте Хайнена и Граша испытуемые имели 25 возможностей наказать ученика за допущенные ошибки.

Результаты оказались почти такими, которые и ожидались. В общем, наиболее склонными наказывать были те из испытуемых, у которых было создано депрессивное настроение и которые были высокоимпульсивными и, следовательно, отличались тенденцией реагировать быстро и не раздумывая. Депрессивное состояние, очевидно, активизировало у них агрессивную наклонность, которая явно проявлялась теми людьми, которые не привыкли задумываться о том, что они делают (Нуnan & Grush, 1986).

Внимание к собственным чувствам может активизировать самоконтроль. Второй представляющий интерес в данном контексте эксперимент, проведенный Бартоломео Трокколи (Bartholomeo Troccoli) и мной, был выполнен с целью изучения сходной проблемы: влияния мыслей людей на обусловленную настроением агрессию. В то время как из исследования Хайнена и Граша можно было делать вывод лишь о том, что импульсивные люди не слишком задумываются о своих действиях или чувствах, в нашем исследовании мы специально варьировали степень внимания испытуемых к их эмоциональным состояниям.

Как я и предполагал, люди, отдающие себе отчет, что чувствуют себя плохо, могут пытаться ограничить влияние плохого настроения на свои суждения и действия, если считают, что у них нет достаточного оправдания для того, чтобы быть враждебными и агрессивными.

Это означает, что депрессивные люди с большей вероятностью будут открыто проявлять агрессивные наклонности, если они не обращают внимания на свои чувства.

В нашем эксперименте испытуемые, полагавшие, что они участвуют в исследовании влияния мыслей на экстрасенсорное восприятие (ЭСВ), были разделены на две группы определенным образом.
Посредством уже упоминавшейся процедуры Вельтена у испытуемых первой группы индуцировалось умеренно депрессивное, а у испытуемых другой — счастливое настроение. Затем у половины испытуемых каждой группы было вызвано сосредоточение сознания на их чувствах посредством заполнения опросника, требующего оценивания их настроения. Внимание другой половины, наоборот, рассеивалось, так как их просили называть первые приходящие на ум слова при чтении списка нейтральных слов. Непосредственно по окончании этого экспериментального манипулирования испытуемых просили думать об определенных цветах, которые им показывали. ЭСВ-рецептор, якобы находящийся в соседней комнате, должен был отгадывать воображаемые испытуемым цвета. Испытуемым также было сказано о том, что они будут награждать ЭСВ-рецептора за каждый правильный ответ нажатием кнопки на имеющемся в их распоряжении аппарате в пределах от одного до десяти раз. Каждое нажатие якобы соответствует 10 центам, так что испытуемый за каждый правильный ответ мог давать ЭСВ-рецептору награду в размерах до одного доллара. Каждый из испытуемых имел 4 возможности наградить ЭСВ-рецептора.
Мы предполагали, что чем меньше денег (меньшее число пунктов) испытуемые будут присуждать ЭСВ-рецептору, тем более враждебно они к нему настроены.
На рис. 3-5 показано среднее число пунктов (эквивалентных 10 центам), присуждаемых испытуемыми (в том или ином настроении) ЭСВ-рецептору. Как может видеть читатель, полученные данные подтверждают наши предположения.
В условиях рассеянного внимания, когда испытуемые, как можно предполагать, слабо осознавали свои чувства, те из них, у кого было индуцировано депрессивное настроение, присуждали значительно более низкие вознаграждения, нежели их более счастливые товарищи по эксперименту. Напротив, когда внимание испытуемых было привлечено к их чувствам, собственное настроение не оказывало значительного влияния на то, как много денег они присуждали.
Вероятно, в силу того, что осознание ими своих умеренно негативных чувств побуждало их думать о том, как правильно поступать в данной ситуации, эти испытуемые старались не дать своему настроению повлиять на решение (
Berkowitz & Troccoli, 1990).

щелкните, и изображение увеличится

Рис. 3-5. Число пунктов, присуждаемых ЭСВ-рецептору как функция настроения испытуемых и степени их внимательности к своему настроению (Berkowitz & Troccoli, 1990, эксперимент № 1). Примечание. Чем меньше присуждаемых пунктов, тем выше уровень враждебности.

Всели негативные чувства подобны друг другу?

Как мы пи дел и, многие виды неприятных состояний могут продуцировать агрессивные реакции, вероятно, вследствие порождаемого негативного аффекта. Это, как представляется, соответствует моему предположению о том, что любой тип негативных чувств может активизировать агрессивные наклонности и рудиментарное переживание гнева. Но так ли это на самом деле? Психологи, изучающие эмоции, в настоящее время различают эмоциональные состояния с высоким уровнем возбуждения, например такие чувства, как «все надоело», «нервозность» или «нервное состояние», и состояния, которые характеризуются низким уровнем возбуждения, включая чувства «усталости» или «печали» (см., например: Mayer and Gaschke, 1988). Не следует ли согласиться с тем, что только переживания первого вида, имеющие высокий уровень возбуждения, вызывают агрессивные следствия?

Мое предположение заключается в том, что высокий уровень возбуждения увеличивает вероятность того, что агрессия и гнев станут явными; чем больше люди взволнованы, тем сильнее будет у них побуждение к агрессии и переживаемый гнев. Однако, как я полагаю, даже менее возбужденные люди могут иногда быть враждебными и переживать чувство гнева. Некто, находящийся в меланхолическом либо удрученном состоянии, может легко вспылить и взорваться, демонстрируя, что она или он, по крайней мере, готов стать агрессивным.

ИМПУЛЬСИВНАЯ АГРЕССИЯ: РОЛЬ АГРЕССИВНЫХ КЛЮЧЕВЫХ СИГНАЛОВ

До настоящего момента я обсуждал то, что, вероятно, является главной причиной эмоциональной агрессии: генерируемая негативным аффектом внутренняя стимуляция, которая в основном и «запускает» агрессивные реакции. Как я предполагал ранее, это побуждение может состоять как из желания причинить ущерб (вред) кому-то, так и из стремления осуществить связанные с агрессией моторные акты. Однако эмоционально порожденная внутренняя стимуляция не является единственным источником импульсивной агрессии. Агрессии может способствовать также и внешняя стимуляция. Не случалось ли вам укорить, оскорбить или даже ударить кого-нибудь сильнее, чем вы хотели? У вас могла быть более или менее рациональная цель: призвать к порядку непослушного ребенка, показать свою власть кому-то, кто угрожает вашему доминированию, или продемонстрировать, что вы достойная личность, с которой должны считаться. Тем не менее вы, по тем или иным причинам, набросились и ударили сильнее, чем намеревались. Этот вид импульсивной (или экспрессивной) агрессии не является чем-то необычным, и его можно наблюдать как в самых крайних проявлениях яростного нападения, так и в относительно мягко выраженных атаках (проклятия в адрес жертвы и т. п.). Описывая этот вид эмоциональной реакции в главе 1, я цитировал детектива из Далласа: «Убийства, — говорил он, — происходят оттого, что люди не думают… Взыграла кровь. Завязалась драка, и вот уже кто-то зарезан или застрелен». Здесь я хочу рассмотреть следующие вопросы: как бы часто ни случалась намеренная (в прямом смысле этого слова) агрессия и каковы бы ни были ее специфические формы, почему она вообще имеет место? Какие факторы се вызывают?

РЕАКЦИИ НА ВНЕШНИЕ КЛЮЧЕВЫЕ СИГНАЛЫ

Многие из моих исследований были посвящены как раз поставленным выше вопросам. Я доказывал, что импульсивные (или экспрессивные) атаки нередко являются, по крайне мере частично, реакциями на определенные черты или особенности ситуации, в которой оказывается человек. Находящиеся непосредственно рядом внешние стимулы вызывают реакции, повышающие интенсивность атаки1. Это случается, как я полагаю, когда внешние стимулы либо имеют агрессивное значение для нападающего (т. е. ассоциируются в сознании субъекта с агрессией), либо каким-то образом напоминают агрессору о крайне неприятных вещах. Рис. 3-6 иллюстрирует данную теорию и представляет различные условия, которые могут увеличить способность внешних стимулов вызывать более сильные агрессивные реакции. Я ограничусь обсуждением стимулов, которые имеют агрессивное значение, и стимулов, которые ассоциированы с происходившими ранее неприятными событиями.

______________

1 Это, разумеется, метафорическое выражение, и оно сформулировано таким образом лишь потому, что я хотел бы подчеркнуть важность внешних стимулов. Эти стимулы оказывают свое действие, вероятно, через активизацию мыслей, воспоминаний и/или различных экспрессивно-моторных реакций субъекта, что способствует открытому проявлению агрессии.

«Эффект оружия» как пример реакций на агрессивные ключевые стимулы

Оружие явно представляет отличный пример объектов, имеющих для многих людей агрессивное значение. Если нам привычно представлять себе огнестрельное оружие (или даже ножи) скорее как орудия, намеренно применяемые для нанесения ущерба другим, нежели как объекты, необходимые для спортивных занятий или развлечений, то простое наличие ружья или ножа может стимулировать нас к более жесткому нападению на других, чем мы намеревались1.

_______________

1Я должен подчеркнуть, что эффект оружия в значительной степени зависит от значения этих объектов для индивида. Охотники, скажем, могут воспринимать оружие как объекты, которые они используют только для спортивных целей (а не для причинения ущерба людям), и потому оружие напоминает им о развлечениях во время осенних уик-эндов, когда они занимаются охотой. У таких людей вид оружия не возбуждает агрессивных мыслей о людях и не должен иметь агрессивных последствий. Однако довольно много людей приписывают оружию агрессивное значение. Это верно как в отношении взрослых, так и детей, как в США, так и в других странах. Как результат, у этих людей при виде оружия с определенной вероятностью появляются агрессивные мысли. Если у них противодействующие агрессии силы (подавление агрессии) в данный момент слабы, эти мысли могут стимулировать импульсивные агрессивные действия (так же, как и другие враждебные мысли и воспоминания): сжатые кулаки, нанесение удара, быстрое нажатие кнопки электрошокового аппарата или, может быть, даже нажатие спускового крючка.

щелкните, и изображение увеличится

Рис. 3-6. Факторы, которые могут влиять на интенсивность открытой импульсивной агрессии: негативный аффект и/или внешние стимулы, имеющие агрессивное значение, подготавливающие агрессивную наклонность плюс ассоциированные с агрессией чувства, идеи, воспоминания. Побуждение и другие реакции особенно сильны, если существует ранее сформировавшаяся агрессивная диспозиция и/или личность в данный момент возбуждена. Наличие ситуационных стимулов, ассоциированных с другими аверсивными событиями и ранее получаемым удовлетворением от агрессиеных действий, также будет увеличивать агрессивные реакции, ведущие к относительно сильному акту открытой импульсивной агрессии, особенно если сдерживающие агрессию факторы действуют в данный момент слабо.

Первая демонстрация эффекта оружия. Эксперимент, проведенный четверть века назад мной и Энтони Лепажем (Anthony LePage), был первой демонстрацией эффекта оружия. В этом исследовании участвовали молодые люди — студенты колледжа. Каждый из них должен был выполнить задание в паре с другим студентом (помощником экспериментатора). Им говорили, что они участвуют в исследовании физиологических реакций на стресс. Они должны были по очереди решать предложенные задачи и по очереди оценивать друг у друга успешность решения, нанося от одного до десяти ударов электрическим током. После того как студенты расходились по отдельным комнатам, наивный испытуемый начинал первый, писал свои решения задач и получал либо один, либо 7 ударов током (не слишком сильных), якобы соответственно оценкам партнером качества его работы. Нет нужды говорить, что большинство испытуемых, получивших 7 ударов, были разозлены на партнера из-за очень несправедливой, хотя и не слишком болезненной оценки.
Затем была очередь наивного испытуемого оценивать решения своего партнера. Его приглашали в «контрольную комнату», показывали «электрошоковый аппарат» (простой телеграфный ключ) и давали решения партнера. Поскольку главный вопрос исследования состоял в том, повысит ли наличие оружия агрессию испытуемых по отношению к тому, кого им предстояло атаковать, некоторые из них видели револьвер и ружье, лежащие на столе рядом с ключом «электрошокового аппарата», в то время как другие видели на столе две бадминтонные ракетки и несколько воланов. Каждому из испытуемых экспериментатор, отодвигая эти предметы в сторону, говорил, что они были оставлены его коллегой после другого исследования, затем просил начинать оценивать работу партнера и удалялся из комнаты. Испытуемые третьей группы работали за столом, на котором не было ничего, кроме ключа от «электрошокового аппарата».
Результаты эксперимента, представленные на рис. 3-7, свидетельствуют о повышающем агрессивность влиянии находящегося рядом оружия. Разозлившиеся испытуемые (получившие от партнера 7 ударов электротоком), которые видели на столе оружие, наказывали своих бывших мучителей сильнее, чем те из разозленных, кто видел нейтральные предметы, или те, у кого на столе не было ничего, кроме «электрошокового аппарата». Простой вид оружия, видимо, стимулировал разозленных людей наносить своим противникам больше ударов, чем они нанесли бы при отсутствии оружия (
Berkowitz & LePage, 1967).

Подтверждение существования эффекта оружия. Я не буду рассматривать здесь все возражения, выдвигавшиеся против эксперимента, демонстрирующего эффект оружия, и предлагаемой мной интерпретации, но упомяну лишь несколько заслуживающих внимания моментов. Во-первых, как мы увидим в главе 13, в которой обсуждается методология исследования, остроумный эксперимент Тернера (Turner) и Симонса (Simons) показал, что действия рассерженных людей в ситуации с наличием оружия не просто подтверждали гипотезу экспериментаторов. Фактически, чем сильнее испытуемые верили, что экспериментатор заинтересован в их агрессивных реакциях, тем меньше они стремились наказывать жертву (Turner & Simons, 1974). Вызванное видом оружия усиление агрессии возникало вопреки подозрениям испытуемых, а не по причине осознания заинтересованности экспериментатора в их агрессивности.

щелкните, и изображение увеличится

Рис. 3-7. Среднее число наносимых ударов как функция наличия оружия (Berkowitz & LePage).

Некоторые успешные воспроизведения. К настоящему времени были многократно проведены успешные эксперименты, подтверждающие наши данные (а также несколько неудачных попыток). Социальные психологи ряда стран, включая Швецию, Бельгию и Италию, получили сравнимые результаты, показывающие, что эффект оружия не ограничивается студентами университетов, принадлежащих к среднему классу американского Среднего Запада.

Я приведу пример только одного из этих экспериментов, проведенного Энн Фроди (Ann Frodi) в рамках ее диссертационного, исследования в Гетеборгском университете (Швеция), Она показала, что молодые люди — студенты университета наносили значительно больше электрических ударов своему сокурснику (в качестве якобы оценки успешности его работы), если поблизости находилось оружие, чем в тех случаях, когда рядом были рожок и картинки, изображающие кормящую мать, или когда на столе не было вообще никаких предметов. Более того, тот же самый результат был получен, даже когда испытуемые не были рассержены тем, кого они «оценивали». Молодым людям, по-видимому, так хотелось наказать своего сокурсника, что эффект оружия наблюдался, даже когда испытуемые не были эмоционально возбуждены (Frodi, 1975).

В исследовании, которое продемонстрировало, что испытуемые не просто согласовывали свое поведение с пожеланиями экспериментаторов, повышенная агрессивность, порождаемая наличием в поле восприятия оружия, наблюдалась, когда участники исследования не осознавали, что они принимают участие в эксперименте. Чарльз Тернер (Charls Turner) и его помощники во время студенческого карнавала поставили будку, к которой приглашались желающие бросать губку в человека-мишень, и им позволялось атаковать жертву сколько угодно раз. Жертва подвергалась «нападениям» большее число раз, когда рядом находилось оружие, нежели в том случае, когда оружия не было.

Наконец, я должен отметить, что ряд исследований (например уже упомянутые эксперименты Фроди и Тернера) показали, что даже нерассерженные люди могут проявлять повышенную агрессию, когда они видят оружие. Эмоционально возбужденные люди могут быть особенно восприимчивыми к эффекту оружия (потому что они готовы атаковать кого-либо и, вероятно, почти не подавляют своих реакций), но даже и невозбужденные люди могут стать более агрессивными, чем обычно, когда поблизости находится оружие, особенно если их противодействующие агрессии силы в данный момент ослаблены1.

_______________

1 Случаи, когда эффект оружия не подтверждался, и многие его успешные воспроизведения обсуждаются в работе: Turner, Simons, Berkowitz and Frodi (1977).


Эксперимент с детьми. Недавний эксперимент на детях, проведенный Миомиром Зузулом (MiomirZuzul) в Загребском университете в Хорватии, представляет особенный интерес, так как он показывает, почему в некоторых исследованиях не удалось подтвердить эффект оружия. В этом исследовании шестилетним мальчикам и девочкам показывали либо настоящее оружие, либо игрушечное ружье или не показывали никакого оружия. Затем им рассказывали историю, в которой выражалось отношение к агрессии: разрешающее, строгое, менее разрешающее или же никакого определенного отношения не высказывалось. После этого некоторые из детей были фрустрированы тем, что им не разрешили участвовать в интересных занятиях, в то время как другие дети подобной фрустрации не подвергались. Затем в течение получаса свободной игры за всеми детьми вели наблюдение люди, которым не было ничего известно об условиях эксперимента.
На рис. 3-8 показано среднее число агрессивных действий (толчки, удары и т. п.), совершенных фрустрированными детьми в каждой группе (аналогичное поведение было обнаружено в группе нефрустрированных детей, хотя тенденции оказались слабее выражены и не были статистически значимыми). Читатель может видеть, что дети были относительно сдержанными, когда рассказанная взрослым история подразумевала негативную установку к агрессии. Когда же подобная установка не выражалась, дети не только были в общем более агрессивными по отношению друг к другу, но и были особенно склонны драться и бить друг друга, если поблизости в поле их восприятия находилось оружие.

щелкните, и изображение увеличится

Рис. 3-8. Агрессия детей как функция экспозиции оружия и ситуативной «атмосферы» (Zuzul, 1989).

Результаты этого эксперимента могут оказаться полезны как для исследователей, так и для родителей. Для первых уроком послужит то, что полученные в этом исследовании данные показывают следующее: ситуационно обусловленные тормозящие причины могут помешать обнаружить повышенную агрессивную тенденцию, порождаемую наличием оружия. Этот вид сдерживания агрессии, возможно, особенно сильно проявился в тех исследованиях, где не удалось получить подтверждение эффекта оружия. Для родителей этот эксперимент, как и ряд других, которые можно было бы здесь привести (см., например: Turner & Goldsmith, 1976), демонстрирует, что игрушечные ружья так же, как и настоящее оружие, могут стимулировать у детей повышенную агрессию. Насилие в фантазии не обеспечивает «безопасной разрядки» для накапливающихся агрессивных побуждений.

Игры детей с игрушечными пистолетами, винтовками или бластерами могут повысить агрессивность и неуправляемость. Однако результаты также показывают, что взрослые имеют возможность ослабить агрессивные реакции детей, дав им понять, что быть агрессивным нехорошо и что агрессия ведет к плохим последствиям. Сформулировав это в более общем виде, можно сказать, что оружие не всегда стимулирует открытую агрессию; люди часто способны адекватно управлять своим поведением. Тем не менее необходимо признать, что сдерживающие или тормозящие агрессию силы временами оказываются недостаточными, например из-за эмоционального возбуждения или слишком большой дозы алкоголя. Именно в тех случаях, когда сдерживание бывает слабым, простой вид оружия может инициировать агрессивную реакцию, более сильную, чем в условиях его отсутствия.

Еще один дополнительный момент. Подобный эффект может иметь не только оружие. Все, что явно ассоциируется с возможностью причинить вред другим, вероятно, может иметь аналогичный эффект. Такими стимулами могут быть нож, или топор, или сцена с насилием в кино или на телеэкране. Каковы бы ни были стимулы, их агрессивное значение повышает вероятность того, что они вызовут агрессивное поведение.

Ключевые стимулы (сигналы), ассоциированные с аверсивными событиями

И еще один фактор, по видимости совсем другого свойства, также может способствовать агрессивным реакциям: ассоциации с неприятными событиями. Это не должно нас удивлять. Если аверсивные условия могут стимулировать агрессивные наклонности, то стимулы, связанные в нашем уме с этими негативными событиями, также могут иметь подобный эффект. Они могут вызывать негативные чувства, напоминая о наших прошлых страданиях. Этот негативный эффект может продуцировать враждебные мысли и агрессивные побуждения. Кроме того, такие негативные стимулы могут активизировать враждебные или агрессивные мысли и воспоминания, а также связанные с агрессией моторные реакции, действуя независимо от неприятных чувств.

Эмпирические доказательства. Исследования на животных показали, что стимулы, ассоциированные с аверсивными событиями, могут вызывать у них драки. Предположим, что паре крыс, находящейся в одной клетке, многократно наносят удары электрическим током и каждый раз при этом включается зуммер. Боль побуждает животных атаковать друг друга. После Того как зуммер несколько раз звучал одновременно с ударами электрического тока, достаточно уже одного его звучания, чтобы крысы начинали драться. Зуммер вследствие ассоциирования с аверсивным событием — электрошоком — становится негативным стимулом и в результате уже сам по себе может стимулировать агрессию.

Подобный эффект был продемонстрирован также и в экспериментах с людьми. Польский психолог Адам Фрачек (Adam Fraczek) провел эксперимент, в котором у испытуемых вырабатывалась ассоциация желтого цвета либо с сигаретами (приятная связь для данных субъектов), либо с получением ударов электрического тока (неприятная ассоциация). Вскоре после этого их просили наказывать другого человека в условиях, включающих восприятие либо желтого, либо какого-то другого цвета. Испытуемые были более агрессивными, когда они видели желтый цвет и когда этот цвет был ассоциирован с болевым воздействием. Особенность среды (желтый цвет) стала негативным стимулом в результате ее ассоциирования с болезненным событием и таким образом усилила интенсивность агрессивных реакций1.

____________

1 Эксперимент, проведенный на животных, описан в работе: Ulrich and Favell (1970). Обзор исследований на людях представлен в работе: Leyens and Fraczek (1983).

Связь доступной мишени с неудовольствием

Ассоциации с аверсивными событиями играют весьма важную роль в том, что жертва может подвергаться сильнейшей атаке. Если бы мы но какой-то причине чувствовали себя плохо, то с большей вероятностью направляли бы свою агрессию на тех, кого можем обвинить в своих несчастьях. Перефразируя формулировку Долларда и его коллег (1939), мы можем сказать (как показано на рис. 3-6), что агрессия, возбужденная неприятным событием, с наибольшей силой бывает направлена на того, кто воспринимается как источник неудовольствия.

Существует как минимум две причины этого эффекта. Атака частично может быть попыткой устранить или уменьшить аверсивную стимуляцию. В дополнение к этому воспринимаемый источник теперь ассоциируется с негативным аффектом; как результат, его простое присутствие может возбуждать враждебные мысли и воспоминания, равно как и внутреннюю стимуляцию к агрессии. Это положение можно сформулировать в более общем виде следующим образом: люди, получившие в глазах окружающих негативное значение (может быть, в связи с происшедшими ранее неприятными инцидентами), могут с особенной легкостью стать жертвами аверсивно генерированной агрессии.

Исследования животных свидетельствуют в пользу этой возможности. По крайней мере в одном эксперименте животное легко становилось жертвой агрессии просто потому, что оно сталкивалось с животным-агрессором, которое перед этим подвергалось воздействию электротоком. Люди могут вести себя подобным образом. Так, например, Риордан и Тедеши показали, что участники эксперимента проявляют большую враждебность к человеку, который просто присутствовал, когда у испытуемых вызывали страх, и который, в отличие от них, не подвергался аналогичному воздействию (см.: Ulrich, Hutchinson and Azrin, 1965; Riordan and Tedeschi, 1983).

Применение анализа к интерперсональным отношениям. Смещенная враждебность и феномен «козла отпущения». Смещение враждебности, на мой взгляд, часто имеет место, когда невиновный индивид или группа становится жертвой агрессии, проистекающей из другого источника. Несомненно, подобное вам знакомо. Всем нам известна история о том, как человек, рассерженный своим боссом, придя домой, накричал на жену, которая дает подзатыльник сыну за какую-то мелкую провинность, который, в свою очередь, даст пинка своей собаке. Все эти персонажи были спровоцированы, но, не в силах или не желая атаковать своего мучителя, разряжали агрессию на ком-то другом. Иногда мы называем невинную жертву козлом отпущения.

Обычная интерпретация феномена козла отпущения исходит из того, что жертва подвергается атаке, потому что он или она доступна и ее безопасно атаковать. Частично такое предположение верно. Муж вполне мог резко выговаривать своей жене просто потому, что она «попалась под горячую руку» (и, быть может, также потому, что делала что-то такое, что его раздражало). На мой взгляд, однако, здесь имеет место смещение враждебности. Почему некоторые этнические группы или группы меньшинств с особой легкостью становятся козлами отпущения? По моему мнению, во многих случаях мишенью оказывается некто, кто уже вызывает антипатии и, таким образом, наделен негативным значением.

Какие бы еще факторы ни играли свою роль, описанный процесс вносит свой вклад в порождение такого явления, как превращение негров и евреев в козлов отпущения (см.: Berkowitz, 1962, chapt. 5, а также Miller, N. Е., 1948). Неблагоприятное состояние дел генерирует агрессивное побуждение, которое направляется на доступную, безопасную и вызывающую антипатию группу.

Связанные с экономическими трудностями нападения белых южан на негров явно обусловливались подобным образом, по крайней мере вплоть до 30-х годов текущего столетия. До того как экономика Юга стала многоотраслевой, как в настоящее время, экономическое благополучие этого района было прямо связано с ценами на его главную продукцию — хлопок. Целые сообщества страдали от тяжелых финансовых кризисов, когда цена на хлопок падала. Исследователи нашли, что до конца 30-х годов за резкими падениями цен на хлопковом рынке в этом регионе страны нередко учащались случаи линчевания(см.; Hovland and Sears, 1940; Mintz, 1946). Другие статистические данные говорят о том же. Так, например, в 1930 году произошел 21 случай линчевания. Южные графства, в которых происходили эти акты насилия, были экономически более отсталыми сравнительно с теми, в которых случаев линчевания не было (см.: Berkowitz, 1962, р. 136-137). Во всех этих случаях чернокожие, ставшие жертвами насилия, могли, разумеется, сделать что-то, оскорбившее белых. Однако небогатые фермеры привыкли враждебно относиться к неграм вообще. Они находили в них готовую мишень для своих агрессивных побуждений, порождаемых тяжелым экономическим положением.

Возможно ли, что предшествующая антипатия способствовала также смещенной агрессии, которая веками была направлена против евреев? Люди, переживавшие возмущение, обиду, негодование из-за лишений и всевозможных жизненных трудностей, нападали на евреев, обвиняя их во всех своих бедах, в большей степени просто потому, что они еще детьми научились ненавидеть эту социальную группу. Другими словами, евреи (и некоторые другие национальные меньшинства) становились мишенью для смещенной враждебности, по крайней мере частично, по причине их негативного значения — ранее установившейся ассоциации с неблагоприятным положением дел.

Люди с физическими недостатками как аверсивные стимулы. Не только чернокожие и евреи могут ассоциироваться с неблагоприятным положением дел. Подумайте о людях с физическими недостатками или страдающих тяжелыми длительными заболеваниями. Для многих «нормальных» эти несчастные люди также связаны с негативными вещами по причине их нетрудоспособности и/или страдания. Разумеется, большинство из нас относится с сочувствием к больным или имеющим физические дефекты людям. Мы их жалеем и иногда даже идем на какие-то жертвы, чтобы им помочь. Однако где-то в глубине души они могут вызывать у нас неприятные ассоциации, и в результате мы относимся к ним, по сути дела, амбивалентно. До настоящего момента я не сказал ничего оригинального. Ряд социальных ученых отмечали это явление — смешение позитивных и негативных чувств к людям с физическими дефектами. Я, однако, иду дальше. В силу их негативного значения люди с физическими недостатками нередко подвергаются дурному обращению со стороны «нормальных», особенно если последние не задумываются о том, что делают.

Подтверждение необдуманного дурного обращения получено в двух проведенных мной и Энн Фроди экспериментах (Berkowitz & Frodi, 1979). Во втором из них студенток университета, которых вначале подвергли оскорблению, просили «осуществлять надзор» за мальчиком, которого они наблюдали на телеэкране. В половине случаев на телеэкране показывали мальчика с внешностью скорее «странной», нежели нормальной, а некоторые из испытуемых также слышали, что мальчик, разговаривая, заикается. После того как телевизор был выключен, мальчик якобы начинал выполнять серию учебных заданий, а испытуемым сообщали о каждой ошибке мальчика. Выполняя роль осуществляющих контроль, они должны были за каждую ошибку наказывать мальчика включением неприятного шумового «удара». По схеме использования «машины агрессии» Басса испытуемые были свободны в выборе интенсивности наказания (шума) в диапазоне 10-балльной шкалы, начиная от мягкого до решительно неприятного. Важно отметить, что испытуемые, осуществляя надзор, в то же время должны были выполнять еще и другое задание, так что они не были целиком сконцентрированы на своих действиях, когда нажимали на включающие шум кнопки.
На рис. 3-9 показана средняя интенсивность наказания, которому подвергали мальчика эмоционально возбужденные испытуемые за якобы допущенные им ошибки при выполнении всех 10 заданий. Читатель может видеть, что несколько рассеянные испытуемые проявляли большую готовность или желание наказывать, когда они воспринимали мальчика как страдающего двумя физическими недостатками: как имеющего странную внешность и заикающегося. У несчастного ребенка, имеющего оба дефекта, были все шансы быть подвергнутым импульсивному дурному обращению со стороны все еще рассерженных испытуемых, по-видимому, в силу того, что для женщин он обладал наибольшим негативным значением.

щелкните, и изображение увеличится

Рис. 3-9. Средняя интенсивность наказания мальчика (шумовые «удары» по 10-балльной шкале) как функция его внешности и речи (Berkowitz and Frodi, 1979).

РЕЗЮМЕ

Продолжая обсуждение эмоциональной агрессии, автор посвятил эту главу усиливающим агрессию влияниям негативного аффекта. Исследования на людях так же, как и на животных, показывают, что разного рода аверсивные стимулы, включая болезненные удары электротоком, ненормально высокую температуру и гнилостные запахи, могут стимулировать враждебность и агрессию. Агрессия не является неизбежной; испытывающее страдание животное или человек может предпочесть борьбе бегство, а открытая (явная) агрессия может включать защитный компонент. Во многих случаях, однако, как люди, так и животные, подвергаемые воздействию неприятными стимулами, проявляют тенденцию атаковать подходящую жертву, особенно если альтернативный способ действия оказывается невозможен. Важно отметить, что такое случается, даже когда агрессия не может ослабить аверсивную стимуляцию.

Теоретическая модель, основанная на подобных наблюдениях, предполагает, что и переживание гнева, и проявление агрессии осуществляется в виде последовательного процесса. Сначала, как предполагается, негативный аффект, порождаемый аверсивным стимулом, возбуждает как тенденцию к борьбе, так и тенденцию к бегству. Относительная сила этих противодействующих тенденций определяется биологическими факторами, научением и ситуативными факторами. Рудиментарное переживание гнева возникает из порожденных негативным аффектом физиологических, экспрессивно-моторных и когнитивных изменений, ассоциированных с тенденцией к борьбе, в то время как первичное чувство страха основывается на связанных с бегством физиологических, моторных и когнитивных реакциях. Эти чувства протекают параллельно их соответствующим поведенческим проявлениям, но не детерминируют их. С этой точки зрения, гнев скорее сопровождает, нежели создает подстрекательство к агрессии.

Данная модель также предполагает, что но крайней мере у человека, а возможно, и у других видов животных, экспрессивно-моторная готовность напасть на жертву сопровождается желанием причинить вред или даже уничтожить ее. Это подтверждается результатами эксперимента, показывающими, что люди, испытывающие боль, обнаруживают тенденцию причинять ущерб другим. Я полагаю также, что негативный аффект с особой легкостью может возбуждать чувство гнева и агрессивные наклонности, когда негативный аффект интенсивен, имеются специфически подходящие и доступные жертвы и когда индивид изначально не намеревался избегать неприятной ситуации.

Согласно проведенному в этой главе анализу, первые автоматические и непроизвольные реакции на негативный стимул могут быть быстро модифицированы, если эмоционально возбужденный человек будет думать о своих чувствах, о вызывающих их событиях, о том, как он понимает свое состояние, и о социальных правилах, касающихся эмоций и действий, которые могут соответствовать данным обстоятельствам. Таким образом, начальное рудиментарное переживание гнева может быть интенсифицировано, обогащено и дифференцировано, подавлено или вообще устранено.

Я полагаю, что полезно представлять эмоциональное состояние как сеть специфических чувственных составляющих, экспрессивно-моторных реакций, мыслей и воспоминаний, организованных таким образом, что активизация любого из компонентов имеет тенденцию к распространению и таким образом активизирует другие связанные с ним составляющие. Мысли и/или воспоминания, имеющие агрессивное значение, таким образом, могут генерировать агрессивные чувства и даже тенденции к агрессивным действиям.

Данные исследований, согласующиеся с этой формулировкой, показывают, например, что аверсивная стимуляция продуцирует враждебные и/или связанные с агрессией мысли, даже если никто намеренно не обращался плохо с испытуемыми, что печальные обстоятельства часто порождают не только печаль, но и гнев и что депрессивное состояние может возбуждать гнев и вызывать импульсивные акты агрессии. Однако, уделяя внимание своим чувствам, переживающие негативные эмоциональные состояния люди могут осуществлять самоконтроль, сдерживая свои порожденные негативным аффектом побуждения и, может быть, также уменьшая воспринимаемый ими собственный гнев.

Исходя из того факта, что эмоциональная агрессия подвержена автоматическим ситуационным влияниям, и развивая связанные с ним представления, глава заканчивается обстоятельным обсуждением роли определенных внешних стимулов (агрессивных ключевых сигналов). Я полагаю, что определенные стимулы окружающей ситуации могут интенсифицировать или даже активировать агрессивные наклонности, если стимулы имеют агрессивное значение и/или ассоциированы с болью и страданием. Эффект оружия является примером первого вида влияний, и довольно много исследований подтвердили его присутствие, особенно если испытуемые в данный момент находились в относительно возбужденном состоянии. Второй вид влияний проявляется в импульсивных и необдуманных актах агрессии, которые «нормальные» люди часто совершают в отношении лиц с физическими дефектами, по-видимому, в силу того, что вид этих несчастных напоминает «нормальным» о страдании и других неприятных состояниях.

Глава 4. МЫШЛЕНИЕ, И НЕ ТОЛЬКО

КОГНИЦИИ И ЭМОЦИИ

Теории эмоций. Чем определяется эмоциональное состояние? Когнитивные концепции эмоций. Экспериментальное подтверждение роли атрибуций в детерминировании эмоций. Свидетельства о некогнитивных влияниях на эмоции. Следствия экспрессивных реакций. Телесные реакции и когниции: модель ассоциативной сети. Значение мыслей.


В главах 2 и 3 подчеркивался относительно безотчетный и импульсивный характер многих актов гневной агрессии. Однако очевидно, что люди порой все же думают о том, что с ними происходит и как они могли бы поступать в данных обстоятельствах. Несомненно, что эти мысли могут влиять на то, что люди чувствуют и как они будут действовать.

В этой главе я сконцентрируюсь в основном на роли познавательных процессов, в частности мыслей, в формировании как эмоциональных состояний, гак и обусловленного ими поведения. Много внимания будет уделено обсуждению того, как на специфические чувства и поведение людей могут влиять их представления о причинах эмоционального возбуждения и о том, что может случиться в следующий момент.

Кроме того, я буду говорить о том, каким образом возникающие у нас в определенный момент мысли могут влиять на наши истолкования поведения других людей и на то, как мы будем вести себя по отношению к ним. Хотя акцент и будет сделан на когнитивных процессах, я продемонстрирую также, что и телесные реакции вносят свой вклад в эмоциональные переживания. Не все определяется только мыслями.

Для того чтобы прояснить некоторые теоретические вопросы понимания эмоций, с которыми мы будем в дальнейшем сталкиваться, я представлю результаты исследований и собственную аргументацию в контексте исторически сложившихся и современных теорий эмоций.

ТЕОРИИ ЭМОЦИЙ

ЧЕМ ОПРЕДЕЛЯЕТСЯ ЭМОЦИОНАЛЬНОЕ СОСТОЯНИЕ?

С самого начала читатель должен ясно представить себе различия между взглядами, о которых я буду говорить здесь, и формулировками, излагавшимися мной в предыдущих главах. Я предполагаю, что когда люди сталкиваются с неприятными событиями (с тем, что неприятно по своей сути, либо с тем, что интерпретируется как негативное), то у них активируются разнообразные реакции: мыслительные, мнемические и телесные. Я также считаю, что идеационные, физиологические и экспрессивно-моторные реакции образуют основу эмоционального переживания. Мысли и убеждения, по-видимому, вступают в действие после того, как возбуждаются инициальные базовые эмоциональные реакции. Когнитивные концепции, описанные в этой главе, отличаются существенно иным подходом. Будучи значительно ближе к повседневному пониманию эмоций, они расценивают мысли как необходимые детерминанты эмоциональных реакций. Мы, вероятно, становимся рассерженными, только когда думаем, что с нами обошлись дурно или что кто-то намеренно нам угрожает, но желание причинить ущерб другому лицу появляется у нас как следствие гнева.

Я не хотел бы в целом отрицать такой подход; он представляется верным для большинства из нас, и имеет солидную эмпирическую основу. С моей точки зрения, этот подход, однако, страдает существенной неполнотой. Можно сказать, что развитие эмоционального переживания значительно сложнее того, что видится при когнитивном/повседневном подходе. Прежде всего, давайте кратко рассмотрим, как понимаются эмоции с позиции когнитивного подхода.

КОГНИТИВНЫЕ КОНЦЕПЦИИ ЭМОЦИЙ

Какие интерпретации продуцируют гнев?

Хотя психологи, принимающие когнитивный подход, расходятся в деталях, все они придерживаются одной и той же базисной предпосылки: интерпретация вызывающего возбуждение события играет важнейшую роль (Weiner, 1985). Давайте рассмотрим в качестве иллюстрации следующую ситуацию:

Джейн Смит, незамужняя женщина лет 35, познакомилась с симпатичным мужчиной. Они, похоже, понравились друг другу и договорились встретиться после работы в расположенном неподалеку ресторане. Джейн приходит первой. Прождав около часа, она решает, что мужчина на свидание не придет.

Как будет реагировать Джейн? С точки зрения здравого смысла и когнитивных теорий, ее чувства — будет ли она испытывать ярость, печаль или подавленное настроение — зависят от того, как она интерпретировала случившееся. Это представляется очевидным. Но какой вариант интерпретации приведет к чувству гнева, а какой вызовет иную эмоцию? Сначала я приведу некоторые варианты ответа на этот вопрос, предлагаемые когнитивистами, а затем представлю собственную точку зрения.

Оценки и атрибуции. К сожалению, не псе когнитивистски ориентированные теоретики пользуются одной и той же терминологией при попытках объяснить, как различные виды перцепции порождают различные эмоции. Некоторые из авторов, занимающихся данной проблематикой, говорят об оценках применительно к почти любому случаю интерпретации или оценивания ситуации, в то время как другие предпочитают говорить об атрибуциях, под которыми обычно имеются в виду убеждения личности относительно причины возбуждающего эмоцию события. Анализ эмоций, предлагаемый Бернардом Вайнером, представляет хороший пример последнего из этих вариантов словоупотребления. Он говорит, что люди склонны приходить в состояние гнева, когда сталкиваются с неприятным опытом и приписывают его внешней причине (нечто иное, нежели они сами), которая могла бы быть контролируема ответственным за нее субъектом или объектом. В нашем примере Джейн была бы рассержена в той степени, в которой она обвинила бы мужчину за то, что он не явился на свидание, и полагала бы, что он мог прийти, если бы действительно хотел этого.

Один из возможных способов преодолеть терминологическую путаницу в данной области состоит в том, чтобы применить дефиницию, сформулированную Ричардом Лазарусом (см.: например, Lazarus & Smith, 1989). Он считает необходимым различать «знание» и «оценку». Знание означает убеждение (мнение) относительно фактов, с которыми человек имеет дело. Истолкование Джейн того, почему мужчина не пришел на свидание, является примером такого знания (или убеждения, мнения). Многие атрибуции представляют примеры знания в этом смысле. Оценка, согласно Лазарусу, должка быть ограничена убеждениями (мнениями) относительно личного значения данного события для благополучия индивида. Лазарус доказывает, что сильные чувства не возникают, если подобного рода оценка отсутствует. С его точки зрения, Джейн не была бы сильно возбуждена, если бы поведение мужчины не оказалось лично высоко значимым для нее в плане ее «я»-концепции.

Дименсии убеждения (мнения) в эмоциональных ситуациях. Следуя примеру Лазаруса, исследователи когнитивистской ориентации (см.: Roseman, 1984; Scherer, 1984; Smith & Ellsworth, 1985) полагают, что связанные с эмоциями знания (или убеждения) могут быть описаны в терминах относительно небольшого числа подлежащих им дименсий. Локализация любого из убеждений относительно этих когнитивных дименсий детерминирует результирующее эмоциональное переживание.

Примером этого вида анализа служит эксперимент Смита и Элсворта, которые просили студентов университета вспомнить и описать различные возбуждающие эмоции ситуации. Исследователи нашли, что ситуации, воспринимавшиеся их респондентами, могли быть охарактеризованы в значительной степени следующим образом: 1) насколько приятными они были; 2) как много усилий потребовалось, чтобы справиться с ними; 3) в какой степени ситуации требовали их личного внимания и активного участия; 4) степень определенности в понимании индивидом происходящего; 5) степень, в которой данный индивид скорее, чем кто-либо другой, ответствен за случившееся; 6) степень, в которой никто из участников не мог контролировать или влиять на то, что случилось.

Не все из дименсий важны для каждой эмоции. Смит и Элсворт в основном согласны с анализом провоцирующих гнев событий, предложенным Вайнером. Они нашли, что, когда люди испытывают чувство гнева, обычно они оценивают возбуждающую эмоции ситуацию как обусловленную чьими-то действиями (т. е. кто-то ответствен за неприятное событие) и думают, что случившееся могло быть подконтрольным (т. е. от кого-то зависело, произойдет оно или нет). Однако Смит и Элсворт расширили концепцию Вайнера следующим положением: большинство людей рассматривает возбуждающую гнев ситуацию как решительно неприятную и требующую значительных усилий. (По существу, это означает, что индивид, оказывающийся в подобной ситуации, испытывает интенсивное возбуждение и должен прилагать усилия, чтобы справиться с неприятным событием.) Теоретически Джейн была бы рассержена в такой степени, в какой она была бы уверена, что мужчина был лично ответствен за то, что не явился на свидание, и был в состоянии контролировать случившееся. Ситуация также была бы исключительно неприятной для нее и, по всей вероятности, вызвала бы у нее сильное эмоциональное возбуждение.

Вне зависимости от того, говорят ли они об «оценках» или об «атрибуциях», другие теоретики доказывают, что необходимы еще и другие убеждения (суждения, мнения) для того, чтобы вызвать у субъекта чувство гнева. Как я уже отмечал в главе 2, Джеймс Эверилл утверждает, что гнев — это обвинение в том, что с нами поступили дурно. Мы, вероятно, будем испытывать гнев не только потому, что нам не удалось получить то, что мы хотели, и обвиняем кого-то за эту неприятность (т. е. мы считаем, что кто-то был ответствен и мог повлиять на то, что случилось), но также и потому, что считаем действия этого другого человека несправедливыми или нарушающими социальные нормы. Иными словами, согласно Эвериллу, Джейн была бы рассержена в той степени, в какой она считала бы, что этот мужчина намеренно поступил с ней нехорошо. Лазарус идет еще дальше. С его точки зрения, гнев возникает только лишь в том случае, если событие трактуется как лично значимое, а также когда подвергающийся воздействию человек неуверен в своей способности справиться с ситуацией. Джейн испытывала бы чувство гнева лишь в той степени, в какой она думала бы, что поведение мужчины, не пришедшего на свидание, представляет для нее какую-то угрозу (Averiil, 1982; Lazarus & Smith, 1989). В верхней половине рис. 4-1 представлены различные типы оценок и атрибуций, по всей вероятности, вызывающих чувство гнева.

щелкните, и изображение увеличится

Рис. 4-1. Схематическое описание двух когнитивных концепций гнева.

Но что, если нет возможности кого-либо обвинить? Я хочу на время отложить обсуждение недостатков этих концепций, но должен остановиться на одном важном моменте, отмеченном некоторыми когнитивистски ориентированными теоретиками. Разумеется, читателю известно (и я уже упоминал об этом), что люди иногда приходят в состояние гнева, даже если обвинять совершенно некого. Вы можете рассердиться из-за своей машины, если она вдруг сломается во время поездки, или начать беситься из-за погоды, если гроза испортила вам пикник, и даже можете разразиться проклятиями, если полка, которую вы только что прикрепили, вдруг оборвалась. В этих, как и во многих других случаях неприятные события не могут быть приписаны чьему-либо злонамеренному действию, но гнев все равно возникает. Почему? Часто встречаемый ответ на этот вопрос состоит в том, что люди действительно думают, что те или иные конкретные обстоятельства ответственны за постигшие их разочарования. Они расценивают вещь — машину, грозу, полку или любой раздражающий их объект — как некое «существо» или «сущность» и обвиняют его в злонамеренности. «Эта проклятая штука опять меня подвела»,— так, вероятно, они думают и, как следствие, злятся на вещь, которая «поступила с ними нехорошо или несправедливо».

Многие из читателей, несомненно, согласятся с такой возможностью. Разве нам не знакомы подобные мысли, приходящие в голову, когда мы попадаем в неприятные ситуации? Быть может, мы склонны приписывать наши неприятности некой специфической «сущности», даже когда ответственной на самом деле была та или иная имперсональная естественная сила. Я вернусь к рассмотрению этой возможности несколько позже.

ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ РОЛИ АТРИБУЦИЙ В ДЕТЕРМИНИРОВАНИИ ЭМОЦИЙ

Большая часть эмпирических данных, подтверждающих представленный выше анализ, была получена в исследованиях, проводимых в естественных условиях, когда обычных людей спрашивали об их эмоциональных состояниях. Эти сообщения являются источниками ценной информации об эмоциях, но они подвержены искажающим влияниям. В их числе помыслы респондентов о желаемом (wishful thinking), попытки постфактум представить данное событие в лучшем свете, ранее усвоенные представления о природе того или иного специфического эмоционального состояния и т. д. Единственный способ исключить подобные источники ошибок состоит в том, чтобы дополнить исследования в естественных условиях экспериментами, в которых ситуационные влияния подвергаются намеренным манипуляциям. К счастью, социальными психологами было проведено немало экспериментов, продемонстрировавших влияния атрибуций на эмоциональные реакции.

Двухфакторная теория эмоций Шехтера—Зингера

Большинство современных теоретических построении относительно роли атрибуций в порождении эмоций берет свое начало от широко известной когнитивной теории эмоций, опубликованной Стэнли Шехтером и Джеромом Зингером в 1962 году (Schachter, 1964; Schachter & Smith, 1962). (Моя собственная концепция, трактующая роль мыслительных процессов в формировании эмоциональных состояний после того, как были возбуждены инициальные, относительно примитивные эмоциональные реакции, представленная в главе 3 и схематически проиллюстрированная на рис. 3-2, также разрабатывалась не без влияния этой теории.) Любое обсуждение роли когниций в развитии чувства гнева было бы существенно неполным без рассмотрения этой теории.

Шехтер и Зингер начали свой анализ с того, что подвергли сомнению идею (выдвинутую У. Джеймсом и другими) о том, что конкретные эмоции являются функцией специфических телесных реакций. Согласно Щехтеру и Зингеру, мы не потому чувствуем гнев, что наши мышцы напрягаются, челюсти сжимаются, пульс учащается и т. д., но потому, что мы испытываем общее возбуждение и у нас имеются определенные когниции относительно природы нашего возбуждения.

Согласно этой теории, когда люди сталкиваются с возбуждающим эмоцию событием, они, вероятно, вначале испытывают нейтральное и недифференцированное физиологическое возбуждение. Теоретически то, что происходит дальше, зависит от того, знают ли они о том, почему возбуждены, и что они чувствуют. Если люди не уверены относительно того, какую эмоцию они переживают, то, вероятно, будут искать в ситуации ключевые сигналы, которые могли бы помочь им объяснить природу данных ощущений. «Что я чувствую?» — спрашивают они себя, быть может, на бессознательном уровне. «Я боюсь, взволнован, рассержен или что?» Они ищут ответ. Однако если С самого начала они понимают, чем вызвано их возбужденное состояние и каковы их чувства, то им не приходится искать информацию о происходящем: они уже знают, в чем дело. В любом случае, согласно Шехтеру и Зингеру, у возбужденных людей затем будет формироваться мнение о природе испытываемых ими состояний, и это знание будет, вероятно, трансформировать общее недифференцированное состояние возбуждения в специфическое эмоциональное переживание.

Нижняя половина рис. 4-1 иллюстрирует применение данной теории к чувствам Джейи из использованного мной примера. Теоретически после того, как мужчина на свидание не явился, вначале она испытывает состояние общего возбуждения. Затем у Джейн довольно быстро появляется мысль о том, почему она возбуждена и каковы ее чувства: «Видимо, я расстроена из-за того, что он не пришел. Вероятно, я рассержена на него». Это суждение сформировало ее эмоциональное состояние, таким образом, что она переживает чувство гнева.

Я кратко опишу часть остроумного эксперимента, проведенного Шехтером и Зингером, чтобы проиллюстрировать эту теорию в действии.

Под предлогом того, что проводится исследование влияния на зрение определенного (фиктивного) витамина, испытуемым сказали, что им будет сделана инъекция эпинефрина, который вызывает физиологическое возбуждение и такие симптомы, как учащенное биение сердца и прилив крови к лицу. Другой половине испытуемых была сделана инъекция нейтрального солевого раствора, не оказывающего заметного действия на нервную систему. (Читатель видит, что ощущения, вызываемые эпинефрином, несколько похожи на те, что мы испытываем в состоянии гнева.) В контексте нашего обсуждения важным является следующий момент. Половине испытуемых, получивших дозу эпинефрина, было сообщено, что у них проявятся побочные эффекты (например, что они будут чувствовать учащенное сердцебиение), в то время как другая половина никакой информации о подобных побочных эффектах не получила. В результате, когда участники эксперимента начинали ощущать симптомы вызванного препаратом возбуждения, те из них, которые знали об этих эффектах, могли приписать свои ощущения действию препарата, в то время как неинформированные относительно данных симптомов, вероятно, не понимали, что именно их возбудило и что означают эти ощущения. Испытуемым, получившим инъекцию плацебо, также ничего не сообщалось о побочных эффектах.
После введения испытуемому дозы «витамина» в комнате, где он находился, появлялся человек, якобы подвергнутый такой же процедуре, но который на самом деле был помощником экспериментатора. Им сообщалось, что до начала исследования зрения придется подождать около двадцати минут, а за это время следует заполнить опросник. Помощник экспериментатора начинал выражать сильнейшее раздражение и гнев по поводу личного характера вопросов, содержащихся в опроснике. Наконец он рвал опросник на мелкие куски и выбегал из комнаты. Все это время действия настоящего испытуемого фиксировались наблюдателем через одностороннее зеркало. Целью эксперимента было определить, в какой степени испытуемые проявляют гнев, подражая помощнику экспериментатора и/или делая гневно-критические замечания по поводу исследования, опросника или того и другого.

щелкните, и изображение увеличится

Рис. 4-2. Уровень гнева, выражаемого испытуемыми, когда помощник экспериментатора демонстрировал состояние гнева (Schachter and Singer, 1962).

Двухфакторная теория делает четкие предсказания эффектов подобных экспериментальных вариаций. Предполагалось, что возбужденные, но не информированные испытуемые будут находиться в состоянии неопределенности относительно своих странных ощущений (побочных действий препарата). Их когниции, связанные с этими ощущениями, должны, следовательно, с большой легкостью поддаваться влиянию подходящих ситуационных ключевых сигналов, таких, как поведение помощника экспериментатора. Они должны воспринимать действия этого субъекта в качестве ключевых сигналов к тому, что они должны чувствовать сами, как если бы они говорили сами себе: «Так как он злится из-за этого опросника, я тоже должен быть раздражен из-за него». Под влиянием этого убеждения, они, вероятно, будут испытывать чувство гнева и открыто проявлять его в своем поведении.

Хотя и были некоторые неясности в полученных результатах, действия наивных испытуемых, в общем, соответствовали предсказаниям теории. Система оценивания, использованная наблюдателями, слишком сложна, чтобы описывать ее здесь, но по существу, как можно видеть из рис. 4-2, возбужденные неинформированные испытуемые в весьма сильной степени поддались влиянию поведения помощника экспериментатора и проявили высокий уровень явно выраженного гнева.

Этот интригующий эксперимент быстро привлек большое внимание и стимулировал значительное число исследований. Некоторые из них подвергли сомнению те или иные аспекты теории и/или процедуры эксперимента1.

____________

1Следует отметить некоторые неудачные попытки воспроизведения эксперимента Шехтера—Зингера, например, Mashall and Zimbardo (1979) и Maslach (1979). Довольно полный обзор литературы по данной теме представлен: Reiserszein (1983). Интересующийся читатель может ознакомиться с обсуждением этой проблематики в работе Leventhal (1980). См. также: Leventhal and Tomarken (1986).

Тем не менее теория, по-видимому, работает при следующих условиях: когда индивидуум находится в состоянии умеренного (не сильного) возбуждения, когда он оказывается в неоднозначной, трудно определимой ситуации, и когда он не понимает, чем именно вызвано его возбуждение.

Эксперименты сложной атрибуцией

Особый интерес у психологов был вызван одним из следствий эксперимента Шехтера—Зингера: эмоциональные переживания, судя по всему, могут легко подвергаться влиянию атрибуций. Точно так же, как испытуемые в этом эксперименте, по-видимому, чувствовали раздражение и гнев, когда (под влиянием помощника экспериментатора) они приписывали свое физиологическое возбуждение неприятным, затрагивающим интимную сферу пунктам опросника, другие люди теоретически не должны испытывать гнев, если они думают, что их телесные ощущения были обусловлены чем-то таким, что обычно не порождает гнев. Нельзя ли в таком случае, задаются вопросом некоторые исследователи, уменьшить эмоциональные реакции людей, если каким-то образом сделать так, чтобы они приписывали свое возбуждение неэмоциональным источникам?

Мы будем рассматривать здесь возможные изменяющие эмоции влияния ложных атрибуций (названных так потому, что возбуждение, фактически продуцируемое эмоциогенным стимулом, неправильно приписывается другому правдоподобному источнику).

Читатель может получить представление о том, что имеют в виду психологи при обсуждении ложных атрибуций, вспомнив пример Джейн, ожидающей мужчину в условленном для свидания месте. Она эмоционально возбуждена. Однако давайте предположим также, что она приняла новое лекарство незадолго до того, как вышла из своего офиса, и что врач предупредил ее о том, что препарат может вызвать учащенное сердцебиение и неприятные ощущения в желудке — ощущения, схожие с теми, которые переживаются людьми в состоянии гнева. Концепция ложных атрибуций говорит нам, что если Джейн осознает возможные побочные эффекты лекарственного препарата, то она может приписать свое физиологическое возбуждение скорее действию лекарства, чем тому, что молодой человек не явился на свидание. В результате она может не считать себя рассерженной («Это из-за лекарства я так себя чувствую») и, как следствие, не будет испытывать чувство гнева.

Исследования в этой области, как я уже отмечал, не привели к однозначным результатам, но были получены некоторые позитивные данные1, так что теорию можно считать правильной для определенных ограниченных обстоятельств.

Предположим, вы стараетесь успокоить мальчика, сильно разозлившегося на своего брата. Теоретически, согласно результатам данного исследования, вы можете ослабить его побуждение атаковать брата, если сумеете убедить ребенка в том, что он был возбужден не братом, а каким-то другим воздействием — чем-то эмоционально нейтральным, например громким шумом. Действительно, Рассел Гин получил результаты, соответствующие данной концепции.

_______________

1См. два обзора литературы: Leventhal & Tomarken (1986) и Reisenzein (1983).


В проведенном им эксперименте испытуемые — студенты университета фрустрировались помощником экспериментатора и затем, прежде чем получить возможность отомстить ему, подвергались воздействию громкого шума. Те из испытуемых, которые были фрустрированы, но приписывали свое возбуждение неприятному шуму, были склонны наказывать помощника экспериментатора не столь сильно, как те из них, которые не считали, что их возбужденное состояние было вызвано шумом (Geen, 1978). Первые, вероятно, не думали о себе как очень рассерженных и, следовательно, не действовали так, как действовали бы в состоянии гнева.

Однако, как всем нам известно (и как показали некоторые исследования), часто бывает очень трудно убедить оскорбленных людей в том, что на самом деле они не рассержены.

Атрибуции при переносе возбуждения

Энергетизирующее влияние иррелевантного возбуждения. Вообще говоря, мы не ожидаем того, что шум будет способствовать агрессии (если только шум не слишком неприятен), но громкий шум действительно может повышать силу атаки. Такое влияние громкого шума включает разные аспекты, и некоторые из них связаны с атрибуциями.

Во-первых, шум может быть аверсивным. Как мы помним из главы 3, неприятные стимуляции — ненормально высокая температура, гнилостные запахи, раздражающий дым сигарет или даже резкие звуки — могут генерировать агрессивные побуждения. Во-вторых, шум может, в общем, действовать возбуждающе, и это возбуждение порой энергетизирует уже действующие агрессивные тенденции. Рассел Гин и Эдгар О’Нил (Geen & O’Neal, 1969) представили доказательства подобного влияния, продемонстрировав, что, когда люди предрасположены к агрессии (в данном случае из-за того, что они смотрели кинофильм со сценами насилия), те из них, кто подвергался воздействию громкого шума, впоследствии с большей готовностью наказывали своего сокурсника по сравнению с теми, кто слышал только слабые шумы. Громкие звуки, вероятно, действовали возбуждающе, и результирующее общее возбуждение интенсифицировало индуцированные фильмом агрессивные тенденции испытуемых.

Важно подчеркнуть, что не только шум, но и любая возбуждающая стимуляция может иметь подобный эффект. Мы можем быть возбуждены многими вещами, включая физические упражнения, определенные химические препараты, вид других людей, включенных в рискованные занятия, рок-музыку или сексуальные сцены. Барклай, например, показал, что когда в лабораторном эксперименте испытуемые были сексуально возбуждены, то они становились затем более агрессивными по отношению к жертве, чем обычно (Barclay, 1971). Не имеет значения, что именно вызывает повышенное возбуждение; в любом случае оно может энергетизировагь имеющуюся у нас тенденцию атаковать кого-нибудь (при условии, что возбуждение не вызывает у нас хорошего настроения, при котором мы не хотели бы никому причинять ущерб)1.

_____________

1 Обзор некоторых экспериментальных исследований по этому вопросу см.: Rule and Nesdale (1976).


Нетрудно вспомнить другие примеры этого феномена. В XVIII и XIX веках (а может быть, и раньше) в ряде американских индейских племен воины, перед тем как идти сражаться с врагом, исполняли возбуждающие военные танцы. Барабанный бой, крики танцующих и зрителей и физическая активность возбуждали чувства воинов до очень высокого уровня и тем самым интенсифицировали существующие у них агрессивные тенденции. Почти то же самое происходит, когда обычные, цивилизованные люди до такой степени подпадают под воздействие возбужденной толпы, что оказываются способными к совершению насильственных действий.

Теория переноса возбуждения. Энергетизирующее влияние возбуждения представляет собой довольно примитивный феномен, при котором отсутствует мыслительная активность и который может влиять на поведение практически всех видов животных. Однако существует и другой тип подобного влияния, явно более зависящий от когнитивных процессов. Согласно Д. Зилманну, впервые выявившему этот феномен, опосредуемый атрибуциями трансфер возбуждения, продуцированного эмоционально нейтральным событием, может усиливать реакции на другие, более эмоциогенные ситуации (Zillmann, 1978,1979,1983).

Я очень кратко опишу теорию Зилманна. После того как мы возбуждаемся, внутреннее физиологическое возбуждение с течением времени обычно ослабевает, так что мы уже перестаем полностью осознавать его, даже если какое-то остаточное возбуждение у нас еще и сохраняется. Мы можем больше уже и не думать о том, чем было вызвано наше возбуждение. Перестав осознавать источник инициального возбуждения, мы довольно легко можем ошибочно приписать слабое или средней интенсивности возбуждение, которое нами еще ощущается, другому событию, происходящему вскоре после первого. Например, предположим, что вы пришли домой после езды на велосипеде. Ваше тело может быть еще физиологически возбужденным, но через какое-то время вы уже перестаете ясно сознавать ваше возбуждение и фактически уже не вспоминаете о езде на велосипеде. Вы включаете телевизор, и случается так, что в это время показывают выступление политика, который вам не нравится. Вид этой персоны может вызвать эмоциональный всплеск, который вы интерпретируете как сильный гнев. Сохранившееся после вашей поездки остаточное физиологическое возбуждение переносится на политика и тем самым усиливает вашу обычную негативную установку к этой персоне. Более того, по мнению Зилманна, вы интерпретируете ваши эмоции как гнев потому, что вы лучше сознаете недавнее событие (то, что вы видели на телеэкране этого политика), чем предшествующее (вызнавшая физиологическое возбуждение езда на велосипеде). Теория Зилманна переносе возбуждения не ограничивается только агрессией. Он распространил свой анализ на другие формы поведения и другие типы возбуждения и, в частности, получил свидетельства того, что (среди прочего) остаточное сексуальное возбуждение повышает готовность помочь другим или усиливает удовольствие от музыки и чувство юмора1.

_____________

1 См.: Zillmann (1983) и более полное обсуждение этого исследования, как и ссылки на другие релевантные исследования в: Zillmann (1979).


Какова бы ни была подлинная причина возбуждения и выполняемые ими действия, люди, еще испытывающие остаточное возбуждение, склонны приписывать свое возбуждение не действительной причине, но какому-то другому источнику, который 1) они особенно ясно осознают в данный момент и который 2) с достаточной вероятностью мог продуцировать переживаемые ими ощущения. Человек, смотревший эротический фильм и испытывающий при этом сексуальное возбуждение, через какое-то время по окончании фильма может находить услышанную шутку очень смешной. Ясно осознавая шутку, но, не вспоминая в данный момент о фильме, он приписывает свое возбуждение именно шутке и полагает, что ему, следовательно, должно быть очень весело.

Атрибуции и влияние информации о смягчающих обстоятельствах

Атрибуции могут действовать также и по-другому,— например, когда мы знаем, что чьи-либо раздражающие нас действия не были направлены против нас лично. Предположим, однажды утром вы приходите на работу и кто-то из ваших коллег предупреждает о том, чтобы вы были поосторожнее с боссом. «Он сегодня в плохом настроении из-за каких-то семейных проблем,— говорит ваш коллега,— и у него против вас зуб». Вскоре после того, как вы садитесь за свой стол, появляется босс, рычит на вас и обвиняет в том, что вы опаздываете на работу, хотя на самом деле вы пришли вовремя. Обычно в подобных обстоятельствах вы были бы раздражены. Вы приписали бы неожиданную агрессию начальника его отвратительному характеру. Однако из сообщения коллеги вы знаете о смягчающих обстоятельствах, которые объясняют поведение начальника. Вы, таким образом, приписываете его грубые нападки скорее внешним обстоятельствам, нежели его индивидуальным качествам, и не будете расценивать это нападение как направленное против вас лично.

Нет ничего особенно загадочного в этом гипотетическом примере, и мы не нуждаемся ни в каких исследованиях для доказательства того, что подобные вещи действительно происходят. Более интересно то, что исследования показывают ограничения влияний информации смягчающих обстоятельствах и связанных с ней атрибуций.

Это исследование также было инициировано Зилманном и его сотрудниками, и его выводы подкреплены данными, полученными другими учеными (см.: Zillmann, 1979, а также Kremer and Stephens, 1983; Jonson and Rule, 1986). Давайте еще раз вернемся к нашему примеру с грубыми нападками босса на своего подчиненного. Вообще говоря, эксперименты Зилманна продемонстрировали, что информация о смягчающих обстоятельствах (в данном случае о личных проблемах босса) не слишком эффективно ослабляет подстрекательства к агрессии, когда 1) информация получена некоторое время спустя после того, как неприятный инцидент уже произошел, и 2) уровень возбуждения очень высок.

Первый пункт был продемонстрирован результатами эксперимента, проведенного Д. Зилманном и Дж. Кантор (Zillmann & Cantor, 1976).

Все участники исследования были фрустрированы оскорбительными замечаниями экспериментатора, и большинство из них узнали о существовании смягчающих обстоятельств — экспериментатор расстроен из-за экзаменов, которые согласно расписанию он должен был принимать. Однако некоторым из испытуемых эта информация была сообщена до того, как они были фрустрированы экспериментатором, в то время как другие получили информацию после фрустрирования. Испытуемым третьей группы, естественно, вообще не было ничего сообщено о смягчающих обстоятельствах. Для измерения агрессии каждый из испытуемых получал возможность подать жалобу на экспериментатора, и каждому было сказано, что жалоба может повлиять на будущую карьеру этого преподавателя.
Ни один из испытуемых, которых предупредили о плохом настроении экспериментатора до того, как они были фрустрированы, не обратился с жалобой, и физиологические измерения показывали, что они не были сильно возбуждены оскорбительными репликами экспериментатора. Они не расценивали его действия как личный выпад (агрессию). С другой стороны, сообщение испытуемым о смягчающих обстоятельствах через несколько минут после того, как они были фрустрированы, по-видимому, оказалось запоздалым. Полученная информация в этом случае не уменьшала враждебности к экспериментатору. Когда они узнавали, почему экспериментатор вел себя так грубо, уровень физиологического возбуждения не становился существенно более низким сравнительно с теми испытуемыми, которые вообще не получали информации о смягчающих обстоятельствах, и они жаловались на экспериментатора почти так же часто, как и испытуемые неинформированной группы.

Зилманн, однако, предупреждал, что не следует думать, будто получаемая постфактум информация о смягчающих обстоятельствах никогда не уменьшает агрессивные побуждения, активированные фрустрацией. Ссылаясь на результаты эксперимента, проведенного Шабазом Малликом и Бойдом Мак-Кэндлиссом(МаШск & McCand- less, 1966), он отмечает, что переоценка предшествующего раздражения или гнева иногда уменьшает последующую агрессию, хотя может потребоваться некоторое время для того, чтобы эта «извинительная» информация могла быть усвоена и дала должный эффект. Результаты эксперимента Зилманна Кантора были основаны на измерениях, сделанных вскоре после того, как испытуемые были фрустрированы. Вполне понятно, что если бы тестирование проводилось через более продолжительное время, то интенсивность эмоционального состояния успела бы понизиться, испытуемые успокоились и могли бы лучше обдумать смягчающие обстоятельства и пересмотреть свое отношение к экспериментатору.

Однако даже длительная отсрочка и широкий временной интервал, позволяющий учесть, рассмотреть и оценить информацию о смягчающих обстоятельствах, могут не полностью устранить агрессивные побуждения фрустрированных людей, если в момент фрустрации их возбуждение достигало очень высокого уровня. Зилманн считает, что агрессивные мысли, сформировавшиеся в «высокотемпературных» условиях интенсивного гнева, прочно имплантируются в сознании индивида и, таким образом, успешно противостоят времени. Затем, поскольку враждебность (т. е. негативная установка) сохраняется, фрустрированные люди могут хладнокровно атаковать своих прежних мучителей позже, когда только представится подходящий случай (Zillmann, 1979, р. 333).

Атрибутивные эффекты с точки зрения концепции ассоциативной сети

Хотя рассмотренные выше исследования атрибуций, на первый взгляд, серьезно отличаются от интерпретации эмоциональной агрессии с точки зрения теории ассоциативной сети, представленной в главе 3, однако атрибутивные эффекты на самом деле нетрудно понять в свете этой альтернативной перспективы.

Прежде всего, в противоположность утверждению когнитивистски ориентированных теоретиков о том, что определенные виды оценок и атрибуций (указанные в перечне в первой части рис. 4-1) необходимы для возникновения гнева, я показал в главе 3, что гнев и агрессия могут иметь место также и при отсутствии подобных оценок. Было бы лучше, по-видимому, говорить, что такие когниции обычно лишь интенсифицируют переживание гнева и сопровождающие агрессивные тенденции, ибо повышают ощущение неудовольствия, вызванное неприятным событием. В приводимом выше примере не- состоявшегося свидания мысль о том, что молодой человек намеренно не явился на свидание, очевидно, вызвала бы у Джейн негативные чувства. Она почувствовала бы себя еще хуже, если бы помимо этой неприятной мысли ей пришла бы в голову и мысль о том, что молодой человек передумал и не захотел прийти на свидание потому, что посчитал ее недостаточно привлекательной. Мысль о том, что с ней поступили нехорошо и несправедливо, усилила бы негативный аффект еще больше и тем самым ослабила бы силы противодействия проявлению гнева. В конце концов, со многими из нас бывает так, что мы не сомневаемся в оправданности нашего гнева против тех, кто нарушает социальные правила. В итоге подобные оценки и атрибуции порождают выражение негативные чувства и результирующий негативный аффект ведет к довольно сильному переживанию гнева.

В этой связи я в основном согласен с тем утверждением, что агрессивные побуждения будут стимулироваться до тех пор, пока длится переживаемый негативный аффект. Именно поэтому информация, оправдывающая намеренное оскорбление, часто оказывается неэффективной, если индивидуум уже был раздражен и, многократно вспоминая о неприятном инциденте до того, как узнал об извиняющих обстоятельствах, мог даже еще больше усилить свои негативные чувства. В подобных обстоятельствах остаточные негативные чувства должны быть существенно редуцированы, чтобы агрессивные побуждения были полностью ликвидированы.

Концепция ассоциативной сети позволяет объяснить также эффекты самовосприятия, акцентируемого двухфакторной теорией Шехтера, и переноса возбуждения в концепции Зилманна. Как в той, так и в другой концепции, по существу, речь идет о том, что мы переживаем чувство гнева только лишь после того, как начинаем думать о себе как о рассерженных или разозленных. Я полагаю, однако, что подобное самоопределение (self-labeling) лишь усиливает уже существующее, порожденное негативным аффектом рудиментарное чувство гнева. Вспомним, что связанные с агрессией мысли и воспоминания ассоциативно связаны с этими негативными чувствами. Простая мысль о самом себе как разозлившемся может в определенной степени активизировать чувство гнева, что и проявляется в нашей способности повторно переживать гнев при воспоминании о происходивших ранее порождающих гнев инцидентах. Аналогичным образом мы чувствуем себя опечаленными, когда думаем, что переживаем печаль. Суть дела, таким образом, состоит не в том, что эмоциональное самоопределение необходимо для возникновения эмоционального состояния, но в том, что оно является одним из нескольких факторов, которые в совокупности определяют интенсивность эмоции.

СВИДЕТЕЛЬСТВА О НЕКОГНИТИВНЫХ ВЛИЯНИЯХ НА ЭМОЦИИ

Я описывал влияние мыслей на эмоциональные реакции и, в частности, на гнев или агрессивные реакции. Хотя наши убеждения относительно того, что мы чувствуем и почему мы возбуждены, могут влиять на наши эмоциональные состояния и поведение, эти убеждения, оценки и атрибуции не являются необходимыми для возникновения эмоциональных реакций. Сложные мыслительные процессы не всегда «действуют именно так», по крайней мере в отношении эмоциональных реакций.

СЛЕДСТВИЯ ЭКСПРЕССИВНЫХ РЕАКЦИЙ

В роли главных соперников когнитивной интерпретации эмоций выступают концепции, акцентирующие важность телесных реакций в протекании эмоциональных переживаний. Эти идеи не являются новыми. Уже более столетия некоторые биологи, физиологи и психологи считают, что чувства в значительной степени, если не полностью, зависят от телесных реакций — мышечных, висцеральных и т. д. Ч. Дарвин высказал эту позицию в своем вышедшем в 1872 году труде «Выражение эмоций у людей и животных», утверждая, что «большинство наших эмоций столь тесно связано с их выражением, что они едва ли существуют, когда тело остается пассивным» (цит. по: Buck, 1980, р. 812). Хорошо известным примером этого направления мысли является классическая теория эмоций Джеймса—Лате. Она получила свое название по именам американского философа-исихолога У. Джеймса и датского психолога К. Ланге, независимо друг от друга выдвинувших сходные идеи около ста лет назад. Я буду рассматривать данную концепцию и взгляды ее современных сторонников по меньшей мере по двум причинам: во-первых, она поможет читателю лучше понять процессы формирования чувства гнева и, во-вторых, она подвергает сомнению широко распространенное убеждение в психологической благотворности выражения чувств. Ниже предлагается краткое описание теории Джеймса—Ланге, основанное на работах Джеймса.

Теория эмоций Джеймса—Ланге

Сперва телесная реакция, потом эмоция. Уильям Джеймс начинает с резкого расхождения с обычными взглядами на природу эмоций (и с уже описанным когнитивистским теоретизированием). Большинство людей (как и когнитивные теории) считают, что эмоции порождаются интерпретацией личностью психологически значимой ситуации. Оценка или атрибуция, как полагают, определяет, какие возникают эмоции и какие совершаются действия. В противоположность этому Джеймс доказывал, что «телесные изменения следуют непосредственно за восприятием возбуждающего факта, а наше переживание этих изменений и есть эмоция». Он хорошо понимал сенсационность своей концепции.

Здравый смысл говорит, что, потеряв наше состояние, мы переживаем и плачем; увидев медведя, пугаемся и спасаемся бегством; будучи оскорблены соперником, приходим в ярость и наносим ему удар. Защищаемая здесь гипотеза предполагает, что такая последовательность процессов неверна… и что более рациональным было бы считать, что мы огорчаемся оттого, что плачем, приходим в ярость потому, что бьем другого, боимся потому, что дрожим… Без телесных состояний, следующих непосредственно за восприятием, последнее было бы по форме чисто когнитивным процессом, бледным, бесцветным, лишенным эмоциональной теплоты. Мы в таком случае могли бы, увидев медведя, решить, что лучше всего обратиться в бегство, будучи оскорблены, счесть справедливым нанести удар, но мы фактически не ощущали бы при этом страха или негодования (James, 1890, р. 449- 450).

В общих чертах, теория Джеймса постулирует четыре фазы в развитии эмоционального состояния: 1) воспринимается событие; 2) нервный импульс передается от центральной нервной системы к мышцам, коже, внутренним органам; 3) ощущения, возникающие вследствие изменений в этих частях тела, передаются обратно к мозгу; 4) эти обратные импульсы воспринимаются в коре мозга и в сочетании с восприятием первичного импульса продуцируют «отнесенное к объекту эмоциональное состояние» (objcct-emotionally-felt) (см.: Adelmann and Zajonc, 1989, p. 253). Здесь мы видим четкое отличие от рассмотренных выше когнитивистских интерпретаций. А именно, эмоциональные состояния порождаются не теми или иными оценками событий, но нашими телесными реакциями на эти интерпретации. Мы боимся, потому что убегаем, и мы чувствуем ярость, потому что наши мышцы напряжены, наши кулаки сжимаются и мы скрежещем зубами.

Не только висцеральные реакции. Как хорошо известно, некоторые ученые, например великий физиолог У. Б. Кэннон, подвергали теорию Джеймса—Ланге критике по ряду причин, и в том числе за чрезмерную сфокусированность на висцеральных реакциях. Кэннон отмечал, в частности, что внутренние органы не являются достаточно чувствительными и изменения в них происходят слишком медленно, чтобы быть основой часто быстро развивающегося и быстро изменяющегося эмоционального состояния. На самом деле, однако, Джеймс не считал внутренние органы единственными детерминантами эмоциональных состояний. Хотя в его более поздних комментариях к своей теории и акцентируется роль висцеральных факторов, он отмечал, что изменения в мышцах, дыхании и даже коже имеют важное значение для развития эмоциональной реакции. «Может ли кто-нибудь представить себе состояние гнева,— писал Джеймс,— и не вообразить при этом… прилив крови к лицу, напряжение мышц, сжатие зубов?» (цит. по: Adelmann and Zajonc, 1989, p. 252). Таким образом, согласно полной теории Джеймса—Ланге именно целостный комплекс физиологических и мышечных реакций, а не только лишь висцеральные изменения, продуцирует специфические эмоциональные состояния.

Следствия выражений лица и других мышечных реакций

Критика Кэннона и смещение интересов психологической науки привели к почти полному игнорированию теории Джеймса—Ланге. Однако более новая версия тезиса о роли телесных реакций выдвинулась на передний план в 1960-е годы, когда некоторые психологи, и прежде всего (но не только) С. Томкинс и К. Изард, выдвинули гипотезу о том, что эмоции управляются главным образом выражениями лица1.

___________

1 См.: Izard (1971) и Tomkins (1962, 1963). См. также: Adelmann and Zajonc (1989); Leventhal and Tomarken (1986).


Согласно этой гипотезе выражение лица продуцирует сенсорную обратную связь с мозгом, которая ведет к усилению эмоционального состояния. Другие телесные реакции, как полагает Томкинс, также способствуют развитию эмоциональных переживаний, но обратная связь от кожи и мышц лица играет более важную роль, поскольку реакции лицевой экспрессии более быстрые и более сложные, чем реакции внутренних органов. Я не буду подробно рассматривать гипотезу лицевой обратной связи ввиду неоднократного ее описания в литературе и даже не буду анализировать сложности и противоречия, возникающие при исследованиях в данной области. Более важно отметить существенную валидность идеи о лицевой обратной связи. Экспрессивные мышечные реакции лица у людей могут влиять на их эмоциональные состояния, особенно когда они не осознают полностью характер своей лицевой экспрессии. Чтобы проиллюстрировать данный эффект, я приведу в качестве примера эксперимент, проведенный Л. Рутледжем и Р. Хупкой (Rutledge & Hupka, 1985).

Испытуемым было сказано, что они принимают участие в исследовании активности лицевых мышц при выполнении перцептивных задач, после чего они проходили через серию «проб». Каждому из них предлагалось приводить в движение определенным образом некоторые из лицевых мышц, рассматривая при этом возбуждающие те или иные эмоции картинки. В половине из всей серии «проб», расположенных в случайном порядке, по указанию экспериментатора испытуемые приводили в движение мышцы лица таким образом, что казалось, будто они выражали радость, в то время как в других пробах движения лицевых мышц у испытуемых соответствовали выражению гнева. На предъявляемых для рассмотрения одновременно с указанными движениями лицевых мышц картинках изображались либо радостные события (моряк обнимает медсестру), либо провоцирующие гнев инциденты (женщина, вымазанная дегтем и привязанная к позорному столбу) или нейтральные вещи. Рассматривая каждую из картинок, испытуемые оценивали свои эмоции посредством нескольких стандартизированных шкал эмоциональных состояний.
Следует отметить, что экспериментатор не говорил испытуемым о характере того или иного конкретного паттерна лицевых мышц, активизируемых в той или иной пробе, и действительно, когда их спрашивали по окончании эксперимента, выяснялось, что подавляющее большинство из них не осознавали выражаемые ими эмоции. Здесь будут представлены результаты, полученные в этой группе — группе неосознававших свою лицевую экспрессию.
Переживаемые участниками этого эксперимента эмоциональные состояния были обусловлены как содержанием рассматриваемых ими картинок, так и выражениями их лиц, но влияние того и другого факторов было особенно значительным, когда картинки и экспрессия действовали координированно, в одном направлении. Испытуемые сообщали о переживаемой ими сильнейшей радости (и наименьшем гневе), когда они рассматривали картинки, возбуждающие радость, при условии радостной экспрессии лица, и они говорили, что чувствуют сильнейший гнев — (и наименьшую радость), когда рассматривали картинки с неприятным содержанием при условии экспрессии гнева.
Необходимо, однако, отметить, что выражения лица у испытуемых не могли противодействовать влиянию радикально противоречащих эмоциональных сцен. Счастливая улыбка не могла вызвать у человека чувство радости, если при этом он рассматривал возбуждающую гнев картинку. Движения лицевых мышц усиливали настроение, порождаемое внешним эмоциогенным воздействием, лишь тогда, когда они были совместимы с детерминированной извне эмоцией.

Соглашаясь с X. Левенталем и Э. Томаркеном, мы, по-видимому, должны заключить, что лицевые мышцы не являются важнейшими или сильнейшими детерминантами эмоциональных состояний (Leventhal & Tomarken, 1986, p. 580). Тем не менее реальное значение имеет то, что экспрессия лица оказывает определенное влияние на эмоции.

Еще один момент должен быть отмечен. Хотя исследователи уделяли наибольшее внимание лицевой экспрессии, другие телесные реакции также могут влиять на эмоциональные состояния. Дж. Рискинд и К. Готай представили нам доказательства этого влияния, полученные в нескольких экспериментах. Они показали, что испытуемые, которые по просьбе экспериментатора принимали угрюмый, подавленный вид, позу упавшего духом человека, проявляли тенденцию вести себя и чувствовать более депрессивно по сравнению с испытуемыми контрольной группы, которых попросили принять вид экспансивного, бодрого, энергичного человека(Riskind & Gotay, 1982).

Таким образом, имеющиеся данные подтверждают, что телесные реакции оказывают влияние на эмоции. Мышечные движения, осуществляемые нами при восприятии эмоциогенного события, могут влиять на характер переживаемого нами эмоционального состояния. Вполне возможно, что У. Джеймс был прав по крайней мере в некоторых аспектах. Подумайте о стереотипе англичанина знатного рода, сохраняющего «невозмутимость и хладнокровие» в столкновениях с противником. Он мог бы быть более рассержен, если бы не контролировал выражение своего лица. Улыбка не может быть «зонтиком», спасающим нас от негативных эмоций, когда происходят неприятные события, но хмурый вид, подавленное выражение лица могут усугубить наше негативное эмоциональное состояние.

ТЕЛЕСНЫЕ РЕАКЦИИ И КОГНИЦИИ: МОДЕЛЬ АССОЦИАТИВНОЙ СЕТИ

Мы не можем точно сказать, почему телесные реакции влияют на эмоциональные состояния. Однако представляется вполне возможным интерпретировать эти эффекты в терминах предложенной мной гипотезы ассоциативной сети. Если эмоциональное состояние возможно рассматривать как сеть взаимосвязанных мыслей, воспоминаний, чувств и экспрессивно-моторных реакций, то активирование любого из этих компонентов должно активизировать также и все остальные компоненты. При тех или иных обстоятельствах осуществление определенных движений, ассоциированных с конкретными эмоциональными состояниями, может привести к действию и другие компоненты. Это, разумеется, происходит лишь в той степени, в какой мышечные реакции были определенно связаны с эмоциональным состоянием и отсутствовали интерферирующие мысли.

Проявление признаков гнева

Связь между экспрессивно-моторными реакциями и эмоциональным состоянием особенно устойчива в случае переживания гнева. Именно таким образом, как и утверждает теория ассоциативной сети, выражение лица и телесные реакции, ассоциированные с агрессией: сжатые зубы, опущенные вниз и сведенные брови, напряженные мышцы и сжатые кулаки и т. д. — определенно могут активировать чувства гнева и враждебные мысли.

Шекспир понимал подобные влияния. Когда его персонаж король Генрих V призывал своих солдат атаковать французов в битве при Гарфлере, он побуждал их «имитировать действия тигра», перенимая у него выражение ярости:

Кровь разожгите, напрягите мышцы…
Глазам придайте разъяренный блеск…
Сцепите зубы и раздуйте ноздри;
Дыханье придержите; словно лук,
Дух напрягите.

Перевод Е. Вируковой

Демонстрируя ярость выражением своего лица и жестами, мы иногда можем, по крайней мере в определенной степени, привести себя в состояние гнева. Следует, однако, иметь в виду, что выражение лица и телесные реакции обычно не оказывают большого влияния на переживаемые эмоции. Мы не приходим в состояния сильнейшего гнева или ярости просто оттого, что скрипим зубами и рычим на кого- то. Эффект обратной связи обычно бывает не слишком сильным,

а иногда и вообще отсутствует. Понятие ассоциативной сети предлагает объяснение того, почему такое возможно. Другие компоненты эмоциональной сети также связаны с чувствами и с ассоциированными с ними тенденциями к действиям (определенные воспоминания, а также, возможно, некоторые виды физиологических реакций), и эти другие компоненты могут в данном случае не действовать или быть активированы лишь в слабой степени. Не исключено даже, что другие идеи и воспоминания могут интерферировать с возбуждением эмоционального состояния. Некоторые из испытуемых в описанном выше эксперименте Рутледжа—Хупки могли думать о том, что они делают, приводя в движение свои лицевые мышцы согласно указаниям экспериментатора, и возникающие вопросы могли интерферировать с активацией их эмоциональных сетей. Аналогичным образом мы можем представить себе английского солдата в битве при Гарфлере, испытывающего мучительное беспокойство по поводу того, что его могут убить, даже если он усвоил агрессивный вид и позу, внушаемые королем Генрихом. Он мог задавать самому себе вопросы: «Что я делаю, здесь? Почему я оставил Англию? Надо ли мне умирать?» Подобные мысли также могли препятствовать полной активизации сети ассоциаций, включающей связь гнева и агрессии.

Предостережение относительно проявления гнева. Даже при условии интерференции наших мыслей мы, вполне возможно, все же индуцируем у себя некоторую степень гнева и агрессивности, выражая физические признаки гнева. Нам часто советуют выражать свои чувства, а не держать гнев «закупоренным в бутылке». Подобные рекомендации не слишком точны, но, по-видимому, нас призывают открыто проявлять физические признаки гнева выражением лица, движениями рук и всего тела. Исследования и рассмотренная мной здесь теория свидетельствуют о том, что неконтролируемая моторная экспрессия гнева в действительности может принести больше вреда, чем пользы. Вместо того чтобы чувствовать себя лучше, мы можем интенсифицировать свой гнев. Может быть полезным выговориться о своих чувствах, но вряд ли можно считать разумной и полезной идею о том, чтобы рекомендовать кричать, вопить и пинать резиновую куклу Бобо. Я буду говорить подробнее об этом в главе 11.

Настроения могут влиять на мысли

Не приходится сомневаться в том, что, как утверждается в теории ассоциативных сетей, настроения людей могут влиять на мысли и даже на воспоминания, приходящие на ум в данный момент. Влияния негативных настроений на когнитивные процессы несколько сложнее, чем влияния позитивных настроений, быть может потому, что многие люди стараются не думать о неприятных вещах, когда они чувствуют себя плохо, но и тот и другой тип настроения может оказывать определенное влияние на то, какие у них возникают идеи, как они смотрят на окружающий мир и что им приходит на память в данный момент.

Несомненно, все мы осознаем, как все вокруг нас выглядит ярче и лучше, когда мы чувствуем себя хорошо. Приятные чувства связаны в нашей психике с позитивными мыслями и воспоминаниями, и в результате при этом мы склонны благожелательно думать о разнообразных вещах. Мы также проявляем тенденцию относительно быстро вспоминать приятные события, когда мы счастливы. Психологические эксперименты многократно и разнообразными способами продемонстрировали эти эффекты. Показано, что, когда люди находятся в хорошем настроении, они более склонны (по сравнению с тем случаем, когда они находятся в нейтральном настроении) рассматривать самих себя и даже то, чем они владеют, относительно позитивно, менее склонны рассматривать мир как опасный и предпочитают умеренный риск1.

В случае негативных настроений наблюдаются тенденции к противоположным эффектам, хотя и не столь выраженные, возможно, вследствие упоминавшихся мной механизмов самозащиты. Когда люди по той или иной причине чувствуют себя плохо, многие из них склонны вспоминать неприятные вещи, думать менее хорошо о самих себе и усматривать больше рискованных ситуаций и опасностей в окружающем мире2.

_____________

1 Обсуждение глубоких положительных влияний позитивного настроения представлено в работах Alice Isen (1984, 1987).

2 Эти влияния описываются в работах: Bower (1981); Johnson & Tversky (1983); Johnson & Magaro (1987); Snyder & White (1982); Teasdale (1983); Wright & Mischel (1982).


Р. Бэрон продемонстрировал негативные эффекты отрицательных эмоций в экспериментах, где симулировалось интервью с желающими получить работу. У участников эксперимента — студентов университета индуцировалось радостное, нейтральное, или печальное настроение, после чего они «интервьюировали» молодого человека, исполнявшего роль претендента на получение работы, задавая ему ряд стандартизированных вопросов. Затем испытуемые должны были дать оценку человека, и, как оказалось, эти оценки подвергались влиянию их настроения. Испытуемые, находившиеся в хорошем настроении, характеризовали претендента на получение работы как очень «симпатичного» и обладающего высоким «общим потенциалом», в то время как те из испытуемых, у которых было индуцировано плохое настроение, давали ему весьма низкие оценки. Еще более интересно то, что воспроизведение испытуемыми информации, полученной ими от человека, которого они интервьюировали, также претерпело влияние настроения. Когда их попросили вспомнить, что этот человек говорил о себе, те из них, которые чувствовали себя плохо, меньше всего вспоминали о его позитивных личностных качествах, в то время как испытуемые, которые были в хорошем настроении, не вспоминали ни о каких отрицательных чертах, упоминавшихся претендентом на работу (Baron, 1987).

Враждебные мысли могут порождаться неприятными чувствами

Предлагаемый здесь теоретический анализ идет еще дальше. Возникает предположение о том, что ассоциации в нашей психике связывают неприятные чувства не только с негативными мыслями в общем, но также и с идеями и воспоминаниями гневного или агрессивного значения. Как следствие, когда мы пребываем в негативном настроении, существует большая вероятность того, что у нас появятся враждебные мысли и мы будем вспоминать столкновения и конфликты, случавшиеся в прошлом. Бренда Руле и ее коллеги представили свидетельства, подтверждающие первый из этих эффектов, о чем уже упоминалось в главе 3. Испытуемые, находившиеся в чрезмерно жарком помещении, проявляли тенденцию выражать враждебные мысли при сочинении рассказов с эмоционально насыщенным содержанием. В моем собственном лабораторном исследовании были получены аналогичные результаты. Испытуемые — студентки университета, находившиеся в дискомфортных условиях по сравнению с сокурсницами, находившимися в нормальных условиях были более склонны вспоминать о случавшихся в прошлом конфликтах при воспроизведении в памяти важных инцидентов, связанных с их друзьями или посторонними людьми. Помимо этого у них обнаружилась также тенденция оценивать нейтральных лиц более неблагоприятно (Rule, Taylor & Dobbs, 1987; см. также: Berkowitz, 1990).

Все это имеет непосредственное отношение к тому, о чем уже была речь при обсуждении когнитивных теорий эмоций. Пытаясь объяснить, почему мы иногда бываем рассержены неприятными сюрпризами судьбы, такими, как шторм, внезапный шквальный порыв ветра или автомобильная авария, сторонники атрибутивного подхода обычно говорят, что мы думаем о событии как о вызванном некой специфической сущностью, чьей-то «злой волей».

Хотя подобное объяснение и представляется справедливым, здесь действуют и иные процессы, побуждающие нас обвинять естественные силы или неодушевленные объекты в наших бедах. Неудовольствие, порожденное неприятными событиями, ведет к появлению всевозможных враждебных мыслей. По крайней мере некоторые из них могут быть направлены на все, что каким-либо образом выделяется в окружающей ситуации, включая и воспринимаемый источник негативного аффекта. Другими словами, враждебные мысли появляются вместе с нашим гневом и мы думаем плохо обо веем, что привлекает наше внимание. Одним из следствий является то, что мы обвиняем все то, что оказывается в центре нашего внимания в данный момент (гроза, ветер, машина или все что угодно). Гнев и враждебные мысли могут возникать прежде, чем мы начнем обвинять.

ЗНАЧЕНИЕ МЫСЛЕЙ

Люди, конечно, действуют так, как они думают, а их мысли, разумеется, могут влиять на то, что они делают и как себя чувствуют, находясь в состоянии эмоционального возбуждения. Оценки и атрибуции, естественно, не имеют подавляющего значения, но определенно могут оказывать существенное влияние. По крайней мере, интерпретации могут определять, будет ли событие приятным или неприятным, насколько сильны окажутся результирующие чувства и станут ли действовать сдерживающие силы (ограничения).

Необходимо также иметь в виду, что когнитивные процессы могут действовать и другими путями, а не только через оценки и атрибуции. Дальше в этой главе я буду обсуждать некоторые из этих влияний.

СОХРАНЕНИЕ ВРАЖДЕБНОСТИ: НЕГАТИВНЫЕ ВЛИЯНИЯ «ПЕРЕЖЕВЫВАНИЯ» В МЫСЛЯХ ТОГО, ЧТО ПРОИЗОШЛО

Болес 40 лет назад Теодор Ньюкомб, один из ведущих специалистов в социальной психологии, сделал наблюдения относительно того, почему враждебные установки часто оказываются столь устойчивыми. Когда кто-то нас разозлит, отмечал Ньюкомб, мы склонны отвернуться от этого субъекта и прервать дальнейшее общение с ним (Newcomb, 1947). Наше нежелание иметь дело с оскорбившим нас может означать, что мы не сможем получить никакой смягчающей или благоприятной, свидетельствующей в пользу этого человека информации и, как результат, будем продолжать видеть его или ее в черном свете. Кроме того, как отмечал А. Тессер из университета Джорджии, наше отрицательное мнение может усиливаться с течением времени (Sadler & Tesser, 1973; Tesser, 1978; Tesser & Johnson, 1974). Интересно, не этот ли факт имел в виду английский поэт У. Блейк, когда писал в «Дереве яда»:

Враг обиду мне нанес —
Я молчал, но гнев мой рос.

Перевод С. Я. Маршака

Заострение и усиление негативной концепции

Почему негативные мнения людей о других людях часто усиливаются? Одна из возможных причин, которой придает большое значение Тессер, состоит в том, что когда рассерженные люди продолжают думать о фрустрировавшем их человеке, их представление о нем претерпевает определенное заострение. Не получая противоположной информации, они забывают несогласующиеся детали, которые раньше затемняли образ другого человека. И они становятся более категоричными в своих оценках центральных черт сформировавшегося у них негативного образа. Гнев поэта мог стать сильнее не потому, что он не выразил свои чувства, а потому, что он изолировал себя от любой возможной информации о своем враге и постоянно думал об этом человеке, тем самым усиливая свое неблагоприятное мнение о нем.

Мысли могут стимулировать чувство гнева и агрессивные побуждения

Гипотеза ассоциативной сети говорит нам также и о следующем: как чувство гнева вызывает враждебные мысли, так и негативные мысли о ком-то могут активировать чувство гнева и даже агрессивные побуждения. Таким образом, в «Дереве яда» поэт остается возбужденным и, может быть, даже стимулирует себя к еще более сильному гневу, продолжая думать и думать о дурных чертах и/или скверном поведении своего врага. Помимо того, что сохраняется неизменной негативная установка (враждебность), его мысли вызывают у него гнев, стимулируя другие враждебные мысли, и возбуждают стремление причинить вред своему врагу.

В этой связи А. Бандура отмечал, что люди могут сексуально возбудиться собственными эротическими фантазиями, могут испытывать чувство страха, воображая опасные ситуации, и «могут вгонять себя в состояние гнева, без конца пережевывая в мыслях нанесенные им обиды». Он иллюстрирует этот процесс, приводя пример мужа, постоянно размышляющего о предполагаемой неверности своей жены. Этот человек в течение двух лет только и думал о том, как его жена поцеловала другого мужчину на вечеринке в канун новогоднего праздника. Потом, возбужденный сценой убийства, показанной по телевидению, он застрелил своего мнимого соперника (Bandura, 1973, р. 45). Как и во всех подобных случаях, эмоционально насыщенные мысли у этого человека активировали чувства, образы и даже побуждения к действию — все факторы, имеющие то же самое значение и, таким образом, ассоциированные с его мыслями.

Понятие «прайминга» (priming)

Психологи, интересующиеся влияниями когнитивных процессов, обычно обозначают описанный выше феномен словом «прайминг». В основном при этом имеется в виду то, что инициальные мысли служат «затравкой» (делают доступными сознанию) для других, семантически близких мыслей. Так как эти мысли обычно не слишком доступны сознанию индивида, велика возможность, что они будут актуализироваться, если ситуация окажется подходящей. Здесь особенно важно то, что «затравочные» мысли способны активизировать в сознании человека того или иного рода концепцию или схему интерпретации и что эта схема может определять, как будет истолковываться релевантная информация. (Теоретический анализ, предлагаемый мной в данной книге, идет дальше, предполагая, что мысли связаны в памяти не только с эмоциями, но и с экспрессивно-моторными реакциями, так что активирование любого из этих компонентов в ассоциативной сети воздействием первичного стимула будет активировать и другие компоненты.)

Многие социально-психологические эксперименты, посвященные исследованию данного феномена, имеют прямое отношение к агрессии. В общем, они продемонстрировали, что даже, казалось бы, невинные столкновения с теми или иными вещами, имеющими враждебное значение, могут возбудить враждебные мысли, которые затем могут формировать наши впечатления о других людях1.

____________

1 Ранние демонстрации этого эффекта описаны в работах: Higgins, Rholes & Jones (1977); Sruil Wyer (1979).


Таким образом, если, например, нам случается прочитать какие-то отрывки из книги, наполненные словами, имеющими враждебное значение, то в течение какого-то времени после этого с большой вероятностью мы можем негативным образом интерпретировать неоднозначное поведение других людей. Что, может быть, еще более важно, все это может вести к открытой агрессии.

Этот эффект наблюдался в эксперименте, проведенном Ч. Карвером, Р. Ганелленом, У. Фромингом и У. Чамберсом (Carver, Ganellen, Framing & Chambers, 1983). В первой фазе эксперимента испытуемые, якобы для исследования процессов обучения, получили 30 наборов из четырех слов. Их попросили составлять из этих наборов осмысленные, состоящие из трех слов предложения. Одна группа испытуемых была подвергнута воздействию с целью возбуждения враждебной «затравки». Испытуемые этой группы получили наборы слов, 80% которых имели враждебное содержание (например, «бьет, он, ее, им»). Вторая группа испытуемых получила набор слов, 80% которых имели нейтральное значение (например, «дверь, укреплять, он, открытый»). Вскоре после этого участники эксперимента проходили через процедуру «обучения» посредством так называемой «машины агрессии» Басса (см. главу 13); в процессе которой они должны были наносить удары сокурснику электрическим током каждый раз, когда тот допускал ошибку в серии, состоящей из 20 проб.
Как и предполагалось, исходя из теории, те испытуемые, которые составляли предложения, имеющие враждебное значение, проявляли большую суровость, наказывая «ученика», сравнительно с испытуемыми контрольной группы, которым пришлось составлять лишь немного враждебных сентенций. В то время как средняя интенсивность ударов электротоком в контрольной группе равнялась показателю 2,2 единицы (по шкале от 1 до 10), у испытуемых, подвергавшихся враждебной «затравке», этот показатель равнялся 3,3 единицы, т. е. был значительно выше.

В ряде моих собственных экспериментов были получены сходные результаты, хотя я и не всегда интерпретировал их с точки зрения эффекта «прайминга». Какая бы терминология ни использовалась, подобные исследования показали, что демонстрация материала с враждебно-агрессивным значением — например, сцен насилия на кино- и телеэкранах — способствует усилению недружелюбность к другим людям и может даже интенсифицировать проявление явной агрессии. Я буду рассматривать все это более подробно в главе 7 при обсуждении влияния демонстрации насилия в масс-медиа. Здесь приведу только один пример эксперимента, который показал, что мы вряд ли будем иметь «катареический» эффект разрядки накопившихся агрессивных побуждений посредством враждебного юмора. На самом деле подобный юмор может даже провоцировать враждебное поведение по отношению к другим людям.

В этом эксперименте испытуемые женщины слушали запись враждебного или невраждебного рутинного юмористического разговора после того, как они прослушали запись разговора женщины, желающей получить работу, высказывающей либо нейтральные, либо язвительные замечания в адрес студенток университета. Затем они оценивали претендентку на получение работы, думая, что их оценки могут повлиять на ее шансы получить эту работу. Язвительные замечания побуждали оскорбившихся испытуемых к более жестким оценкам женщины, желающей получить работу. Хотя две группы испытуемых не отличались в плане их юмористического настроя, те из них, которые были оскорблены претенденткой на получение работы, оценивали ее более негативно, прослушав враждебный юмор, нежели те, которые не слушали ее язвительных комментариев (Berkowitz, 1970 а).

Данные этого исследования могут помочь нам понять поведение ревнивого мужа, о котором я упоминал выше. Он был готов атаковать своего мнимого соперника, поскольку все время оставался возбужденным непрестанным мысленным «пережевыванием» воображаемого оскорбления, нанесенного ему этим человеком. Сцена насилия, увиденная им на телеэкране, продуцировала у него агрессивные мысли и усилила его агрессивное побуждение. В результате он стал еще более разъяренным и атаковал соперника. Совершенно очевидно, он не истощил свой гнев, предаваясь агрессивным фантазиям или созерцая сцены, в которых люди избивали друг друга. Демонстрация подобных зрелищ делает людей более агрессивными, чем они могли бы быть.

МЫСЛИ ВЛИЯЮТ НА СДЕРЖИВАНИЕ АГРЕССИИ

Помимо возбуждающего влияния, мысли могут влиять на нас, ослабляя или усиливая действие психологических механизмов сдерживания. До сих пор я акцентировал в этой книге негативную сторону, условия, которые побуждают нас вести себя грубо или агрессивно, но мало говорил о позитивной стороне человеческого характера. Всякое целостное описание человеческой агрессии должно учитывать также и позитивные человеческие качества и, в частности, относительно цивилизованный характер нашего поведения в повседневной жизни. Подавляющее большинство людей лишь редко проявляет физическую агрессию. Мы не занимаемся тем, чтобы выискивать, на кого бы напасть, и не стремимся вступить в драку с первым встречным. Если мы и атакуем кого-либо физически или вербально, то это случается нечасто,— в общем, большинство из нас в большей или меньшей степени не склонны причинять зло другим людям.

Частично это нежелание проявлять агрессию объясняется, конечно, тем, что мы боимся наказания — хотя бы неодобрения, если не прямого возмездия. Действительно, как будет показано в части 4 этой книги, посредством угрозы наказания при определенных ограниченных условиях агрессию можно успешно контролировать. Наша воспитанность, однако, играет большую роль, нежели угроза наказания. Очень часто, испытывая желание ударить оскорбившего нас человека, мы все же сдерживаемся, потому что научились порицать агрессию, научились тому, что не должно атаковать других ни физически, ни вербально. Проявление агрессии было бы нарушением нашего социального кодекса и норм адекватного поведения, и нам пришлось бы порицать самих себя.

Анонимность, риск быть пойманным и самоконтроль

Скептики могут спорить с моим утверждением о том, что большинство людей руководствуется своим собственным кодексом неагрессивности. Они могут настаивать на том, что относительно немногие люди сдерживают свою агрессивность вследствие развитого внутреннего чувства соответствия или несоответствия поведения моральным. нормам. Они могут утверждать, что именно угроза наказания сохраняет социальный порядок. Зигмунд Фрейд разделял этот пессимистический взгляд на природу человека. (В главе 12 «Биология и агрессия» я буду обсуждать его концепцию «инстинкта смерти».) Он придерживался мнения, что для сохранения цивилизованного общества нужна сила. Без угрозы наказания, считал Фрейд, неконтролируемые примитивные побудительные силы вырвались бы на свободу, что привело бы к разгулу беззакония.

Освобождаем ли мы себя от социальных норм в условиях отсутствия социального контроля? Часто ли нам случается наблюдать, как обычно законопослушные граждане превращаются в нарушителей закона, когда они думают, что могут безнаказанно им пренебречь? Подобное наблюдалось во многих американских городах во время разгула общественных беспорядков в 60-е годы. Нервы у многих чернокожих были до предела взвинчены накопившимся возмущением по поводу социальной несправедливости. Кроме того, вспышки гнева подогревались обвинениями в адрес полиции, а также — во многих случаях, как уже было показано в главе 3, — сильным раздражающим воздействием необычайной жары. Толпы чернокожих буйствовали под покровом ночи, поджигая и грабя магазины в своих гетто. В Канаде белые, которые обычно были вполне мирными и добропорядочными гражданами, пользуясь ночной темнотой, также творили подобные вещи. Когда монреальская полиция в октябре 1969 года начала забастовку и отказалась выполнять свои обязанности, то слоняющиеся по городу с виду обычные граждане принялись бесчинствовать, нарушая работу транспорта, разбивая витрины, грабя и поджигая магазины, и порядок был восстановлен лишь после того, как вмешалась армия, а полиция снова приступила к своей службе (Time, Oct. 20, 1969). Действительно ли нам присущи базисные природные наклонности к насильственным действиям и вспышкам буйства? Быть может, они только спрятаны под тонким слоем внешнего лоска воспитанности, выработанного угрозами наказания? Эксперимент, проведенный Ф. Зимбардо в Нью-Йоркском университете, как будто бы подтверждает, что это действительно так.

Зимбардо собрал группы из четырех человек — студенток университета и предложил каждой группе прослушать интервью психолога с другими студентками. Как нетрудно догадаться, ответы интервьюируемых были подготовлены экспериментаторами заранее. Эти ответы были высокомерными и вызывающими в одном случае и весьма приятными и доброжелательными — в другом. Что особенно важно в плане обсуждаемого здесь вопроса, это то, что в половине групп испытуемые были одеты в одинаковые длинные лабораторные халаты, похожие на форму ку-клукс-клана, с капюшонами, полностью закрывавшими лица. Зимбардо назвал это условие «деиндивидуацией», поскольку женщины в таких группах не могли быть лично идентифицируемы. Испытуемые других групп не надевали затрудняющие личную идентификацию халаты с капюшонами, а напротив, как условие «индивидуации», их личная идентификация даже усиливалась. С целью повышения самосознания к одежде прикреплялись большие таблички с именем, и кроме того, экспериментатор говорил, что он интересуется их уникальными индивидуальными реакциями.
Следует иметь в виду, что в этом эксперименте реализуется двойное варьирование условий: а) анонимность против идентифицируемости восприятия испытуемых другими людьми и б) создание различий в степени самосознания. Мы имеем дело с комбинацией двух аспектов: а) анонимность + низкий уровень самосознания и б) идентифицируемость + высокий уровень самосознания.
После того как испытуемые каждой группы прослушали интервью студентки, они удалялись в отдельные кабинки. Каждой объясняли, что она случайным образом была выбрана для того, чтобы наносить удары электрического тока студентке, которую интервьюировал психолог, якобы с целью оценки этой особы. Показателем готовности или стремления наказывать была средняя продолжительность нажатия испытуемой кнопки электрошокового аппарата.
С какой готовностью или насколько охотно испытуемые стремились наказывать свою жертву, зависело как от характера той, которую интервьюировали, так и от того, насколько деиндивидуализированными они были. Индивидуализированные, с высокой степенью самосознания женщины действительно проявляли тенденцию быть несколько добрее или снисходительнее к высокомерной студентке, чем по отношению к деликатной и доброжелательной. Депо выглядело так, как если бы вследствие высокой степени осознания себя и своих моральных стандартов и из боязни допустить несправедливость они впадали в другую крайность, стремясь быть справедливыми по отношению к неприятной особе. Анонимные, деиндивидуализированные испытуемые проявляли большую готовность или желание наказывать свою жертву независимо от того, насколько она была заносчивой и высокомерной, хотя, в общем, стремление наказывать заносчивую было более выраженным. Существенный момент, однако, заключается в том, что они нажимали кнопку электрошокового аппарата в два раза дольше, чем испытуемые индивидуализированной группы, причем независимо от характера жертвы. Их средний показатель составил 1 секунду, в то время как средний показатель в группе индивидуализированных испытуемых был равен всего лишь половине секунды (Zimbardo, 1969).

Как следует понимать результаты этого эксперимента? Самое простое объяснение, которое соответствовало бы пессимистической трактовке Фрейда, заключается в том, что анонимные женщины именно «раскрепощаются». Скрытые халатами и капюшонами и полагая, что их нельзя опознать, они могли считать достаточно безопасным дать выход своим агрессивным побуждениям. Для Зимбардо, однако, значимой была не столько анонимность деиндивидуализированных испытуемых, сколько их низкая степень самосознания. Другие данные его исследований также подкрепляют обоснованность акцентирования фактора самосознания. Эти испытуемые не контролировали свои реакции потому, что, не думая о самих себе, они не заботились в этот момент, что думают о них другие. Их поведение было, по выражению Зимбардо, временно «свободно от обязательств… и ограничений… налагаемых чувствами вины, стыда и страха».

Другие социальные психологи также исследовали эффекты де- индивидуации (по терминологии Зимбардо), и некоторые из полученных ими результатов поддерживают утверждение Зимбардо о том, что люди могут становиться относительно агрессивными при условии низкой степени самосознания. В одном из экспериментов С. П. Данн и Р. Роджерс из Университета Алабамы выявили различия в самосознании, в то время как постоянной величиной оставалось знание испытуемых о своей ответственности за агрессию. Участники этого исследования, как и следовало ожидать, были более враждебными, -когда думали, что не будут наказаны за агрессивность, но они также становились более агрессивными, когда их внимание отвлекалось от самих себя (Prentice-Dunn & Rogers, 1982; см. также: Diener, 1979; Dipboye, 1977; Johnson & Downing, 1979; Taylor, O'Neal, Langley & Butcher, 1991). To есть не только страх возмездия, но частично и отсутствие самосознания обусловливало их более сильное проявление агрессивности. Означает ли это то, что, забываясь, мы проявляем нашу внутреннюю брутальность?

Имеющиеся данные на самом деле не подтверждают подобное пессимистическое и циничное представление о природе человека. Разумеется, верно, что люди, по тем или иным причинам предрасположенные к антисоциальному поведению, весьма склонны поступать так, как им хочется, когда думают, что не пострадают от последствий своего поведения. Однако многие из нас не склонны постоянно причинять вред кому-либо другому.

Мы не являемся ходячими вулканами, полными агрессивных побуждений, которые сдерживаются и не проявляются лишь из-за самосознания и страха наказания. Относительно немногие из нас хотели бы причинять страдания другим беспричинно, просто из удовольствия творить зло, как, казалось бы, следует из некоторых описанных выше экспериментов.

Редуцированное самосознание не ведет с необходимостью к преступлениям и насилию. Как отмечал Зимбардо, чрезвычайно возбужденные толпы также благоприятствуют анонимности и потере самосознания, но не каждая возбужденная толпа буйствует и учиняет бесчинства. Большие массы людей участвуют в спортивных событиях и рок-концертах и при этом участники часто забывают себя и поддаются интенсивным эмоциям. И, однако, мы лишь время от времени слышим о том, что такие скопления людей превращаются в дикую буйствующую толпу. Несомненно, не все спортивные фанаты и любители музыки питают с трудом подавляемые и требующие разрядки импульсы к насилию. Анонимность и низкий уровень самосознания могут редуцировать сдерживающие силы и ослабить механизмы социального контроля, но необходимы другие влияния, чтобы побудить этих людей к антисоциальному поведению. По крайней мере, даже будучи деиндивидуализированы, они должны были бы решить, что им доставит особенное удовольствие кого-то ударить и/или причинять вред и разрушать, а также иметь подходящую доступную жертву.

Я предпочитаю расценивать исследования деиндивидуации следующим образом: Зимбардо и другие авторы, вероятно, правы, говоря о том, что люди стремятся контролировать себя при условии высокого уровня самосознания и что они могут потерять самоконтроль, утратив самосознание. К этому я добавил бы, что этот редуцированный самоконтроль повышает подверженность влияниям окружающей среды.

Вместо того чтобы говорить, что деиндивидуация вызывает разрядку накопившихся подавляемых побуждений, правильнее было бы полагать, что люди в этом состоянии с легкостью поддаются воздействию происходящих вокруг событий1.

_____________

1 Поскольку сильные ситуационные влияния, вызывающие агрессию, в эксперименте Зимбардо, по-видимому, отсутствовали, это может означать, что наблюдавшиеся им различия между двумя группами объясняются скорее редуцированной агрессией индивидуализированных испытуемых, нежели повышенной агрессивностью деиндивидуализированных. То есть испытуемые первой группы могли себя вести иначе, чем обычно, потому что у них был повышен уровень самосознания и, таким образом, они лучше осознавали свои морально- этические стандарты. Это предположение в основном соответствует теории деиндивидуации Динера (1980), которая акцентирует понижение саморегуляции в результате низкого уровня самосознания.


Повышенный самоконтроль, обусловленный повышенным уровнем самосознания.
В то время как низкий уровень самосознания не обязательно ведет к антисоциальному поведению, повышенная степень самосознания может способствовать социально одобряемому поведению. Согласно данным исследований, начатых Шелли Дуваль и Робертом Уикландом поколением ранее в рамках направления, получившего название теория самосознания, мы действительно с большей вероятностью склонны к социально одобряемым формам поведения, когда обращаем внимание на самих себя.

В этих исследованиях создавалась такая экспериментальная ситуация, в которой внимание испытуемых направлялось на самих себя — например, посредством того, что они видели свое отражение в зеркале, либо потому, что думали, что другие люди смотрят на них, или чувствовали, что выделяются как «аутсайдеры» в группе «чужих». В результате у них возникала тенденция к повышенному осознанию 1) своих личных стандартов и 2) расхождения между этими стандартами и тем поведением, к которому их искушали в непосредственной ситуации. Так как эти испытуемые, подобно большинству людей, были приверженны своим личным ценностям и своему кодексу поведения, они были обеспокоены искушением нарушить свои внутренние стандарты и, следовательно, у них появлялась мотивация действовать в согласии со своими идеалами (См.: Duval & Wicklund, 1972; Wicklund, 1975. См. также: Carver & Scheier, 1981).

Из этого рассуждения следует, что, поскольку по крайней мере в некоторых из экспериментов, посвященных феномену деиндивидуации, у испытуемых при условии индивидуации возникает состояние высокой степени самосознания, то вполне понятно их стремление соблюдать собственные стандарты поведения. Эти мужчины и женщины, представители среднего класса, были «должным образом воспитаны», и существуют достаточно высокие шансы того, что они оценивали агрессию отрицательно. В результате они могли сдерживать свои атаки на доступную мишень.

Важно не забывать, что теоретически повышенная степень самосознания должна вызывать повышенную приверженность собственным ценностям и стандартам. Следовательно, люди, не сдерживающие свою агрессивность, не прилагают усилий к тому, чтобы не допустить ее проявления причинением вреда кому-то другому, даже и при условии высокого уровня самосознания. Фактически при этом они могут стать даже еще более агрессивными. Это было продемонстрировано в одном , из первых посвященных феномену самосознания экспериментов, проведенном Ч. Карвером.

В этом исследовании принимали участие студенты университета, одни из которых выступали против использования электрошока в экспериментах, а другие одобряли и выступали за его применение. Каждому из испытуемых предоставлялась возможность наказывать сокурсника посредством ударов электрического тока. У некоторых из них вызывалось состояние повышенного самосознания с помощью зеркала, в котором они могли видеть свое отражение. Испытуемые с повышенным самосознанием были более склонны придерживаться своих установок. Те из них, которые высказывались за применение электрошока, проявляли наибольшую агрессивность, а те, которые выступали против, были наименее склонны наказывать свою жертву (Carver, 1975).

Прежде чем обсуждать выводы из этих исследований, позвольте напомнить вам об одном моменте, имеющем к ним непосредственное отношение, В главе 3 я отмечал, что многие люди не становятся агрессивными, когда им плохо, потому что при этом они хорошо сознрют свои негативные чувства. Направленное на самих себя внимание, по- видимому, способствует сдерживанию агрессивных побуждений. Мое предположение состоит в том, что аналогичные психологические процессы могут обусловливать подавление агрессии, когда мы направляем наше внимание на относительно новые неприятные чувства, как это бывает в ситуациях, когда создается состояние повышенного самосознания в исследованиях психологов — сторонников теории самосознания. Во всех подобных случаях испытуемых можно побуждать думать о происходящем в данный момент и, как результат, вызывать у них повышенное осознание собственных личных ценностей и стандартов (как подчеркивается теорией самосознания). Формулируя более обобщенно, можно сказать, что они принимают во внимание больше доступной им информации относительно того, насколько справедливой и уместной была бы агрессия.

Во всяком случае, на мой взгляд, существуют достаточные основания полагать, что подавляющее большинство наших сограждан оценивает агрессию негативно и считает, что ее следует избегать, независимо от того, кто совершает агрессивные действия: другие люди или мы сами. Мы также знаем, однако, что на самом деле немного найдется людей, которые никогда намеренно не причиняли вреда кому-нибудь другому. Кому из нас не случалось намеренно оскорбить соперника? Обычно благопристойно себя ведущие представители среднего класса иногда проклинают, угрожают и даже бьют тех, кто их оскорбил. Родители порой бьют своих детей. Солдаты во время боя стремятся убивать врагов.

ПОЧЕМУ ЛЮДИ МОГУТ ПРИДЕРЖИВАТЬСЯ НЕАГРЕССИВНЫХ СТАНДАРТОВ ПОВЕДЕНИЯ И ВСЕ ЖЕ БЫТЬ АГРЕССИВНЫМИ

Неоспоримое существование агрессии как важного аспекта человеческого поведения не противоречит тому, что я говорил о неагрессивных ценностях и стандартах большинства людей. Исследования и теоретический анализ позволяют выделить по меньшей мере две группы возможных причин, в силу которых людям не всегда удается жить в согласии с исповедуемыми ими убеждениями.

Вне зоны осознания

Во-первых, и это со всей очевидностью следует из обсуждавшихся здесь теорий, наши неагрессивные идеалы не всегда находятся в зоне ясного и полного осознания. Мы не постоянно думаем о принимаемых нами ценностях и нашем кодексе поведения, и, следовательно, они не действуют в любой ситуации. Во время воскресного посещения церкви человек может искренне думать, что подставит левую щеку, если его ударят по правой, однако же на следующий день, попадая в совершенно иной мир — мир бизнеса, он может стремиться отомстить своему конкуренту за допущенную тем несправедливость. В силу того, что он в течение рабочего дня целиком и полностью погружается в мир практических дел, забот и хлопот, требующих постоянного внимания и часто связанных с немалым психическим напряжением, исповедуемые им идеалы практически не имеют доступа к его сознанию. С большей легкостью внутренние стандарты и ценности приходят человеку на ум, когда у него создается или возникает состояние повышенного самосознания и когда он оказывается в ситуации, заостряющей, выделяющей эти идеалы.

Игнорирование несовместимостей

Далее, согласно этой теории, для того, чтобы люди, предрасположенные атаковать кого-то, были обеспокоены собственным желанием причинить зло другому человеку, они должны расценивать свою агрессию как серьезное нарушение собственных правил поведения. Мы не всегда замечаем наши внутренние противоречия. Почти все мы очень хорошо умеем находить причины, оправдывающие наши нападения на тех, кого не любим, и эти оправдания помогают нам верить, что на самом деле мы не сделали ничего плохого.

Вспомним хотя бы действия эсэсовцев и их лидеров, уничтоживших в концлагерях миллионы евреев, цыган и представителей других презираемых меньшинств во время Второй мировой войны. Некоторые из немцев пытались не допустить уничтожения заключенных, но большинство охранников и лагерного начальства не испытывали особых угрызений по поводу того, чем они занимались. В их сознании имелись легко доступные оправдания.

Перекладывание ответственности на других. Во время Нюрнбергского судебного процесса над нацистскими генералами обвиняемые, пытаясь оправдаться, постоянно ссылались на то, что они только исполняли приказы. Они настаивали на своей невиновности. Они были только солдатами и подчинялись приказам, исходящим свыше.

Не думайте, что только нацисты и эсэсовцы подобным образом сваливали свою вину на других. Столетиями законопослушные граждане вновь и вновь подчинялись приказам убивать невиновных. Во всех подобных случаях убийцы отрицали свою ответственность за совершенные действия. Один ныне забытый случай привлек внимание всей Германии в 1921 году. Двое матросов по приказанию своего офицера расстреляли беззащитных пассажиров шлюпки. Вопреки их заявлениям о том, что они только подчинялись приказу, немецкий суд осудил их за убийство. Американцы могли бы подумать, что они слишком независимые и свободомыслящие граждане, чтобы бездумно подчиняться облеченным властью авторитетам, но в таком случае им следовало бы вспомнить лейтенанта У. Келли и его солдат, зверски убивших жителей вьетнамской деревни Май Лай в 1968 году, выполняя приказания вышестоящего начальства. Американским военным трибуналом лейтенант Келли был признан виновным.

Во всех этих случаях и во многих других, которые я мог бы привести, люди подчинялись, потому что, подобно большинству из нас, они были приучены выполнять приказы вышестоящего начальства, которое рассматривалось ими как легитимная власть. Если мы приняли роль, дающую кому-то право говорить нам, что делать, то с большой вероятностью можно ожидать, что мы более или менее автоматически будем считать правильным следовать его приказам. Это будет продолжаться до тех пор, пока приказания соответствуют усвоенной нами роли и нет явных свидетельств, что приказы неправильные. Служащие обычно верят в то, что их боссы имеют право давать им указания, что и как делать, и они вполне готовы следовать этим указаниям до тех пор, пока считают их соответствующими ситуации и не рассматривают как явно неверные.

Проведенные Стэнли Милгремом и заслуженно получившие широкую известность исследования подчинения авторитету со всей драматичностью показали, что многие из нас готовы подчиняться по видимости легитимным приказаниям, даже если они вынуждают нас причинять страдание другому человеку. Приказания наделенного авторитетом лица освобождают нас от осуждения самих себя за то, что мы причиняем боль другому человеку и, как следствие, совершаем действия, которые иначе бы себе не позволили.

В экспериментах Милгрема, проведенных между 1960 и 1963 годами, было задействовано около 10ОО человек — взрослых людей разных профессий, разного возраста и уровня образованности. Исследовалось то, как наказания влияют на запоминание. Когда очередной испытуемый приходил в лабораторию, ему говорили, что другой человек, якобы обучаемый (который на самом деле был помощником экспериментатора), в соседней комнате будет выполнять задание — заучивать учебный материал. От испытуемого требовалось наказывать ученика за каждую допущенную ошибку. В типичном эксперименте Милгрема при первой ошибке ученика экспериментатор объяснял испытуемому, что он должен нанести ученику очень слабый удар электрического тока. Затем он приказывал испытуемому при каждой последующей ошибке наносить все более сильные удары. К концу эксперимента удары достигали чрезвычайной интенсивности.
Обычно испытуемые вполне охотно соглашались наносить первые, слабые удары. Когда ошибки ученика продолжались и удары становились все более и более сильными, испытуемые слышали, как ученик начинает протестовать й затем стонать от боли. С явной невозмутимостью экспериментатор приказывал испытуемому наносить еще более сильные удары. Большинство испытуемых подчинялись. Около двух третей участвовавших в основном исследовании исполняли приказания экспериментатора до самого конца и наносили сильнейшие удары, отмеченные на аппаратуре знаками, явно показывающими, что столь высокий уровень наказания был крайне опасен.
Милгрем в качестве примера приводит запись реакций одного из подчинявшихся испытуемых на приказания экспериментатора увеличивать тяжесть наказания.
150 вольт: Вы хотите, чтобы я продолжал?
165 вольт: Этот парень вопит там. Он жаловался, что у него слабое сердце. Вы хотите, чтобы я продолжал?
180 вольт: Он не выдержит этого; я не могу убивать этого человека; вы слышите, как он вопит там? Я не могу убивать этого больного человека. Он там вопит. Кто будет отвечать, если что-то случится с этим господином? (Экспериментатор берет ответственность на себя.) Ладно.
195 вольт: Вы видите — он же вопит там. Слышите? Ну я не знаю. (Экспериментатор говорит: «условия эксперимента требуют продолжать».) Я понимаю, сэр, но видите ли — ух! — но он-то не знает этого. Ведь уже дошли до 195 вольт.
210 вольт.
225 вольт
1.
Этот человек находился в состоянии конфликта. Он думал, что причиняет другому человеку сильнейшее страдание, но в то же время считал обязанным выполнять требование «авторитета». Приказания казались соответствующими ситуации. Он разрешил свой конфликт, переложив ответственность за то, что может случиться, на экспериментатора, так чтобы не обвинять себя в душе за любые плохие последствия. «Я сам не делал ничего плохого»,— мог бы сказать он себе. Он только выполнял то, что приказывал ему легитимный авторитет. Разумеется, и большинство, если не все остальные, оправдывают себя подобным образом. Милгрем полагает, что действия людей были вполне типичны. В дальнейшем обсуждении своего исследования Милгрем делает вывод:
Поведение участников описанных здесь экспериментов — это нормальное человеческое поведение… наблюдавшееся при условиях, которые с особой ясностью показывают опасность для человеческого выживания, коренящуюся в нашей способности перевоплощения. Действительно, что мы наблюдали? Способность человека отречься от своей человечности, фактически, неизбежность ее утраты, если он растворяет свою уникальную личность в больших институциональных структурах(Milgram, 1974, р. 188).

С другой стороны, может быть, люди и учатся не подчинять свою индивидуальную волю требованиям институционализированных авторитетов, принимая вместо этого личную ответственность за свое поведение. Быть может, некоторые шаги в этом направлении уже были предприняты.

___________

1 Цитированные вербальные реакции испытуемого приводятся по: Milgram (1965), р. 67.

щелкните, и изображение увеличится

Рис. 4-3. Фотографии к эксперименту на послушание (Copyright 1965 by S. Milgram, из фильма «Послушание»).

а) Используемый в экспериментах генератор электрошока. 15 из 30 кнопок уже были нажаты.

б) Ученика привязывают к креслу и закрепляют у него на запястье электроды. Ученик сообщает ответы нажатием кнопки, которая зажигает одну из лампочек в верхней части панели электрошокового генератора.

в) Испытуемый получает пробный удар электротока.

г) Испытуемый прерывает эксперимент. Справа аппаратура, подключенная к генератору, автоматически фиксирует переключения, используемые испытуемым.

После суда над нацистскими лидерами союзники по Второй мировой войне заключили Нюрнбергское соглашение, в котором подчеркивается, что индивид не может избежать ответственности за совершенные им преступные действия. Было решено, что подчиненные, совершившие крайне негуманные действия, не могут быть оправданы, даже если они действовали по приказу вышестоящих авторитетов. Этот принцип теперь находит широкое признание, как мы можем видеть на примере осуждения лейтенанта Келли, а также комментариев Германского суда, приговорившего в начале 1992 года бывшего охранника Восточно-Германской границы к тюремному заключению за убийство тремя годами ранее человека, пытавшегося бежать на Запад. «Не все, что законно, правильно,— провозгласил судья.— В конце двадцатого столетия ни один человек не имеет права игнорировать веления своей совести, когда дело идет об убийстве людей по приказу вышестоящих авторитетов» (Margolick, New York Times, Jan. 26,1992).

Размывание ответственности. «Сваливание вины» на вышестоящий авторитет — не единственный способ минимизировать личную ответственность. Мы также можем уменьшить чувство собственной вины, говоря, что не одни мы, но, главным образом, другие люди в этом виновны. «Другие делали то же самое, — настаиваем мы. — Они причинили столько же вреда, как и я, а может быть, даже и больше. Я выполнял только малую часть». Мы все встречались с вариациями на эту тему. В той или иной форме люди, прибегающие к подобному самооправданию, говорят: «Другие виноваты больше, чем я. Я на самом деле не такой уж плохой».

Социальные психологи показали, что действительно существует распространенная тенденция размывания ответственности, проявляющаяся именно описанным образом и в большом разнообразии ситуаций.

Причина очевидна. Во всех случаях, когда людям приходится делать что-то, связанное с психологическими издержками, вследствие того, что действия требуют психического напряжения, могут повлечь за собой наказание, негативно повлиять на самооценку или оценку со стороны других, они стремятся понизить эти издержки, часто используя для этого любую возможность. Если другие обязаны делать то же самое, то люди могут пытаться уменьшить собственную вину, перекладывая ответственность на других. При выполнении трудной работы люди склонны несколько сдерживать свои усилия, предоставляя другим возможность стараться изо всех сил. Если случается какое-то чрезвычайное происшествие и кто-то нуждается в помощи, то люди предпочитают, чтобы ее оказывал любой другой находящийся поблизости (см.: Latane & Darley, 1970). Аналогичным образом, даже если люди, причиняя кому-то ущерб, действовали сообща, они могут пытаться уменьшить психологические издержки совершенной агрессии (например, вероятность наказания и/или чувство вины), перекладывая большую часть ответственности на других.

Используя подобные оправдания после совершения агрессивных действий, люди могут уменьшить свои чувства вины и тревоги. Иногда они даже «размывают» ответственность, перенося ее большую часть на других еще до того, как агрессия будет совершена. А. Бандура, В. Андервид и М. Фромсон продемонстрировали этот эффект в эксперименте с хорошо социализированными студентами колледжа.

Испытуемые должны были наносить своему сокурснику удар электрическим током каждый раз, когда тот давал неправильное решение задачи. Они были свободны в выборе интенсивности наказания. Испытуемые, которые думали, что индивидуально ответственны за меру наказания, были склонны наказывать менее сильно по сравнению с теми, которые считали, что применяют наказание не в одиночку, а совместно с другими (Bandura, Underwood & Fromson, 1975). Подобным образом эффект рассеивания ответственности может иметь место в ситуациях, когда группа солдат расстреливает приговоренного к высшей мере наказания. Каждый из них мог бы внутренне в той или иной степени противиться участию в расстреле, но это нежелание уменьшается, когда ответственность за смерть жертвы распределяется между всеми членами команды.

Дегуманизация жертвы. Я описал, как сдерживание агрессии может быть ослаблено размыванием ответственности, переложением ее на других — вышестоящее начальство и/или равных себе других участников совместных акций. Сваливание ответственности на других уменьшает чувство вины и тревогу, которые могли бы сдерживать агрессивное поведение. Сдерживание агрессии чувствами вины и тревоги может быть ослаблено также и другими способами. Мы можем, например, постараться убедить самих себя, что причиненное нами кому-то другому страдание не только не является злом или чем-то заслуживающим порицания, но, наоборот, желательно и похвально, так как наши действия были продиктованы благородными высшими мотивами. Я не намереваюсь обсуждать правильность или неправильность различных способов, какими это может быть достигнуто. Хочу только отметить, что солдаты убивают врагов во имя патриотизма и/или защиты свободы, что террористы, захватывающие авиалайнер или взрывающие автобус с ни в чем не повинными гражданами, заявляют, что сражаются за освобождение своих угнетенных соотечественников, и что церковники эпохи Возрождения утверждали, что служат Богу, отправляя на костер людей, не разделявших их религиозных взглядов.

Мы также можем говорить сами себе, что наши действия не столь ужасны, если наши жертвы нелюди, монстры или, во всяком случае, плохие люди, которые так или иначе заслуживают того, что мы с ними делаем. Если мы делаем наши жертвы недочеловеками, то можем не испытывать жалости к ним, мы не чувствуем их страданий и не сдерживаем свои атаки. Мое обсуждение было бы существенно неполным, если бы я не сказал несколько слов по поводу процесса дегуманизации.

Многие из немцев, вовлеченных в нацистскую компанию по уничтожению евреев во время Второй мировой войны, явно рассматривали евреев как неполноценную нацию или даже как опасных нелюдей, которые должны быть уничтожены. Йозеф Геббельс, министр пропаганды гитлеровской Германии, выразил эту позицию. После того как Адольф Гитлер сказал ему, что Европа должна быть очищена от всех евреев, «если необходимо, применяя самые жестокие методы», Геббельс записал в своем дневнике:

Кара должна настигнуть евреев, этих варваров, которые вполне ее заслужили… Если мы не будем сражаться с евреями, они уничтожат нас. Это борьба не на жизнь, а на смерть между арийской расой и еврейской бациллой (Cited in: Toland, 1976, p. 709).

Дегуманизация евреев, а также славянских народов и цыган в нацистской мифологии облегчала задачу немецких солдат — уничтожение миллионов невинных людей. Хотя, несомненно, мышлению и убеждениям нацистов были присущи определенные особенности, которые позволяли им с большей легкостью категоризировать евреев и других неарийцев как неполноценных людей, не следует забывать, что люди по всему миру с давних времен использовали тот же самый прием дегуманизации для оправдания убийства своих врагов. Многие поколения турков и греков все вновь и вновь характеризовали друг друга как ужасных монстров.

Во время Первой мировой войны союзники именовали своих германских противников «гуннами», лишенными человеческих моральных ценностей. Израильтяне и арабы трактуют друг друга как нецивилизованных диких животных, которым нельзя доверять. Американские солдаты, устраивавшие резню спасавшихся бегством индейцев американского Запада в конце XIX века, вероятно, подразумевали то же самое, когда постоянно повторяли: «Хороший индеец — только мертвый индеец». Во всех этих и во многих других случаях за жертвами не признавались человеческие качества и, следовательно, те, кому причиняли ущерб и кого убивали, не были «действительными людьми», не были существами, «такими, как я сам». Как результат, агрессоры, нападая на свои жертвы, не испытывали чувства вины и, таким образом, не нуждались в том, чтобы сдерживать себя.

Описанный выше эксперимент Бандуры, Андервуда и Фромсона показывает, сколь эффективно обесценивание противника может ослабить сдерживание агрессии.

В этом исследовании те из участников — студентов колледжа, которые были научены рассматривать оцениваемых ими лиц как «животных» и «банду негодяев», проявляли большую готовность наказывать по сравнению с теми, у которых была сформирована более позитивная установка в отношении «решателей задач» (Bandura, Underwood & Fromson, 1975).

РЕЗЮМЕ

В этой главе рассматривались главным образом влияния когнитивных процессов на эмоциональные реакции, Был сделан обзор некоторых наиболее известных когнитивистски ориентированных теорий эмоций. Эти концепции основываются на том, что люди испытывают состояние гнева, когда подвергаются воздействию неприятных событий и при этом считают, что они обусловлены внешними причинами и что те или иные лица ответственны за эти события и были в состоянии их контролировать. Некоторые теоретики идут дальше, предполагая, что для возникновения гнева необходимы также еще и другие факторы — процессы восприятия (или убеждения, или оценки). К таковым относятся, например, трактовка ответственных за случившееся лиц как нарушивших социальные правила и оценка аверсивного события как лично значимого.

Наиболее широко известной концепцией эмоций является объединение двухфакторной теории эмоций Шехтера—Зингера и теории атрибуции. Суть этой концепции состоит в том, что инициальное телесное возбуждение, создаваемое эмоциогенным воздействием, является нейтральным до тех пор, пока субъект не припишет свое возбуждение специфическому источнику. Руководствуясь этой атрибуцией, человек соответствующим образом определяет свои чувства. Он будет чувствовать гнев, если припишет свое возбуждение намеренному дурному обращению с ним другого человека и сделает заключение о том, что испытывает чувство гнева. Проанализировав данные ряда исследований, соответствующие этой трактовке, я отметил, что эта теория, как представляется, применима главным образом к тем случаям, когда вызывающее возбуждение событие характеризуется высокой степенью неоднозначности, а его воздействие не слишком сильно.

С моей точки зрения, эта теория страдает неполнотой и не позволяет адекватно объяснить порождающие гнев влияния неприятных событий, которые неконтролируемы, не направлены против кого-либо конкретно и не являются социально недопустимыми. Я также утверждаю, что атрибуции испытывающих эмоциогенные воздействия людей, определяя степень неприятности негативных событий, влияют на вероятность того, что они почувствуют гнев и станут агрессивными. Далее, я интерпретирую данные Зилманна относительно влияний смягчающей информации (информации, оправдывающей чье-то нехорошее поведение). Я предполагаю, что получение постфактум смягчающей информации практически не способствует ослаблению гнева и агрессивных побуждений, вызванных инцидентом, потому что уже был возбужден сильный негативный аффект.

Чисто когнитивная интерпретация эмоций не позволяет объяснить влияние на эмоции телесных реакций, особенно экспрессии лица. Расширяя классическую теорию эмоций Джеймса—Ланге, согласно которой телесные реакции включаются в эмоциональные состояния, некоторые исследователи развили идеи Томкипса и Изарда и показали, что движения определенных лицевых мышц, как и некоторых мышц других частей тела, могут интенсифицировать и даже активировать эмоциональные состояния, которые обычно ассоциированы с этими мышечными движениями. Я полагаю, что эти данные лучше всего объясняются концепцией ассоциативной сети. Вследствие ассоциаций экспрессия гнева или другая мышечная активность, часто сопровождающая чувства гнева, могут усиливать гнев, порождаемый другим событием, если только мысли субъекта не интерферируют, противодействуя этому влиянию. Согласно концепции ассоциативной сети позитивные чувства часто продуцируют позитивные мысли, в то время как негативные настроения порождают негативные и даже враждебные мысли — если только не инициируется нацеленный на ослабление негативного аффекта процесс саморегуляции, мотивирующий индивида избегать «плохих» мыслей. Концепция «прайминга», предполагающая, что те или иные мысли повышают вероятность появления в сознании других, семантически связанных с ними мыслей, также релевантна описанной трактовке эмоций.

Концепция ассоциативной сети говорит нам, что когда у людей возникают враждебные мысли и/или когда они думают о страданиях, которые им пришлось пережить, или о несправедливостях, допущенных по отношению к ним, велика вероятность того, что они будут чувствовать гнев и агрессивные побуждения. Важный вывод из этой главы, который более подробно будет обсуждаться в главе 11 «Психологические методы контролирования агрессии», состоит в том, что желательно не допускать ассоциированных с гневом телесных движений, не следует лелеять враждебные мысли или проявлять агрессивные действия, если мы желаем редуцировать наш гнев или ослабить наши агрессивные тенденции. Потворствование любой из этих связанных с гневом или агрессией реакций увеличивает вероятность того,.что и другие компоненты ассоциативной сети будут активированы.

Никакое обсуждение влияния мыслей на агрессию не было бы полным без учета того, каким образом мышление может ослабить внутренние сдерживающие агрессию ограничения, и я вкратце рассмотрел, как это может осуществляться. Я считаю, что у многих людей сформированы социальные ценности и кодексы поведения, которые часто удерживают их от нападения на других в ситуациях, толкающих к этому. Сколь бы, однако, пи были эффективны эти силы сдерживания, они действуют не всегда. Иногда они не действуют по той простой причине, что оказываются вне сферы осознания. Временами они бывают также неэффективны потому, что большинству людей свойственно оправдывать поведение таким образом, чтобы не видеть в своих действиях расхождения с принимаемыми ценностями. В этой главе были рассмотрены некоторые из способов оправдания, такие, как отрицание личной ответственности за свои агрессивные действия и дегуманизация жертвы.

Часть 2. Агрессивная личность

Уже более двадцати лет назад психолог Ганс Тох и его помощники провели в тюрьмах Калифорнии опрос среди мужчин, осужденных за преступления, связанные с насилием. Исследователи стремились выяснить, почему эти вспыльчивые несдержанные люди нападали на своих жертв. Один из случаев в выборке Тоха особенно примечателен:

Джимми, 23 года, в его криминальном досье отмечена успешная карьера мелкого сутенера. Список нарушений Джимми включает многочисленные и разнообразные преступления, в том числе изнасилование, похищения людей, употребление наркотиков, грабежи и нарушения общественного порядка. Наиболее показательны случаи вооруженного нападения и две стычки со служащими полиции. Столкновение с полицией, которое Джимми согласился обсудить с нами, не было отражено в досье, так как произошло, когда он еще учился в школе (Toch, 1969, р. 68-72).

Джимми рассказал психологам, что полицейский его раздражал: не пускал на школьную дискотеку, потому что паренек слыл скандалистом. Джимми бросил под ноги полицейскому банку из-под пива и неоднократно оскорблял его, спровоцировав в конце концов на применение дубинки. Джимми пришел в ярость, оттого что с ним поступили несправедливо, и попытался выстрелить в полицейского из пистолета, который носил с собой, но ему это не удалось. Джимми задержали.

Конечно, детали биографии Джимми отличаются от биографий других правонарушителей, но в некоторых важных отношениях Джимми очень похож на них, в особенности тем, что зачастую вел себя антисоциально и стычки с властями начались, когда он был еще совсем молод. Не противоречит ли этот случай предлагаемому мной анализу агрессии? Главы 1-4 посвящены главным образом внешним влияниям, обусловливающим силу проявления агрессивности: фрустрации, неблагоприятным условиям, ситуативным стимулам и так далее. Вызваны ли поступки Джимми исключительно фрустрацией и/или неблагоприятными условиями, в которые он попадал? Пожалуй, нет. По-видимому, Джимми обладал какими-то внутренними качествами, которые так или иначе снова и снова обусловливали его грубое поведение.

Вторая часть нашей книги будет посвящена более или менее устойчивым агрессивным качествам. Очень раздражительным людям вроде Джимми свойственна предрасположенность к насилию, и мы рассмотрим, что же заставляет этот тип крайне агрессивных людей вести себя определенным образом. Мы также обсудим причины того, почему они стали именно такими. В главе 5 я в общих чертах опишу агрессивную личность, особенно такой тип, с которым мы можем столкнуться в повседневной жизни. Я начну с рассмотрения некоторых доказательств существования относительно стабильной предрасположенности к агрессии, затем перейду к вопросу о том, как склонность к насилию может породить частые нападения и стычки с окружающими. В главе 6 я исследую роль семьи и сверстников в формировании личности, склонной к насилию.

Глава 5. Идентификация склонности к насилию

Действительно ли некоторые люди имеют устойчивую склонность к агрессивному поведению? Примеры различных форм одновременной последовательности. Стабильность агрессивного поведения в течение нескольких лет: длительная последовательность. Как действуют агрессивные личности. Разные типы агрессивных людей.

ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЛИ НЕКОТОРЫЕ ЛЮДИ ИМЕЮТУСТОЙЧИВУЮ СКЛОННОСТЬ К АГРЕССИВНОМУ ПОВЕДЕНИЮ?

Противоречия в вопросе о существовании черт агрессивности

Около поколения назад некоторые выдающиеся психологи полагали, что только люди особого типа, вроде Джимми, могут одинаково вести себя в различных ситуациях. В огромном количестве опубликованных работ было показано, что многие люди ведут себя крайне непоследовательно. Например, человек, честный в одном случае, в другой обстановке может хитрить, лгать или даже украсть; не существует, по-видимому, устойчивой характеристики личности, формирующей такое качество, как честность. Под впечатлением очевидной непоследовательности различных форм социального поведения некоторые психологи, например Уолтер Мишел, задались вопросом, действительно ли большинство людей обладают устойчивыми чертами личности, то есть стабильными внутренними психическими структурами, которые бы порождали одинаковый тип поведения независимо от ситуативного контекста (Mischel, 1968).

Эти теоретики не утверждают, что люди совершенно непоследовательны. Однако они настаивают на том, что поведенческая стабильность, как правило, более ограничена, чем принято считать, и в любом случае эта стабильность чаще кажущаяся, а не реальная. По всей видимости, люди преувеличивают степень реальной последовательности в поведении окружающих. Мы имеем четкие представления о тех, кого хорошо знаем, и приписываем им определенные качества. Эти представления, похоже, побуждают нас «помнить» о том, что наши знакомые в том или ином случае ведут себя каким-то определенным образом, хотя в действительности эти люди могут быть совершенно непоследовательными. Действительно, существующая последовательность в поведении, по мнению Мишела, относится лишь к относительно похожим ситуациям. Люди, склонные к насилию, будут нападать на других, только если данная ситуация имеет для них определенный смысл, например когда они считают, что их оскорбили или критикуют (Wright & Mischel, 1987).

Хотя и считается, что агрессивный характер — это внутренняя устойчивая психическая структура, склонность реагировать определенным образом на характерную ситуацию или на что-либо еще, однако исследование, на которое ссылается Мишел, наводит на предположение, что в действительности почти не наблюдается последовательности в проявлении различной степени агрессивности, проявляемой в той или иной ситуации. Впрочем, работы, которые он рассматривал, не относятся непосредственно к агрессии, и мы вправе задаться вопросом, варьируется ли агрессивное поведение в зависимости от ситуации так же, как и другие типы поведения, включенные в его обзор.

Два вида последовательности

Говоря о последовательности проявления агрессивного поведения от случая к случаю, я не упоминал о том, как разделены эти ситуации во времени. Тем не менее очень важно иметь в виду конкретный промежуток времени. Если мы говорим, что те же самые действия будут совершаться в различных ситуациях, разделенных промежутком в несколько минут, это не означает, что мы можем утверждать, что такое же поведение будет проявляться в ситуациях, отделенных друг от друга промежутком в год или больше. В первом случае наблюдаемые нами действия относительно одновременны (contemporaneous), тогда как во втором существует длительная последовательность (longitudinal consistency), так как интересующие нас действия и люди разделены большим промежутком времени. (Психологи признают, что первый тип наблюдений имеет дело в основном с одновременной валидностью параметров агрессии. Второй тип можно отнести к исследованиям прогностической валидности). Проведя это разграничение, я сперва обращусь к относительно одновременной последовательности. В основном меня интересует вопрос, будут ли люди, нападающие на определенную мишень в свойственной им манере поведения, так же проявлять другие формы агрессии в другой ситуации, возникающей вскоре после первой. Затем я рассмотрю длительную последовательность (или стабильность) агрессивного поведения за достаточно долгий период (см.: Olweus, 1974, р. 535-565).

Как мы увидим в дальнейшем, некоторые люди действительно склонны поступать одинаково, независимо от того, когда возникает возможность проявления агрессии. Если им предоставляется свобода делать в данной ситуации то, что они хотят, очень вероятно, что эти люди в ряде случаев поведут себя одинаково. Они попытаются причинить кому-то боль, если имеют скрытую предрасположенность к агрессии, а если принадлежат к неагрессивному типу личности, то не будут нападать на объект. И тот и другой тип людей представляет собой крайность: они обладают либо очень высокой, либо очень низкой агрессивностью.

Большинство из нас не имеют той или иной ярко выраженной склонности, и наше поведение более разнообразно.

ПРИМЕРЫ РАЗЛИЧНЫХ ФОРМ ОДНОВРЕМЕННОЙ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТИ

Начнем наше исследование одновременной последовательности агрессии, снова обратившись к случаю Джимми. Ситуации, которые могли спровоцировать вспышку насилия с его стороны, достаточно разнообразны: ссора в баре, фрустрация, помешавшая получить то, чего он хотел, чье-то хвастовство и масса других вещей. Во многих на первый взгляд различных ситуациях Джимми демонстрировал один и тот же тип поведения: он физически нападал на кого-либо. Психологи иногда объясняют этот вид последовательности тем, что относят его к генерализации стимула (stimulus generalization). В сущности, они говорят, что самый широкий спектр стимулирующих ситуаций порождает ту же самую реакцию (в данном случае физическое нападение). Впоследствии Джимми по-разному проявил свои агрессивные наклонности. Прослеживая данные уголовного досье, мы видим разнузданность его поведения и то, как часто он терял над собой контроль. Джимми проявил различные формы поведения одного и того же типа, но все эти формы по своей природе антисоциальны.

Данный тип последовательности можно считать генерализацией реакции (response generalization), если подразумевать под ним то, что, когда ситуативный стимул активизирует поведенческую склонность, эта скрытая тенденция обнаруживается в самых разных и на первый взгляд непохожих реакциях. Определенный характер реакции будет зависеть от того, насколько в данный момент человек возбужден, какая форма агрессии доступна для него или для нее и каких вероятных затрат требует поступок в этой ситуации, однако все реакции сходны между собой. В данном разделе мы коротко рассмотрим оба типа одновременной последовательности. Учтем, что эти агрессивные ситуации обычно довольно близко стоят во времени.

Последовательность в лабораторных опытах и в «реальной жизни»

Существует наглядный пример одновременной последовательности, который сочетает в себе генерализацию и стимула и реакции. Как вы увидите в главе 13, в лабораторных экспериментах, посвященных агрессии, агрессивность поведения измеряется по степени интенсивности электрошока или резких неприятных звуков, воздействию которых испытуемые подвергают другого человека. Критики такого рода исследований отвергают эти процедуры как чрезмерно искусственные. Ни один человек в «реальной жизни» не нападает па другого и не бьет его электрошоком, а действия субъектов лабораторных опытов (например, с нажатием кнопок на аппарате шока), очевидно, сильно отличаются с физической точки зрения от агрессивного поведения, проявляемого в более естественных ситуациях.

Все же, как указывается в главе 13, данные, полученные в лабораторных опытах, можно использовать вполне аргументировано. Гораздо важнее намерения испытуемых при проведении эксперимента, а не специфическая природа физических движений, которые они делают. Нажимая па кнопку шока или делая пометку в анкете — то, что их попросят в данном конкретном эксперименте, — субъекты осознают, что они умышленно причиняют боль другому человеку физически и/или психологически. Следовательно, эти лабораторные реакции психологически схожи с ударом, наносимым другому человеку, или оскорблением кого-либо в разговоре (по крайней мере, в том, что причиняют объекту боль), хотя физически они и очень различны по форме. Все эти типы поведения имеют общее значение. Ученые обнаружили, что благодаря этому общему значению: 1) люди, которые в повседневной жизни зачастую довольно агрессивны во взаимодействии с окружающими, также проявляют высокую степень пунитивности в условиях лаборатории, и 2) исследования, использующие совершенно различные лабораторные процедуры для оценки агрессии, часто выявляют те же самые результаты (см.: Berkowitz & Donnerstein, 1982; Carlson, Marcus-Newhall & Miller, 1989).

Эти данные, следовательно, указывают как на генерализацию стимула, так и на генерализацию реакции. Ситуация в университетской психологической лаборатории, естественно, отличается от большинства обычных ситуаций, а поведение субъектов в лаборатории имеет мало общего с тем, как люди обычно нападают друг на друга. Но даже в этом случае субъекты, сравнительно часто проявляющие агрессию в повседневной жизни, и в условиях эксперимента заставляют испытуемого переносить довольно сильный удар электрошока.

Последовательность в формах агрессии (генерализация реакции) в повседневной жизни

Эти данные, кроме того что они подтверждают валидность определенных измерений, полученных в лаборатории, указывают, что люди с сильной агрессивностью обычно проявляют свои личностные наклонности по-разному. Мы увидели это в случае с Джимми. Он то и дело бранил и оскорблял людей, которые ему мешали, или даже физически атаковал, если они продолжали его фрустрировать. Этот тип «общности реакции» довольно распространен. Люди, склонные к насилию, обычно схожи в попытках причинить боль другим людям, в особенности когда они эмоционально возбуждены. Несмотря на то что, без сомнения, существуют некоторые исключения, люди, способные физически нападать на своих противников, так же часто проявляют и вербальную агрессивность.

В исследованиях, проведенных с маленькими мальчиками и девочками, неоднократно наблюдалась эта общность в проявлении агрессии. Несколько ученых в Соединенных Штатах и в Европе просили школьников указать, кто из их одноклассников ведет себя определенным образом. Так, младших школьников спрашивали, «кто начинает драки?» и «кто обижает другого ребенка, когда разозлится, дерется, пинается ногами или бросает что-либо?». Если большое число детей в классе идентифицируют одного и того же ребенка как зачинщика драк (указывая, что этот школьник, пожалуй, устраивал довольно много потасовок), с большой долей вероятности можно утверждать, что этот же ребенок попадет и в список, составленный его одноклассниками, как «тот, кто обижает другого, когда разозлится» и даже как «тот, кто часто говорит обидные слова» (см. например: Olweus, 1974; Pulkkinen, 1987; Walder, Abelson, Eron, Banta & Laulicht, 1961). Иначе говоря, дети утверждали, что ребенок, обладающий сильной агрессивностью, вероятнее всего, будет проявлять свою грубость по отношению к другим самыми разными способами.

Генерализация агрессии часто значительно шире, чем вы могли бы себе представить. Крайне агрессивные люди, взрослые или дети, мужчины или женщины, имеют тенденцию к различным проявлениям антисоциального поведения. Их необычайная готовность ударить другого человека или оскорбить сопровождается другими антисоциальными склонностями, такими, как например, у Джимми: когда он пил слишком много, то становился вором и насильником и при этом был довольно раздражителен и вспыльчив.

Последовательность в различных ситуациях: сочетание генерализации стимула и реакции

Генерализация агрессии безусловно включает в себя как генерализацию стимула, так и генерализацию реакции: у людей с ярко выраженной агрессивностью тенденция к насилию проявляется в ряде ситуаций и во многих антисоциальных поступках, которые они совершают. Прежде чем более подробно обсудить этот вопрос, следует напомнить вам, что именно люди с ярко выраженной склонностью к агрессии с наибольшей вероятностью проявляют этот вид последовательности в своих поступках.

Как и предполагалось, ряд исследований показал, что дети, которые постоянно играли роль зачинщиков драк в разных ситуациях, как дома, так и в школе, ведут себя типично антисоциально в разной обстановке. Особенно показательна работа Рольфа Лебера и Томаса Дишьена. Психологи сделали выборку мальчиков 9-16 лет. Дети были разделены на четыре категории по данным рейтингов, составленных на основании мнения родителей и учителей: те, кто много дрались как дома, так и в школе, те, кто были агрессивны только дома или только в школе, и те, кто в любой обстановке почти не участвовали в драках. Рис. 5-1 суммирует то, что обнаружили исследователи, когда они изучили судебные дела юных правонарушителей и проверили, не сталкивались ли отобранные ими мальчики с полицией. Как видно на рисунке, мальчики, которых и матери и учителя охарактеризовали как драчунов, другими словами, те, кто проявлял сильную агрессию и в школе и дома, как раз чаще всех и нарушали закон (Loeber & Dishion, 1984). Та же ярко выраженная агрессивно-антисоциальная наклонность, заставлявшая их вести себя агрессивно со сверстниками, приводила и к столкновениям с полицией.

В целом склонные к насилию люди с наибольшей вероятностью агрессивно реагируют на соответствующий ситуативный стимул. Почти любой вид происшествий, который этот тип людей связывает с агрессией, вероятно, вызовет у них агрессивные мысли и моторные реакции. У них автоматически вырабатывается привычка к агрессивным мыслям и намерениям в ответ на ассоциирующийся с агрессией стимул, так что в действительности таким людям не обязательно чувствовать угрозу или осознавать опасность и вызов, чтобы отреагировать агрессивно. Эти люди могут иметь враждебные мысли и даже агрессивные намерения, даже когда они наблюдают сцены насилия по телевизору или читают сводки новостей о случаях нападений. Кроме того, вспомним о «болевых сигналах», описанных в главе 1, — когда люди с высокой степенью агрессивности нападали на кого-либо, они ощущали особое удовлетворение, зная, что их жертва страдает и/или побеждена (см.: Wilkins, Scharff & Schlottmann, 1974).

На основании этих данных мы можем сделать несколько предположений относительно Джимми. Его любимые телевизионные программы — скорее всего те, в которых много сцен насилия. Вероятно, он получает особое удовольствие, когда видит, как люди бьют или стреляют друг в друга.

щелкните, и изображение увеличится

Рис. 5-1. Процент мальчиков в группе, имевших судимость.

Последствия того, что Джимми имеет возможность развлекаться таким образом, могут быть самыми неблагоприятными… Насилие на экране не только «заводит» его, но также внушает агрессивные мысли и даже может активизировать его агрессивные импульсы.

Разумеется, только наблюдение за насилием или какая-то агрессивная фраза не всегда заставляет агрессивных людей открыто нападать на других. Идеи и намерения, активизированные сценой или фразой, как правило, не настолько сильны, чтобы побудить к открытой атаке. Агрессивные мысли и склонность к агрессивным поступкам, стимулируемые насилием в масс-медиа, могут быть скрыты, однако такие намерения и идеи все-таки порой существуют у людей со склонностью к насилию, а в более слабой форме — и у обычных людей.

Последовательность в личностных тестах и других формах поведения. Благодаря ярко выраженным связям стимула и реакции очень агрессивных людей можно идентифицировать при помощи личностных тестов (при условии, что они честно отвечают на вопросы). В качестве примера согласованности личностных тестов и реакций в другой обстановке можно взять взаимосвязь между тестами, измеряющими склонность злиться, и проявлением гнева в реальных жизненных ситуациях.

Реакции людей, часто испытывающих приступы гнева. Психологи разработали инструменты, позволяющие оценить вероятность проявления злости в обществе. Один из них — это шкала характерных состояний гнева (the State-Trait Anger Scale), созданная Чарльзом Шпилбергером и его помощниками в университете Южной Флориды в Тампа (Spielberger, Jacobs, Russel & Crane, 1983). В данной процедуре респондентам предлагается десять утверждений, например «я вспыльчив», «я злюсь, когда мне мешают достичь цели ошибки других людей». Участник опроса должен указать, насколько часто каждый из этих пунктов можно применить к нему самому. Ответы варьируются от «почти никогда» до «почти всегда».

Джерри Деффенбахер, Патрисия Демм и Аллен Брендон испытали эту шкалу, а также ряд других тестов на студентах университета в Форт Коллинз штата Колорадо. Было проведено анкетирование молодых мужчин и женщин, чтобы узнать о их переживаниях гнева. Кроме того, каждого студен та попросили описать ситуацию, которая бы разозлила его или се, и попросили отметить уровень злости в тот момент. Студентов также попросили в течение недели вести записи, в которых они каждый день должны были отмечать наиболее провокационные случаи и уровень ощущаемой ими злости, когда происходило данное событие. По большей части те мужчины и женщины, которые показали наиболее высокие результаты по шкале гнева Шпилбергера, и в своих записях отмечали в течение недели наиболее интенсивную злость (Deffenbacher, Demm & Brandon, 1986).

Критерии личностных качеств не всегда соответствуют поведению. К измерению критериев личностных качеств следует подходить осторожно: в сущности, эти показатели оценивают лишь готовность разозлиться и/или напасть на кого-либо. Такая готовность не всегда переходит в открытую агрессию, и люди, показывающие высокий результат в личностном тесте, не всегда открыто проявляют свою раздражительность.

Для этого существует по крайней мере два очевидных объяснения. Во-первых, скрытая предрасположенность к гневу не всегда активизируется. Даже склонные к насилию люди должны пережить что-то, имеющее для них агрессивный или неприятный смысл, прежде чем сработают их агрессивные привычки и/или эмоциональные склонности. Одно из отличительных качеств людей этого типа состоит в том, что они быстро замечают агрессию, угрозы и опасность в окружающем их мире. Ниже мы увидим, что эти люди типично интерпретируют двусмысленные действия как умышленное оскорбление или вызов и затем приходят в сильное эмоциональное возбуждение. В недавней газетной статье рассказывалась история о серьезной драке между тинейджерами в нью-йоркском метро. Драка началась из-за того, что один молодой человек подумал, что другой слишком пристально на него смотрит. Этот вид происшествий намного более распространен, чем вы можете себе представить. Склонным к насилию людей свойственно думать, что кто-то рядом слишком пристально на них смотрит, интерпретировать предполагаемый пристальный взгляд как оскорбление или вызов и приходить в сильную ярость.

Даже в том случае, если вспыльчивость таких людей активизируется, иногда они все же могут сдержаться и ни на кого не нападать из опасения, что их накажут. Джимми, вероятно, не стал бы нападать на офицера полиции, если бы тот достал оружие, когда Джимми начал его оскорблять, или если бы в этот момент рядом находились другие полицейские или охранники. Эта явная опасность могла бы активизировать запреты, которые бы помешали Джимми осуществить свое побуждение к насилию (см.: Lesser, 1957).

СТАБИЛЬНОСТЬ АГРЕССИВНОГО ПОВЕДЕНИЯ В ТЕЧЕНИЕ НЕСКОЛЬКИХ ЛЕТ: ДЛИТЕЛЬНАЯ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ

Очевидно, что агрессивное поведение с впечатляющей последовательностью проявляется на относительно коротком временном отрезке, однако будет ли такое поведение столь же последовательным в течение более длительного времени? Особенно важно знать, говорит ли агрессивность в юном возрасте об антисоциальном поведении в более поздний период времени. Нам нравится думать, что дети с течением времени могут измениться и что мальчики-драчуны и девочки-задиры с возрастом преодолеют свою недисциплинированность.

Тем не менее некоторые наблюдатели человеческой природы полагают, что характер сохраняется, а не улучшается с течением времени. Когда-то поэт Джон Мильтон писал: «В ребенке виден муж, как утром виден полдень», есть схожая строчка и у Уильяма Вордсворта: «Дитя — отец мужчины». Оба поэта говорят об одном и том же, фактически о том же говорит и народная пословица: «Куда росток, туда и дерево наклонится». Действительно ли личность взрослого формируется и даже фиксируется в юности?

Обзор исследований длительной стабильности агрессии Ольвеуса

Следуя авторитетному обзору, опубликованному Дэном Ольвеусом из Бергенского университета в Норвегии и посвященному исследованиям, относящимся к данному вопросу, мы не можем автоматически сделать вывод о том, что «молодой леопард» (по крайней мере, леопард-самец) с течением времени «сменит свои пятна». Довольно большое количество людей, бывшие драчунами в детстве, со временем «исправляются», однако многие другие — нет (Olweus, 1979).

Американские, английские и шведские исследования, проанализированные Ольвеусом, в первую очередь касались агрессивности, которую демонстрировали субъекты-мужчины в возрасте от 2 до 18 лет. Впоследствии измерения повторялись через интервал от 6 месяцев до 21 года. При оценке поведения использовались разнообразные процедуры, в том числе прямые наблюдения, рейтинг, полученный на основе мнения учителей, и даже свидетельства сверстников испытуемого. Во всех этих исследованиях ученые в каждом примере подсчитывали взаимосвязь между первоначальными и последующими данными. Выясняли, были ли люди, показавшие при первом измерении сильную степень агрессии, такими же агрессивными впоследствии.

Ольвеус обнаружил удивительное соответствие в 16 различных выборках мужчин, включенных в эти разработки. Вообще говоря, между первоначальными и последующими измерениями существовала довольно сильная взаимосвязь, несмотря на то что величина соответствия снижалась по мере того, как возрастал временной интервал. Когда измерение проводилось через год после первого, то среднее соответствие было свыше 0,7, а затем равномерно снижалось; когда промежуток между двумя измерениями составлял 21 год, показатель соответствия падал до значения 0,4. Более того, показатель агрессии, полученный из наблюдений над реальным поведением испытуемых, с течением времени сохранял то же соответствие, что и данные, полученные на основе рейтинга учителей, по крайней мере на период времени, охватывавший данные исследования.

На основании своего обзора Ольвеус сделал важное заключение: мальчики, остававшиеся такими же злобными, как и прежде, сохранили свою агрессивность, даже находясь под давлением общественных правил и сталкиваясь с меняющимися с течением времени ситуациями. Как и Джимми, этот тип юношей действовал агрессивно в ситуациях, кажущихся различными.

Аргументация Ольвеуса представляется очень разумной: несмотря на то что многие люди действительно меняются, по крайней мере до некоторой степени, очень вероятно, что мальчики, проявляющие высокий уровень агрессивности в молодости, останутся относительно агрессивными (по сравнению со своими менее агрессивными сверстниками, также участвовавшими в исследованиях) с течением времени (см.: Caspi, Elder & Bern, 1987). В этих работах есть более современные данные, подтверждающие данную точку зрения.

Два заслуживающих внимания исследования

Исследование длительной стабильности агрессии говорит нам и о другом. В качестве введения к этим дополнительным данным я подведу итог двум особенно примечательным работам. Одна основана на изучении молодых лондонских рабочих, а другая рассматривает детей из преимущественно сельскохозяйственного округа штата Нью-Йорк. Оба эти исследования перспективны, так как первоначальные измерения проводились, когда их участники были еще сравнительно молоды, а более поздняя оценка осуществлялась во время периодических измерений, проводимых в течение нескольких лет. Обе работы были включены в обзор Ольвеуса, но я расширю его резюме и опишу недавние разработки.

Кембриджское исследование возникновения преступлений. Над этим проектом начал работать Дональд Вест из института криминологии Кембриджского университета, а дальнейшей разработкой занялся его коллега Дэвид Фаррингтон. Проект представляет собой исследование 400 мужчин из густонаселенного рабочего района Лондона(см., например: West, 1969; West & Farrington, 1977; Farrington, 1978,1982, 1989 a, 1989 b).

В 1961 году, к началу проекта, мальчикам было около 8 лет. Исследование охватывало всех мальчиков-школьников шести начальных школ одного столичного района. Почти все они были белыми, англичанами и происходили из рабочих семей. Почти всех мальчиков снова опрашивали несколько раз в течение последующих лет, чтобы определить, какими они стали и что с ними происходило. Социальные работники также периодически опрашивали родителей и учителей и составляли рейтинг поведения опрошенных. Эти данные были подкреплены сведениями о нарушении закона. Ученые неоднократно обращались к уголовным делам, находившимся в центральном уголовном архиве.

С помощью периодических проверок можно было оценить данные об агрессивности участников опросов в возрасте 9, 13, 17 и 32 года. В каждый период времени субъекты, набравшие показатель более 25%, обозначались как «очень агрессивные» и исследовались особо. Для моих целей я также исследую группу из 27 опасных преступников, которые были идентифицированы еще в 1974 году, когда им было около 21 года. Тогда они были осуждены по крайней мере за одно опасное преступление (нападение на людей или грабеж с насилием).

Предсказуемость агрессивности. Для простоты я сосредоточусь на том, как исходя из юношеской агрессивности предсказать поведение человека в дальнейшем. Рис. 5-2 показывает число совпадений между очень агрессивными субъектами в юном возрасте (9, 13 и 17 лет) и теми, кто входил в группу «очень агрессивных личностей» в поздней юности (в возрасте 17 лет) и/или в группу опасных преступников в возрасте 21 года. Для интерпретации этих данных рассмотрим мальчиков (верхний ряд), составлявших группу очень агрессивных в 9 лет: 40% опрошенных попали в число самых агрессивных мальчиков и восемь лет спустя, в возрасте около 17 лет. (Это линия «ранее очень агрессивные» на рисунке.) Для сравнения: всего 27% мальчиков, составлявших три четверти нижнего уровня агрессивности в возрасте 9 лет (те, кто раньше были неагрессивными), в возрасте 17 лет перешли в группу очень агрессивных. В соответствии с этим довольно грубым измерением большинство мальчиков претерпели какие-то изменения, однако те, кто в ранней юности доставляли больше всего неприятностей окружающим, оказались менее всего склонны существенно менять поведение с течением времени. Эти крайне агрессивные личности и были леопардами, едва ли сменившими «пятна на шкуре».

щелкните, и изображение увеличится

Рис. 5-2. Процентное соотношение очень агрессивных мальчиков в ранних возрастных группах, классифицированных впоследствии как очень агрессивные в возрасте 17 и/или классифицированных как опасные преступники в возрасте 21 года.

Почти такой же вывод можно сделать относительно предсказания преступлений, связанных с насилием, исходя из высокой агрессивности в возрасте 9 лет. На рис. 5-2 видно, что 14% мальчиков, наиболее агрессивных в детстве, к 21 году уже были осуждены за преступления, связанные с насилием. Для сравнения: всего 4% мальчиков, неагрессивных в 9 лет, были потом судимы. Как вы можете видеть, высокий уровень агрессивности в ранней юности, в возрасте 13 лет, в значительной степени связан с сильной агрессивностью четырьмя годами позже (в возрасте 17 лет) и с судимостью за опасное преступление восемь лет спустя (в возрасте 21 года). В целом, несмотря на то что только малая часть юных нарушителей спокойствия привлекаются к суду за преступления, связанные с насилием, когда становятся взрослыми, существует некоторый риск, что те, кто были крайне агрессивными в юности, будут нарушать закон, когда станут старше.

Когда Фаррингтон и его помощники, проводившие опрос, снова обратились к этой же группе мужчин несколько лет спустя, новые данные дополнили и подтвердили предыдущие результаты (см., в частности: Farrington, 1989 b). Показательно, что люди, очень агрессивные в ранней молодости, вероятнее всего попадали под суд за преступления, связанные с насилием, к 32 годам. Около 22% очень агрессивных мальчиков и лишь 7% менее агрессивных юношей имели судимость впоследствии (см.: Farrington, 1989 b).

Агрессия как одна из форм «антисоциальности». Эти результаты не просто указывают на последовательность в поведении человека в течение нескольких лет. Они также говорят нам, как подтвердили в 1977 году Вест и Фаррингтон, что устойчивая крайняя степень агрессивности в значительной степени является «всего лишь составляющей более обшей антисоциальной тенденции». Хотя не всякая агрессия имеет одно и то же происхождение и несмотря на то что люди могут быть предрасположены к агрессии по самым разным причинам, многие люди всегда готовы нападать на других. Те, кто относительно часто так ведет себя, проявляют и склонность отвергать другие социальные правила. Мы можем наблюдать это в случае с Джимми: помимо проступков, вызванных его общей агрессивностью, он обвинялся в изнасиловании, наркомании, воровстве и других преступлениях. Точно так же очень агрессивные мальчики в Кембриджском исследовании с возрастом продолжали нарушать многие социальные нормы. Довольно большой процент этих мальчиков составляли те, кто «пьянствовали, играли в азартные игры, употребляли наркотики, были беспорядочны в сексуальных связях и нарушали правила дорожного движения», а также совершали акты вандализма (Farrington, 1989 b, p. 97; Farrington, 1989 а, p. 27).

Это, конечно, не означает, что любая антисоциальная личность обязательно отличается высокой степенью агрессивности. Некоторые люди легко преступают закон, если думают, что останутся безнаказанными, и при этом не отличаются склонностью к насилию. Более того, похоже, что существуют различные типы агрессивных личностей. Позже я вернусь к этим вопросам.

Исследование в течение 21 года в Колумбийском округе. Почти одновременно с разработкой проекта в Кембриджском университете группа психологов во главе с Леонардом Эроном завершила наблюдение над третьеклассниками из округа Колумбия, сельской местности в штате Нью-Йорк. Пытаясь раскрыть источники устойчивой агрессивности, исследователи опросили 870 мальчиков и девочек в среднем восьмилетнего возраста, а также их отцов и матерей. Около половины детей, попавших в первоначальную выборку, были опрошены и в 1970 году, когда им было около 19 лет, более 400 из них опрашивали снова, когда они достигли среднего возраста 30 лет. Помимо того что выявлялось, совершали ли мужчины и женщины преступления против закона или нарушения правил дорожного движения, исследователи смогли также опросить супругов и детей некоторых участников выборки (Eron, 1987; Eron, Huesmann, Dubow, Romanoff & Yarmel, 1987; Eron, Walder & Lefkowitz, 1971; Huesmann & Eron, 1984; Huesmann, Eron, Lefkowitz & Walder, 1984; Lefkowitz, Eron, Walder & Huesmann, 1977).

Показатели агрессивности. Процедура номинации сверстниками использовалась для того, чтобы оценить агрессивность участников исследования в их школьные годы. Всех мальчиков и девочек в этом исследовании просили указать того из их одноклассников, кто лучше подходил для ответа на вопросы: «Кто начинает драку из-за пустяков?», «Кто говорит обидные слова?». Показатель детской агрессии за этот период определялся процентным соотношением количества раз, которое она или он были указаны как ведущие себя агрессивно, с общим количеством вопросов1. После того как участники опроса окончили школу, их агрессивность фиксировалась различными способами. Главным параметром служили агрессивные наклонности, о которых они сообщали сами. Использовались также (если были) зафиксированные нарушения закона и данные о нарушении при вождении. Если участники опроса вступали в брак, то их просили описать, как они воспитывали своих детей, а супругов просили оценить уровень их агрессивности.

_____________

1 Исследования, проведенные Эроном и его помощниками, содержат достаточно свидетельств в пользу достоверности и валидности данного измерения (см., например: Lefkowitz al., 1977).


Дополнительные данные о последовательности поведения в течение некоторого времени. Снова мы наблюдаем, что агрессивность участников опросов имеет тенденцию сохраняться со временем. Эту тенденцию можно ясно увидеть, если сравнить периоды детства и отрочества: и мальчики и девочки, набравшие в возрасте восьми лет наибольший показатель агрессивности, чаще всего и десять лет спустя считались среди сверстников очень агрессивными. Пожалуй, еще важнее то, что их тенденция к насилию зачастую сохранялась и во взрослой жизни. На это указывает взаимосвязь между детскими оценками и рассказами уже взрослых участников опросов (в возрасте 30 лет) о том, как они воспитывают своих собственных детей. Когда участников, у которых есть дети, спрашивали, как они отреагируют на агрессивное поведение своих детей, то те, кто в восьмилетнем возрасте были довольно агрессивными, как правило, говорили, что накажут провинившегося ребенка. Даже будучи взрослыми, они по-видимому, оставались более склонны отвечать агрессией на агрессию, чем их изначально менее агрессивные сверстники.

щелкните, и изображение увеличится

Рис. 5-3. Соотношение между агрессивностью в восьмилетнем возрасте, обозначенной сверстниками, и судимостями за преступления против людей и за нарушения на дорогах к 30 годам.

Общепринятые «плохие» против считающихся «хорошими». Данные других исследований подтверждают мнение Веста и Фаррингтона о том, что крайняя агрессивность в детстве, в сущности, выражает общие антисоциальные тенденции. Когда группа Эрона в своей выборке 1981 года проверила уголовные дела ее участников, было обнаружено, что те из них, кто в восьмилетнем возрасте отличался ярко выраженной агрессивностью, в три раза чаще подвергались суду за преступления к 19-летнему возрасту, чем менее агрессивные. Более того, как видно из рис. 5-3, у этих участников опросов к 30 годам было самое большое число судимостей. Такое соотношение сохранялось как для мужчин, так и для женщин. Антисоциальные тенденции агрессивных молодых людей приводили и к большому количеству правонарушений на дорогах.

Сто лет назад большинство людей, пожалуй, сочли бы очень агрессивных людей, выявленных разработками Кембриджа и округа Колумбии, «плохими». Даже сегодня, с нашей большой психологической изощренностью, многие согласились бы с этой характеристикой. Агрессивные люди совсем не милы. Как и Джимми, многие из них легко обижают других и нарушают многие принятые правила поведения (см. также: Loeber & Dishion, 1983; Loeber & Schmaling, 1985).

Следует четко понимать, однако, что люди, о которых мы здесь говорим, в том числе и Джимми, агрессивно антисоциальны. Как я уже отмечал, существуют другие виды антисоциальных личностей, не особенно агрессивные, которых нелегко спровоцировать, и с ними редко случаются вспышки ярости. Рольф Лебер и Карен Шмалинг обратили наше внимание на два различных вида антисоциальности, существующих по крайней мере у детей. Проанализировав 28 исследований по идентификации различных типов антисоциального поведения у детей, они сделали вывод, что отклонение поведения детей от социально одобряемых образцов колебалось в пределах открыто-скрытого континуума. На одном конце этой шкалы были дети, проявлявшие открыто антисоциальное поведение, те, кто много ссорился и дрался — тот тип детей, обозначенных в разработках Кембриджа и округа Колумбии как агрессивные и нарушающие нормы дети. На другом конце открыто-скрытого континуума, по Леберу и Шмалингу, были указаны дети, обычно скрывавшие свое антисоциальное поведение. Они воровали, порой даже устраивали поджоги или нарушали закон каким-то другим способом, когда думали, что это сойдет им с рук, но все же они не отличались особой склонностью к насилию (Loeber & Schinaling, 1985)1. В центре нашей дискуссии будут как раз дети, отличающиеся открытой агрессивностью.

_____________

1 Вопрос о том, существует или нет единый синдром «антисоциальности», обсуждается у Crowell (1987) и у Ruttcr & Garmezy (1983).


Концепция агрессивного поведения как вид психического расстройства.
Если бы я стал рассматривать крайне агрессивных детей, идентифицированных в проектах Кембриджского университета и округа Колумбии, в перспективе психического здоровья, я бы мог, пожалуй, охарактеризовать это как вид агрессивного расстройства поведения (aggressive conduct disorder). Рассмотрим, насколько этот синдром, описанный в справочнике по диагностике и статистике Американской психиатрической ассоциации (DSM-III), подходит для этих мальчиков.

[Они проявляют] повторяющийся и устойчивый паттерн агрессивного поведения, в котором права других людей нарушаются, либо применяется физическое насилие против людей, либо происходят акты воровства, в том числе и конфронтация с жертвой. Физическое насилие может принимать форму изнасилования, уличного грабежа, нападения или — в редких случаях — убийства.

Джимми, по-видимому, точно соответствует данному описанию, особенно если мы примем во внимание некоторые другие черты этого синдрома — такие, например, как «необычно раннее пристрастие к курению, алкоголю и другим существенным злоупотреблениям… нетерпимость к фрустрации, раздражительность, вспышки гнева и провокационная нетерпеливость». (Это описание агрессивного психического расстройства взято из справочника по диагностике и статистике Американской психиатрической ассоциации, издание 1980 года (DSM-III), р. 45.)

Существуют ли в последовательности проявления агрессии различия между полами? Прежде чем перейти к следующей теме, мне следует задать вопрос, который, вероятно, мог у вас возникнуть: отличаются ли мужчины и женщины в последовательном проявлении , агрессии в течение нескольких лет? Вообще говоря, ответ представляется отрицательным. Большинство исследований по данной теме почти не обнаружили различий между полами в этом отношении. Например, в исследовании Колумбийского округа последовательность в течение длительного времени была сопоставима для обоих полов (Eron et al., 1987, p. 257. Также см.: Cairns & Cairns, 1984).

Почти такой же вывод можно сделать и о возможных различиях полов в том, что касается степени обусловленности зрелой преступности агрессивностью в детстве. Здесь также, несмотря на некоторые исключения, ряд работ подтвердил данные Колумбийского округа. Девочки, проявлявшие сильную агрессивность в 8-10-летнем возрасте, по-видимому, рискуют к поре юности получить судимость (Roff & Wirt, 1984).

КАК ДЕЙСТВУЮТ АГРЕССИВНЫЕ ЛИЧНОСТИ

После того как я установил, что существует тип людей с устойчивой склонностью к агрессии, моей следующей задачей будет показать, как ведут себя такие люди. Для этого мы сперва должны признать, что фактически существует два типа очень агрессивных людей.

РАЗНЫЕ ТИПЫ АГРЕССИВНЫХ ЛЮДЕЙ

Характеризуя очень агрессивную личность как в основном антисоциальную, я не предполагаю, что каждый агрессивный мальчик — это зарождающийся преступник или что любая драка на игровой площадке свидетельствует о серьезном скрытом психологическом несоответствии. Как я уже отметил, мы все склонны быть злыми и раздражительными, если плохо себя чувствуем. Временами мы даже можем на кого-нибудь накинуться в приступе ярости, из-за того что мы сильно возбуждены или недостаточно сдержанны. К тому же многие из нас поняли, когда повзрослели, что агрессия может принести свои плоды, что мы можем решить спор в свою пользу или достичь желаемого с помощью угроз, так что порой мы прибегаем к агрессии, рассчитывая продвинуться в достижении своих целей. Нас интересуют постоянные, а не случайные агрессоры — малая часть населения, которая легко нападает на других, снова и снова ведет себя агрессивно, тс, кто не испытывает сожаления, что причиняют другим боль.

Эмоционально-реактивный и инструментальный тип постоянного агрессора

Даже постоянные агрессоры не обязательно похожи друг на друга. Хотя часто трудно провести четкое разграничение между различными видами агрессии, мы можем утверждать, что некоторые оскорбления по большей части представляют собой примеры эмоциональной (или враждебной) агрессии, тогда как другие — акты инструментальной агрессии. Мы также можем применить эту типологию к постоянным агрессорам, однако надо учесть, что склонные к насилию люди не всегда точно соответствуют той или иной категории. В общем и целом некоторые люди отличаются высокой степенью агрессивности, поскольку они эмоционально-реактивны: вспыльчивы, легко раздражаются и быстро «съезжают с катушек». Эти раздражительные люди тем не менее иногда оскорбляют других именно потому, что полагают, будто их агрессия окупится. Можно считать, что второй тип агрессоров обладает скорее инструментальной направленностью, так как их агрессия чаще совершается для достижения других желаний — чтобы удовлетворить стремление достичь власти, получить статус, денежные приобретения и так далее. Однако эти люди тоже могут время от времени терять самообладание и в ярости накидываться на кого-либо.

Для наших целей будет полезно разделить очень агрессивных мальчиков на тех, кто в основном проявляет или эмоционально-реактивную, или инструментальную агрессию1. Давайте обратимся к некоторым разработкам, которые легко интерпретируются с этой точки зрения.

_____________

1 Существует достаточно много свидетельств того, что дети, отличающиеся сильной агрессивностью, в основном похожи, так что их вполне можно отнести к одной категории (такой, например, как «расстройство поведения»), но, как уже отмечалось, ряд специалистов считают, что целесообразно провести более тонкую дифференциацию. Так, Справочник по диагностике и статистике (DSM-III) выделяет социальные и антисоциальные расстройства поведения. Дети с антисоциальным расстройством поведения гораздо чаще испытывают трудности в общении. Все же исследования в данной области не дают никаких определенных заключений, а детские психологи и психиатры не пришли к согласованному мнению о валидности данного разграничения. См., например: Rutter & Garmezy (1983).

Некоторые примеры агрессоров с инструментальной направленностью

Хулиганы как категория агрессоров с инструментальной направленностью. Хулиганы — это хороший пример инструментально ориентированных агрессоров, поскольку они часто пытаются запугивать или даже нападать на других с преднамеренной попыткой принуждения. Свидетельства в пользу этого утверждения есть в работах Ольвеуса, который исследовал около 1000 шведских школьников в возрасте 12-16 лет. Он попросил учителей в классах указать учащихся, которые «подавляли или причиняли беспокойство» другим «физически или психически». На основании результатов своей работы Ольвеус сделал вывод о том, что около 5% этих мальчиков можно считать хулиганами. Его данные также наводят на мысль, что агрессия, проявляемая мальчиками, была инициирована ими самими, а не вызвана реакцией на специфические неприятные условия. Как правило, мальчики этого типа не набрасывались ни на кого в ярости, а действовали намеренно и хладнокровно, «выбирая и создавая вокруг себя» агрессию и стычки. Ольвеус считал, что эти мальчики не старались компенсировать скрытое чувство неполноценности. При этом они в основном происходили из благополучных небедных семей и часто оказывались самоуверенными и грубыми, а не тревожными и неуверенными в себе (Olweus, 1978).

Из работы Ольвеуса неясно, почему хулиганы поступали именно таким образом, однако возможно, что они пытались утвердить свое господство и стремились контролировать окружающих. Джон Локман, психолог из Медицинской школы университета Дьюк в Дареме, штат Северная Каролина, полагает, что «хулиганы испытывают сильную потребность контролировать других людей… Им нужна маска власти, чтобы скрыть страх, что они не владеют ситуацией». Каким бы мотивом они ни руководствовались, очевидно, что мальчики не просто эмоционально реагировали. Типично, что они не злились, когда угрожали споим жертвам.. Их поведение скорее было тактикой; оно служило инструментом для достижения цели, не связанной с простым причинением боли жертве1.

______________

1 Цитата взята из статьи о хулиганах, написанной Дэниелом Големаном, New York Times, Apr. 7, 1987. В соответствии с обзором количественных исследований, посвященных хулиганам, составленным Дэвидом Фаррингтоном (1992), характеристика Олвейса подтверждается данными других исследований, в основном западноевропейских. Подводя итог результатам, полученным во многих из этих работ, Фаррингтон сделал вывод, что «обычно хулиганы агрессивны, грубы, сильны и самоуверенны… они получают удовольствие от запугивания окружающих и испытывают сильную потребность в господстве» (р. 3). Люди этого типа, по-видимому, запугивают и оскорбляют других, пытаясь ощутить свою власть и превосходство. Термин «хулиган», используемый в этой книге, относится только к таким агрессорам с инструментальной направленностью.


Инструментальные аспекты антисоциальной личности. Некоторые аспекты агрессии, которую проявляют личности с ярко выраженной антисоциальностью, можно объяснить как инструментальное поведение. Один из крупных специалистов в области психического здоровья, участвовавший в создании диагностического справочника Американской психиатрической ассоциации, DSM-III, Теодор Миллон из университета в Майами штата Флорида, так описывал этот тип личности:

Оба варианта этой личности — основной агрессивный и открыто антисоциальный — пробуждают враждебность не только благодаря случайным последствиям своего поведения и отношения, но и потому, что они намеренно провоцируют других на конфликт. Они ищут повода для ссоры, часто, кажется, сами лезут в драку, и, по-видимому, им нравится драться, доказывать свою силу, проверять свои умения и силы. После периодических успехов в прошлом они становятся уверенными в своей отваге. Они намеренно могут стремиться к опасности и трудным ситуациям. Они не просто ведут себя дерзко и безрассудно, но кажутся при этом уравновешенными; рассвирепев, они готовы излить негодование, продемонстрировать свою неуязвимость и восстановить достоинство (Millon, 1981, р. 212-213).

Этот портрет похож на характеристику школьного хулигана. И в том и в другом случае проявляемая агрессия по большей части инициирована умышленно, по-видимому для того, чтобы агрессор мог доказать что-то самому себе. По Миллону, антисоциальные личности стремятся убедить себя, что они грубые, сильные и властные, поэтому они презрительно относятся к чувствительности, состраданию и нежности. По-видимому, получив в детстве мало внимания и любви, эти люди, как пишет Миллон, «слишком хорошо усвоили, что лучше никому не верить… Отрицая нежные чувства, они защищают себя от болезненных воспоминаний о пренебрежении родителей».

Как указывает Миллон, враждебное отношение антисоциальной личности имеет несчастливые последствия. Оправдывается пророчество:

Агрессивное поведение и поиск конфликтов делают их страх и ощущение ничтожества постоянным. Они не просто стимулируют отчужденность и неприятие окружающих, но и провоцируют вполне оправданную ответную враждебность. Когда они лезут в драку или ведут себя с заносчивостью и иррациональной надменностью, в других людях они вызывают не только настороженность, но и интенсивную и вполне справедливую злобу. Тогда им приходится сталкиваться с настоящей агрессией, и у них есть все основания предвкушать расплату… Они не могут расслабиться и выйти из состояния постоянной бдительности (Millon, 1981, р. 213).

Очевидно, не всякий хулиган-школьник настолько антисоциален, что его или ее можно назвать «антисоциальной личностью» в указанном в справочнике смысле. Тем не менее по крайней мере в одном отношении антисоциальная личность — преувеличенная версия такого хулигана. И тот и другой намного больше озабочены собственными прихотями и желаниями, а не психологическими нуждами других людей, и тот и другой тип не прочь причинить боль другим, чтобы сделать по-своему.

Вопрос о психопатах. Антисоциальные личности, описываемые мной, определенно напоминают некогда бывшее довольно распространенным в психиатрической и криминологической литературе классическое понятие психопата. Вы, вероятно, слышали о психопатах и в общем представляете, какими они должны быть. Уильям и Джоан Маккорд в их книге 1964 года описывали случай, рассматриваемый ими как типический, и картина, представленная ими, несомненно, может показаться знакомой.

Это был красивый мужчина, стройный, с мягкими волнистыми волосами, всегда безупречно чисто одетый в тюремную робу. Английский акцент в его речи, его театральные жесты, его всегда к месту драматические чувства выдавали в нем актера, которым он когда-то и был. Внешне ничто не говорило о его карьере мошенника, грабителя, лжеца, гомосексуалиста и в конце концов убийцы…
[После серии преступлений в Нью-Йорке и Калифорнии, в том числе подлогов и грабежей, он застрелил мужчину, совершая кражу со взломом.] Во время его заключения несколько психиатров осматривали Борлова и поставили ему диагноз — психопатическая личность. Импульсивные вспышки агрессии, нарциссизм и бездушие делали его патологически отличающимся от других людей. Его ложь свидетельствовала о возможном существовании галлюцинаций. Однако все, кто знали Борлова, согласились, что он, в отличие от психопатической личности, ни на минуту не мог поверить в собственную ложь. Он лгал, признали психиатры, потому что ему это нравилось. Под давлением он с любезным видом соглашался, что солгал (McCord, W. & McCord, J., 1964, p. 5, 6).

Этот человек обладает всеми признаками, которыми должен обладать психопат, особенно внешним шармом и обходительностью, «маской здравого смысла», скрывающей внутреннюю грубость чувств и даже зверство. Маккорд и Маккорд говорят, что этот тип «антисоциальная, агрессивная, очень импульсивная личность, лишенная чувства вины и неспособная формировать прочные узы привязанности с другими людьми» (McCord, W. & McCord, J., 1964, p. 3) Так же как и многие другие специалисты по психическому здоровью, они считают, что подобные личности представляют большую опасность для общества и являются причиной многих тяжких преступлений.

Другие специалисты, однако, серьезно обеспокоены расплывчатостью и неточностью данной классификации, что признавали и сами Уильям и Джоан Маккорд. Борлов обладал хорошими манерами, однако другие люди, также называемые «психопатами», были отнюдь не обаятельны по отношению к тем, с кем они сталкивались. Важнее отметить другое: хотя импульсивность часто считалась признаком этого типа личности, некоторые исследователи отмечали, что «психопаты могут вести себя обдуманно и намеренно, а могут быть импульсивными и недальновидными». Из-за этой кажущейся непоследовательности неудивительно, что судебные психиатры не всегда сходятся во мнении, какими качествами характеризуются психопаты. По мнению одного критика, раньше американские специалисты часто подчеркивали «очарование, социальные навыки и тщеславие психопатов, так же как и их другие, причиняющие серьезный ущерб атрибуты», немецкие психиатры указывали на «эмоциональную холодность психопатов и отсутствие сочувствия к другим людям», а английские специалисты указывали на их импульсивность и агрессию (Block & Gjerde, 1986; Feldman, 1977). Действительно, распространенная неточность в использовании этого термина настолько велика, что в последнем диагностическом справочнике Американской психиатрической ассоциации, DSM-IIIR, термин «психопат» даже не используется, а говорится лишь об «антисоциальном расстройстве личности». Существует тип личности, часто нарушающей закон и склонной к насилию, однако в справочнике, по-видимому, подразумевается, что назвать такой тип личности «психопатом» было бы неверно.

Критерии психопатии. Целый ряд ученых, однако, не отказались от самой концепции «психопатии». Они показали, что тип психопатической личности можно достоверно идентифицировать и точно определить, если используются правильные критерии. Лидером в попытке определения такого критерия стал канадец Роберт Хейр из университета Британской Колумбии в Ванкувере. Хейр и его помощники составили Список признаков психопатии (СПП), куда входили первоначально 22 пункта, впоследствии сократившийся до 20 пунктов, относящихся к тому, что исследователи считают отличительными характеристиками психопатов. В этот список, в частности, включены: 1) болтливость и поверхностный шарм, 3) сильное чувство собственной ценности, 5) патологическая склонность ко лжи и обману, 9) бессердечность и недостаток эмпатии, 11) плохой контроль над поведением, 15) импульсивность, 20) неспособность принять ответственность за свои поступки. Когда исследователи используют данную шкалу, они, как правило, отмечают, обладал или нет преступник какими-либо из вышеуказанных качеств (см.: Hare, Harpur, Hakstian, Forth, Hart & Newmann, 1990).

Исследование Хейра и других ученых, применявших СПП, ясно показывает нам важное значение концепции психопатии для создания целостной картины роли личности в агрессивно-антисоциальном поведении. Например, как продемонстрировали научные работы, преступники, набравшие максимальные показатели по этому списку, намного чаще получали судимость за преступления, связанные с насилием, чем другие преступники-мужчины, и в тюрьме они, как правило, вели себя жестоко и агрессивно (Hare & McPherson, 1984). Они действительно обладали склонностью к насилию.

щелкните, и изображение увеличится

Рис. 5-4. Процентное соотношение заключенных психопатов и непсихопатов с четкой мотивировкой преступления.

Уместно привести еще одно исследование, касающееся вопроса о возможном существовании нескольких типов предрасположенности к насилию. Уильямсон, Хейр и Вонг первыми использовали СПП для классификации мужчин, заключенных в различных исправительных учреждениях Канады. Они разделили заключенных на психопатов с высокими показателями соответствия и низкими показателями, а затем изучили их уголовные дела, выяснили характер преступления и попытались определить видимые мотивы поступков. На рис. 5-4 показаны некоторые данные для преступлений, в которых были жертвы (эти данные не относятся к преступлениям типа подлога, торговли наркотиками, в которых жертв не было).

Интересно отметить (хотя рис. 5-4 этого не показывает), что достаточно большой процент включенных в рисунок преступлений приходится на убийства, совершенные непсихопатами, в то время как психопаты чаще всего совершали грабежи и имущественные преступления. Данные уголовных дел, как показывает рис. 5-4, тоже согласуются с этой дифференциацией и показывают, что психопаты, когда совершали преступления, были в основном заинтересованы в материальной выгоде. Наоборот, сильное эмоциональное возбуждение (такое, как ревность, ярость и ожесточенная ссора) обычно играло ведущую роль в преступлениях, совершаемых непсихопатами. Учитывая все это, неудивительно, что, как говорят исследователи, у психопатов и непсихопатов были различные взаимоотношения со своими жертвами. Жертвами непсихопатов обычно были люди, которых они знали, в то время как жертвами психопатов чаще всего становились незнакомые им люди.

Эти данные показывают, что многие опасные преступления, совершаемые психопатами, не являются последствием вспышки эмоций. Их насилие, вообще говоря, как правило, не возникает в ходе ожесточенного спора с кем-либо, кого они знают, а чаще всего они нападают на кого-то, надеясь, что им это принесет выгоду. Уильямсон и ее помощники полагали, что «психопаты больше других преступников стремятся занять положение, при котором насилие могло бы потребоваться», но когда они прибегают к агрессии, их поведение «отличается бессердечием и хладнокровием, оно лишено какой бы то ни было эмоциональной окраски», характерной для других преступлений, связанных с насилием (Williamson, Hare & Wong, 1987). Если учесть, как предполагают процитированные здесь работы, что агрессия психопатов по большей части носит инструментальный характер, представляется, что психопаты — это люди с инструментальной направленностью агрессии, тип агрессивной антисоциальной личности.

Недостаток самообладания: к вопросу о более точном понимании особенностей психопатической личности. Мало сказать, что психопаты хладнокровно нападают на окружающих, хотя, как подчеркивают Хейр и многие ученые, это часто оказывается именно так. Люди подобного типа зачастую неспособны сдерживать себя, когда преследуют желанную цель. В самом деле, недостаток сдерживания себя — одна из ключевых черт психопатической личности, о чем свидетельствуют результаты интересной исследовательской программы, идущей под руководством Джозефа Ньюмена из университета штата Висконсин в городе Мэдисон.

Предположим, что в данный момент психопат хочет что-то получить, например деньги или секс, и ведет себя таким образом, чтобы достичь цели. Мы можем назвать его тип поведения «тенденцией с доминантой действий» (dominant action tendency) в конкретной ситуации. Допустим, что, хотя психопат мог бы получить желаемое, есть большая вероятность того, что его поймают и накажут. Как убедился Ньюмен в ходе экспериментов и опыта работы с заключенными исправительных учреждений, психопаты отличаются характерным недостатком способности сдерживать тенденцию к непрерывным, ориентированным на достижение цели действиям, даже если эти действия могут привести к тому, что их накажут. Самое большое значение для психопатов имеет возможность достижения их непосредственных целей. В результате неадекватного самоограничения в ситуации такого рода они даже не пытаются рассмотреть свое поведение с точки зрения других людей или принять во внимание соображения перспективы (например, то, каким окажется их будущее, если они станут вести себя таким вот образом) (см.: Kosson, Smith & Newman, 1990; Newman, 1987; Newman, Patterson & Kosson, 1987). Даже если психопат считает, что достичь его непосредственных целей можно при помощи угроз или демонстрации силы, он все равно доведет свое нападение до конца, игнорируя неприятности, к которым оно может привести впоследствии.

Некоторые последние штрихи. Поскольку многие молодые люди, поступки которых с психиатрической точки зрения можно рассматривать как психическое расстройство поведения, с возрастом все-таки изменяются, психологи и психиатры теперь не классифицируют людей как психопатов до достижения ими возраста 18 лет. Кроме того, не каждый психопат — или, в данном случае, не любая агрессивная антисоциальная личность — обязательно будет обладать характеристиками, указанными в списке признаков психопатии. Однако чем больше этих качеств человек проявляет, тем вероятнее, что он будет представлять для общества угрозу насилия.

Эмоционально-реактивные агрессоры

Некоторые люди, как дети, так и взрослые, обладают ярко выраженной агрессивностью, не связанной с инструментальной направленностью. Они не используют агрессивное поведение, чтобы добиться желаемого, а просто ведут себя агрессивно, потому что обладают высокой эмоциональной реактивностью и легко раздражаются. Очень чувствительные к любому пренебрежению или оскорблениям, они склонны видеть угрозы и оскорбления, которых в действительности не существует, и легко обижаются. Неудивительно, что они склонны неадекватно реагировать на события, происходящие рядом с ними. В результате такие люди бывают не очень-то популярны в обществе.

Доказательства существования двух типов агрессии. Некоторые читатели, полагая, что всякая агрессия по своей природе инструментальна, могут сомневаться в правомерности проводимого мной разграничения. Поэтому, прежде чем глубже рассматривать психологию эмоционально-реактивных агрессоров, обратимся к результатам исследований, указывающих на разницу между людьми, чья агрессия в основном имеет инструментальную направленность, и теми, кто ведут себя агрессивно, потому что склонны обижаться на действия или слова, в которых видят угрозу или оскорбления.

щелкните, и изображение увеличится

Рис. 5-5. Процентное соотношение мальчиков, показавших различную реакцию: точное восприятие враждебности, атрибуция враждебности и проявление агрессивной реакции на эпизод.

В ряде работ, исследующих поведение мальчиков, учащихся первых и третьих классов, Кеннет Додж и Джон Кой делили детей на агрессоров с высокой реактивностью и тех, чье поведение напоминало инструментально направленное поведение хулиганов. Для этого использовались отзывы учителей. Ребенок считался эмоционально-реактивным, если его учитель отмечал, что «когда этого ребенка дразнят или угрожают ему… он быстро начинает злиться и дает сдачи». Инструментально направленного ребенка характеризовали как угрожающего другим детям и обижающего их, использующего «физическую силу для господства над другими». Некоторых мальчиков легко было отнести к первой или второй категории, но, конечно, встречались и такие дети, которых учителя оценивали как смесь этих типов. Для наших целей мы рассмотрим три категории детей: тех, чья агрессия была главным образом инструментально ориентирована (обозначенные «только с инструментальной агрессией» на рис. 5-5), тех, чья агрессия была в основном реактивной (обозначенные «только эмоционально-реактивные»), и остальных, проявивших оба типа агрессии («инструментально-реактивные»). Мы сравним этих детей с четвертой категорией — мальчиками, которые (по мнению своих одноклассников) вели себя умеренно в социальном плане (обозначены «нормальные»).

Исследователи, в частности, показали мальчикам видеозапись серии из 12 эпизодов, каждый из которых изображал, как один мальчик сбивал кубики другого. Актеры вели себя так, чтобы испытуемые смогли наблюдать три вида сцен: 1) намеренную агрессию, 2) случайную небрежность и 3) эпизоды, в которых намерения фрустрирующего мальчика можно было истолковать двусмысленно. После того как дети просматривали каждый эпизод, каждого по отдельности спрашивали о том, что он видел и как бы отреагировал на такую ситуацию.

Затем Додж и Кой сравнили, как мальчики разных категорий воспринимали сцены на видео. Рис. 5-5 показывает, что все группы детей одинаково точно узнавали изображение намеренной враждебности. Однако когда мальчики не были уверены в том, почему актер сбивает кубики, возникали отличия. В этом случае оба типа эмоционально-реактивных мальчиков — в особенности отчетливо эмоциональные агрессоры — были особенно склонны приписывать актерам враждебность (см. средний отрезок рис. 5-5). Они, по-видимому, были предрасположены интерпретировать двусмысленное поведение как враждебное. Предположительно именно благодаря этой готовности видеть враждебность оба типа эмоционально-реактивных мальчиков — и опять-таки особенно явно эмоциональные агрессоры — на вопрос, как бы они поступили, чаще всего отвечали, что отреагируют той или иной формой агрессии (см. отрезок справа на рис. 5-5) (Dodge & Coie, 1987).

Результаты представляются очевидными. Не все явно агрессивные люди похожи друг на друга. Люди, использующие агрессию главным образом для инструментальных целей — например чтобы доминировать над остальными и контролировать их, — в некоторых важных аспектах отличаются от ярко выраженных реактивных агрессоров, легко распознающих враждебность в других людях или приписывающих другим враждебные намерения. Это не означает, впрочем, что инструментально направленные агрессоры и эмоционально-реактивные не имеют между собой ничего общего. В самом деле, они могут иметь ряд общих черт, и те и другие могут считать, что, оскорбляя своих противников, они действуют адекватно. Тем не менее люди, часто использующие агрессию для достижения своих целей, скорее всего будут думать, что их агрессия приведет к положительному результату (Dodge & Crick, 1990; Perry, Perry & Rasmussen, 1986).

Обработка информации и атрибуции в эмоционально реактивной агрессии. Данные, полученные Доджем и Коем, вполне согласуются с моделью обработки социальной информации при агрессивных стычках, но в то же время показывают ограниченность ее формулировки. Этот анализ стоит рассмотреть детально, так как его результаты можно применить ко многим (хотя и не ко всем) склонным к насилию людям(см.: Dodge, 1982).

Чтобы понять эту модель, сначала представим себе основной эпизод, демонстрировавшийся детям в исследовании Доджа и Коя: один мальчик сбивает ногой кубики другого. Предположим, что ребенок, наблюдающий эту сцену, хочет понять происшедшее. Согласно модели Доджа, первое, что он должен сделать, это исследовать ситуацию и правильно найти все имеющиеся информативные сигналы. Мальчик может вглядываться в выражения лиц актеров, пытаться определить какие-то невербальные сигналы, указывающие на отношения и намерения актеров. Некоторым лучше удается воспринимать невербальные сигналы, хотя в ряде случаев эти сигналы настолько очевидны, что угадываются безошибочно. Как видно, все четыре типа мальчиков в работе Доджа и Коя одинаково точно идентифицировали очевидные признаки преднамеренной враждебности.

Как только ребенок обнаруживает имеющиеся информативные сигналы, он должен их интерпретировать. Именно этот шаг особенно подчеркивается в модели Доджа (хотя и другие когнитивные процессы также признаются). Особое внимание Додж уделяет интерпретациям и атрибуциям агрессивных детей. В рассматриваемой нами работе интерпретации эмоционально-реактивных агрессоров и атрибуции, отображающие их концепцию социального мира, полны враждебности. Когда мотивы фрустратора были неясны, эти дети, как правило, считали, что он собирается обидеть другого ребенка.

После какого-то осознания события человек должен представить возможные реакции па ситуацию, выбрать определенный ответ и совершить действие. Предположительно человек сначала думает о различных возможных способах реагирования на то, что случилось. Не все люди видят одинаковые альтернативные реакции. Тогда как наиболее хорошо адаптирующиеся люди, столкнувшись с проблемной ситуацией, понимают, что они могут отреагировать по-разному, люди с явно выраженной агрессивностью обычно представляют себе только одну возможность (ударить, например), если считают, что с ними намеренно обошлись несправедливо. Кроме того, отчасти из-за их ограниченного репертуара реакций на межличностные трудности, отчасти из-за тенденции доминировать, склонные к насилию люди реагируют агрессивно, когда считают, что им угрожают или дурно обращаются, и часто предпочитают нападать на предполагаемого обидчика. Эмоционально-реактивные агрессоры в исследовании Доджа и Коя обнаружили свои агрессивные наклонности, выбрав агрессивную реакцию, так же как и враждебную атрибуцию. Полагая, будто они заметили враждебное отношение, такие дети решили, что наиболее подходящей реакцией на агрессию станет их собственная агрессивность.

Ограниченность модели обработки информации. Анализ обработки информации Доджа идентифицирует несколько важных аспектов психологии эмоционально-реактивных агрессоров: их тенденцию 1) интерпретировать двусмысленные действия как враждебные и приписывать другим агрессивные намерения, 2) представлять относительно мало возможных вариантов ответной реакции па треножные ситуации, кроме агрессивной, 3) считать, что на враждебность других людей надо отвечать агрессией. Очевидно, что эта формулировка не учитывает некоторых важных соображений и не может адекватно объяснить поведение всех очень агрессивных людей.

Во-первых, данная модель уделяет мало внимания другим когнитивным процессам, отличающимся от враждебной интерпретации и атрибуции. Важно признать, что мысли склонных к насилию людей обычно приобретают агрессивную направленность, когда тс встречают стимул, имеющий агрессивное значение1. Как я отмечал раньше, у таких людей возникают агрессивные представления, когда они слышат слова, ассоциирующиеся с агрессией, видят оружие, драку на экране телевизора или наблюдают за конфликтом сверстников. В результате в их сознании возникают воспоминания, связанные с агрессией, чувства VI тенденция к действию; если обстоятельства благоприятны для насилия, то все это может привести к непосредственному проявлению агрессии.

_____________

1 См., в частности: Geen & George (1969); Simpson & Craig (1967). Когнитивные процессы, включенные в поведение этих людей, имеют отношение и к другим вещам, а не просто связаны с атибуцией.


Формировать склонность к агрессии могут и мыслительные процессы более длительного характера. Роуэл Хьюсман и Леонард Эрон высказали мысль о том, что многие из склонных к агрессии детей воспроизводили в своем сознании агрессивные стычки, которые они часто видели по телевизору. Мальчики этого типа, вероятно, то и дело думают о насилии, изображенном на экране, возможно, представляя самих себя героями фильма и воображая, что побеждают своих врагов. Когнитивное воспроизведение, возможно, помогает таким детям приобрести агрессивные паттерны поведения (Huesmann & Eron, 1984).

Во-вторых, на реакцию ярости у людей, склонных к эмоциональной агрессии, влияет не только их способ обработки информации, но и другие факторы. Эмоциональные агрессоры не только быстро приходят в сильное возбуждение, часто им также недостает самоконтроля. Как теперь принято считать, точка зрения Доджа недостаточно учитывает то обстоятельство, что эмоционально-реактивным агрессорам часто не удается себя адекватно сдерживать. Этот пункт заслуживает более детальной разработки.

Отсутствие надлежащей сдержанности может привести к потере контроля над мыслями, так же как к неспособности сдерживать свои моторные реакции. Несколько лет назад Додж высказал предположение, что очень агрессивные мальчики, которых он изучал, приписывают враждебность другим, потому что они, как правило, не подавляют свои атрибутивные идеи. Когда кто-то беспокоит их, они, так сказать, не улавливают собственных мыслей и не дают себе возможности представить другие возможные интерпретации поведения человека, который их беспокоит (Dodge & Frame, 1982).

Кроме того, из-за их в целом слабого подавления агрессии эмоционально-реактивные люди не всегда могут сдерживать свою речь и не удерживаются от реакции на действия, воспринимаемые ими как оскорбления. Бывали ли вы когда-либо настолько рассержены, что в гневе выпаливали какое-нибудь недружелюбное замечание, хотя ваш рассудок отчасти побуждал вас сдержаться? Несмотря на то что тихий внутренний голос предупреждал вас: «Не говори этого», вы все-таки высказывались вслух и потом сожалели об этом. Я предполагаю, что эмоционально-реактивные агрессоры часто проявляют этот вид недостатка самоконтроля, когда приходят в сильное возбуждение.

Помимо недостаточного сдерживания вербальной агрессии, этот тип людей, пожалуй, не может подавить в себе стремление к физической агрессии. Они могут импульсивно наброситься на человека, обидевшего их, независимо от возможных последствий. Джимми, например, действовал именно таким образом, когда напал на полицейского, потому что разозлился, что тот не дал ему войти на дискотеку1. Более того, из-за слабой способности к самоограничению реактивно-агрессивные люди порой становятся неспособны контролировать себя, стоит им только вступить в агрессивное взаимодействие. Они продолжают атаковать — ругаются, толкаются или бьют кулаками, забывая при этом как о возможном наказании, так и о просьбах окружающих. Часто практически невозможно заставить их остановиться (см., например: Patterson, Dishion & Bank, 1984).

____________

1 Додж в книге Dodge & Crick (1990) также указывает на распространенную у агрессивных детей неспособность сдерживаться, когда их злят и раздражают сверстники.


Ранее я уже упоминал, что эмоционально реактивные агрессоры могут приходить в очень сильное возбуждение. Если бы мы могли измерить ощущения людей при столкновении с фрустрацией, угрозой или откровенным вызовом, то я предполагаю, что эмоциональные агрессоры в среднем показывали бы на нашей шкале максимальное ощущение неудовольствия — сильную физиологическую и экспрессивно-моторную реакцию и сильную реакцию воображения. Все эти реакции отличались бы агрессивной природой. Шкала гнева, наподобие шкалы признаков состояния гнева Шпилбергера, описываемая раньше в этой главе, не только оценивает готовность людей прийти в состояние злости, когда их провоцируют, но еще и показывает интенсивность их чувств в этом случае. Пожалуй, важно измерить эту интенсивность.

щелкните, и изображение увеличится

Рис. 5-6. В шутливой форме эта карикатура указывает нам на феномен, поясняющий некоторые случаи насилия, совершаемого, в частности, очень агрессивными личностями. Когда они слышат слова, которые имеют для них агрессивный смысл, у них активизируются агрессивные идеи и тенденции к действию, которые могут привести к импульсивному нападению на доступный объект, если при этом их внутреннее подавление агрессии достаточно слабо.

Если я прав в том, что неприятные чувства имеют тенденцию порождать как агрессивное побуждение, так и ощущение злости пропорционально силе ощущаемого неудовольствия, то станет очевидно, что действительно исчерпывающая теория эмоциональной агрессии должна принимать во внимание эту эмоциональную интенсивность. С моей точки зрения, атрибутивная модель не уделяет достаточно внимания индивидуальным различиям в этом плане и не учитывает вероятность того, что реактивные агрессоры склонны к сильным эмоциональным реакциям.

Личность А-типа — реактивно-агрессивная

Понятие эмоциональной реактивности особенно применимо к определенному типу людей, подвергающихся опасности заболеть коронарным тромбозом: это хорошо известный А-тип личности. Интересно взглянуть на этот тип людей с точки зрения исследования агрессии, но сперва позвольте изложить некоторые общие сведения.

Личность А-типа и заболевания сердца. Около трех десятилетий назад калифорнийские врачи Мейер Фридман и Рей Розенман заметили, что некоторые люди отличаются особенной предрасположенностью к развитию хронических заболеваний сердца из-за их эмоциональных реакций на внешние стрессовые факторы. На основании обширного клинического опыта медики пришли к выводу, что значительное число людей, страдавших серьезными заболеваниями сердца, отличались некоторыми личными качествами, которые и могли привести к возникновению болезни. Им были свойственны соперничество и нетерпеливость. Ими двигало стремление закончить свое дело (и победить) как можно скорее; однако в то же время они были излишне тревожными и всегда слишком охотно брались и за другие дела, как будто хотели взвалить на себя одновременно максимальное количество забот. Учитывая все эти характеристики личности А-типа, Фридман и Розенман решили определить, будет ли вероятность заболеваний сердца у этих людей выше, чем у тех, кто обладает противоположными качествами,— этот тип ученые обозначили как личность Б-типа.

Начав свой труд в 1960 году, Фридман, Розенман и их помощники обследовали более 3000 рабочих среднего возраста из 11 различных корпораций с целью определить те факторы риска (такие, как курение, уровень холестерина в крови, характеристики личности), которые могли бы обусловить возникновение сердечно-сосудистых, заболеваний.

Ожидания врачей подтвердились: люди, классифицированные как личности А-типа (на основании первоначальных интервью исследователей с ними), в два раза чаще страдали от того или иного заболевания сердца восемь лет спустя.

Многие другие исследователи впоследствии также стремились исследовать связь между типом личности и тромбозом коронарных сосудов. Хотя выявлены и некоторые исключения, общий характер результатов (подтвержденный и параллельными работами) подкрепляет базовый тезис Фридмана—Розенмана: существует умеренное, но не незначительное взаимоотношение между личностью типа А и тромбозом коронарных сосудов сердца. Более того, согласно имеющимся теперь данным, эта взаимосвязь между типом личности и болезнями сердца наблюдается в одинаковой степени как у мужчин, так и у женщин (Friedman & Roseninan, 1974; Booth-Kewley & Friedman, 1987).

Важнее всего в контексте данной дискуссии то, что позднейшие исследования в этой области в какой-то мере уточняют оригинальный анализ Фридмана и Розенмана. Заболеваниям сердца подвержены вовсе не трудоголики, увлеченные своим делом и находящиеся под давлением постоянной необходимости закончить работу. Скорее это люди, в которых крайне силен дух соперничества, склонные к гневу, враждебности и агрессивности (см.: Booth-Kewley & Friedman, 1987; Baker, Dearborn, Hastings & Hamberger, 1984; Dembroski & Costa, 1987; Chesney & Rosenman, 1985). Люди этого типа, по-видимому, особенно сильно реагируют на стресс. Когда они сталкиваются с вызовом или стрессом, реакция их симпатической нервной системы слишком сильна. Показатели систолического кровяного давления могут быть необычайно велики, так же как показатели нейрогормональной секреции. У этих людей наблюдается повышенный уровень низко-плотно- го липопротеидного холестерина (см,: Chesncy & Rosenman, 1985; Weidner, Sexton, McLerrarn & Connor, 1987).

Чтобы отчетливее представить то, что подразумевается этими данными, вообразим следующую ситуацию: вы ведете машину и вот-вот опоздаете на важную встречу. Другая машина обгоняет вас, затем замедляет ход, так что вам приходится затормозить, когда на светофоре загорается красный свет. Водители позади вас раздраженно сигналят. Когда вы думаете об этой ситуации, вполне вероятно, что ваше сердцебиение участится и, если вы представляете собой личность А-типа, оно будет сильнее, чем у типа Б. Однако тип вашей личности не имеет значения, когда вы воображаете обыкновенную, не связанную со стрессом ситуацию из жизни (Baker, Hastings & Hart, 1984).

Доказательства в пользу того, что личности типа А являются реактивными агрессорами. Наше рассуждение о личности типа А, очевидно, актуально для понимания эмоционально-реактивных агрессоров. Не каждый человек А-типа впадает в крайности или антисоциален, как описанные раньше реактивные личности. Совсем не обязательно он склонен совершать атрибутивные ошибки, подчеркнутые Доджем. Тем не менее люди этого типа — в особенности те, в ком силен элемент агрессивности,— обычно отличаются высокой эмоциональной реактивностью. Они особенно часто приходят в раздражение и становятся агрессивными, когда сталкиваются с явно неприятным для них событием. Некоторые эксперименты ясно демонстрируют нам правдоподобие этого положения.

Один из таких экспериментов был проведен Чарльзом Карвером и Дэвидом Глассом. Опыт проводился с молодыми мужчинами, студентами последнего курса в университете Майами во Флориде, предварительно разделенными на две категории — тип А или тип Б. Испытуемым была создана одна из трех ситуаций: 1) условие фрустрации — студенту предлагалось разрешить в действительности неразрешимую задачу, при этом рядом находился второй студент (помощник экспериментатора), 2) условие нанесения оскорбления — помощник экспериментатора пытался помешать испытуемому во время решения задачи, 3) нейтральная ситуация, при которой студентам контрольной группы не ставилось ни одно из этих условий. Затем всех субъектов просили быть «учителями» в процедуре с машиной агрессии Басса. От них требовалось назначать «ученику» удар электрошоком, как только он делал ошибку в задании. Стандартно для данной процедуры: субъекты могли сами выбирать интенсивность назначаемого ими наказания.
Коротко подводя итог полученным результатам, надо отметить, что люди А-типа, как правило, назначали гораздо более сильные удары электрошоком, чем люди типа Б, как во фрустрирующей ситуации, так и в ситуации с причинением обиды, но не в нейтральной группе. (Отметим, что у фрустрированного типа А не было оснований приписывать враждебность другому студенту.) Как раз тогда, когда студенты А-типа находились в эмоциональном возбуждении, они вели себя агрессивно по отношению к доступной для агрессии мишени.

Хотя Карвер и Гласс считали, что агрессия испытуемых типа А представляла собой скорее инструментальный, а не эмоционально-реактивный тип поведения, более поздние эксперименты (которые проводились Майклом Струбом, Чарльзом Тернером, Дэном Сиро, Джоном Стивенсом и Фрэнсисом Хинчи в университете штата Юта в Солт Лейк Сити) показали, что мужчины типа А отличаются высокой степенью агрессивности, если они фрустрированы, даже в том случае, когда их агрессия не направлена на достижение какой-то цели.

Мужчин-студентов, также разделенных на типы А и Б, поставили в одну из двух ситуаций: условие фрустрации или нефрустрации (применялась та же процедура, что и в эксперименте Карвера и Гласса), а затем каждому предлагалось сыграть для другого роль учителя. На этот раз, однако, учитель должен был вознаграждать ученика оценкой по девятибалльной шкале за правильное выполнение задания и наказывать его, назначая штраф от 1 до 9 очков. Исследователи ввели важное и довольно-таки тонкое отличие в условиях эксперимента: некоторым испытуемым внушалась идея о том, что они в действительности не могли повлиять на поведение «ученика» в первых трех испытаниях. Им говорили, что, наказывая «учеников» за ошибку, они просто причиняли боль своим товарищам. Испытуемым объясняли, что в этих первых трех испытаниях «ученик» не узнает о своем количестве штрафных очков. Таким образом, они якобы не могли на него повлиять, вне зависимости оттого, какой назначали штраф, большой или маленький. Размер штрафа имел значение только для самих испытуемых — если они хотели обидеть «ученика».
Результаты таких измерений наказания очевидны. В основном участники экспериментов, испытав сильную фрустрацию, штрафовали «ученика» больше, чем попав в нейтральные условия.

Опять мы видим, что фрустрация вызывает побуждение к агрессии. Однако для моего рассуждения показателен тот факт, что люди типа А в возбужденном состоянии были намного более пунитивны, чем люди типа Б в ситуации, когда тем мешали. В целом люди типа А обладали более высокой эмоциональной реактивностью и чаще и вероятнее отвечали на фрустрацию эмоциональной агрессией. (Первый эксперимент, изложенный в этом разделе, проводили Carver & Glass, 1978). Вторая работа, описывающая желание фрустрированных субъектов причинить боль жертве, проводилась Strube, Turner, Cerro, Stevens & Hinchey, 1984).

Статья, опубликованная в газете в 1990 году, описывала еще исследования, дополняющие картину возможных вредных для здоровья последствий реактивной агрессивности личности.

Люди, у которых часто случаются приступы ярости, то есть закипающие от злости, лишь только им представится для этого малейший повод, не просто выставляют себя в неприглядном виде. Вполне вероятно, что они просто убивают себя.
Ученые в настоящее время собрали большое количество фактов, доказывающих, что хроническая злоба настолько вредна для тела, что даже превышает вред от курения сигарет, ожирение, потребление жирной пищи и представляет собой сильнейший фактор риска ранней смерти.
«Наши исследования показывают, что враждебность, подозрительность и злоба приравниваются к любым другим известным нам опасностям для здоровья»,— сказал доктор Редфорд Уильяме, исследователь в области бихевиористской медицины Медицинского центра при университете Дьюк.
Представляя результаты своей работы на недавней конференции Американской ассоциации исследований сердца, доктор Вильяме сообщил, что люди, которые в юном возрасте обладали высокой степенью враждебности, уже будучи взрослыми, намного чаще, чем их бодрые и веселые сверстники, приобретали повышенный уровень холестерина, подтверждая тем самым связь между постоянным гневом и болезнью сердца.
В еще одном недавнем исследовании эпидемиолог, доктор Мара Джулиус из университета Мичигана, проанализировала воздействие хронической злости на женщин старше 18 лет. Она обнаружила, (что женщины, в первом тестировании проявившие очевидные признаки гнева, подавляемого в течение длительного времени, в три раза чаще умирали [ко времени, когда проводилось второе тестирование], чем те, кто не питал враждебных чувств…
Другие ученые также пытаются внести ясность в сложный вопрос физического влияния гнева на тело. Обнаружили, что некоторые люди, склонные к проявлению злости, имеют чересчур сильную реакцию типа «драться или убегать», в результате чего у них при любой ситуации вырабатывается чрезмерное число стрессовых гормонов
(Angier, N. New York Times, Dec. 13, 1990).

РЕЗЮМЕ

Вопреки убеждению некоторых психологов, согласно которому поведение человека в различных ситуациях не отличается последовательностью, эксперименты показали, что у людей с высокой степенью агрессивности четко видна стабильность поведения как на коротком, так и на длинном отрезке времени. Люди с сильной агрессивностью склонны нападать на других, если ситуация, с которой они сталкиваются, имеет для них агрессивный смысл или если они недостаточно сдерживают себя. Они также чаще, чем их значительно менее агрессивные сверстники, проявляют агрессию в разных ситуациях.

В этой главе описываются научные работы, охватывающие длительный период времени, в том числе замечательные кембриджские исследования Фаррингтона и Веста, которые изучали молодых людей, представителей английского рабочего класса, а также сопоставимые с ними работы Эрона, Хьюсмана и их коллег из Колумбийского округа, в которых изучалось поведение детей маленького американского городка. Эти работы показывают стабильность проявления паттернов ярко выраженного агрессивного поведения как в юном, так и в зрелом возрасте.

(Учтем все же, что достаточно большая часть детей, изначально отличавшихся сильной агрессивностью, меняется и становится с годами менее агрессивной.) Эти исследования также показывают, что необычная агрессивность часто представляет лишь один из аспектов общего паттерна антисоциального поведения. Результатом подобного агрессивного поведения в детстве (хотя это и не неизбежно) может стать судимость и заключение в тюрьму, когда такие дети становятся взрослыми.

Далее в этой главе исследуется личность людей с высокой степенью агрессивности. Продолжая введенное мной разграничение между инструментальной и эмоциональной (или враждебной) агрессией, я полагаю, что будет полезно дифференцировать людей, чья агрессия в основном инструментально направлена, и тех, кто отличается сильной агрессивностью, потому что эмоционально очень реактивны в провоцирующих агрессию ситуациях. Есть основание считать, что многие школьные хулиганы отличаются главным образом инструментально направленной агрессией, так как цель их агрессии, как правило, установление превосходства и контроля. Этот вид агрессии часто проявляют люди с антисоциальным типом личности, описанным в психиатрических справочниках. Их агрессия также содержит значительный компонент инструментальной направленности. В данной главе уделено внимание и психопатической личности. Несмотря на то что многие специалисты всерьез обеспокоены слишком свободным применением данного понятия, исследования показывают, что при использовании соответствующих критериев можно устанавливать достоверный диагноз психопатии. По мнению Хейра, создателя широко известной шкалы психопатии, агрессия психопатов чаще всего носит инструментальный характер и стимулируется возможностью получения некоторой выгоды, а не вспышкой эмоций. Кратко суммируется анализ психопатической личности Ньюмена.

Затем для подтверждения существования эмоционально-реактивных агрессоров приводятся работы Доджа и Коя. В соответствии с анализом склонных к насилию личностей Доджа и на основании его концепции обработки информации, данное исследование обнаружило, что дети с эмоционально-реактивной агрессивностью 1) чаще всего приписывают другим враждебные намерения, когда неясно, почему те действовали именно таким образом, и 2) склонны верить в то, что агрессия — это подходящая и даже желательная реакция на действия, воспринимаемые как враждебные. Соглашаясь с такими выводами, я делаю предположение о том, что формулировку Доджа следует расширить. Можно признать, что эмоционально-реактивные агрессоры, как правило, приходят в сильное возбуждение и им часто недостает способности сдерживать свои агрессивные реакции.

Глава завершается рассмотрением эмоционально-реактивной агрессии личности А-типа. Основываясь на оригинальных наблюдениях Фридмана и Розенмана, более поздние работы показывают нам, что люди, имеющие личность А-типа, подвержены тромбозу коронарных сосудов сердца, потому что они легко раздражаются, когда считают, что им бросают вызов, угрожают, или когда они находятся в стрессовой ситуации. Два психологических эксперимента показывают, что личности типа А склонны вести себя агрессивно, когда они фрустрированы или оскорблены, даже если их агрессия не принесет им никакой пользы и выгоды.

Читайте далее: Глава 6. Развитие склонности к насилию



Страница сформирована за 1.27 сек
SQL запросов: 212