УПП

Цитата момента



Лучше иметь красное лицо и синий диплом, чем красный диплом и синее лицо…
Посмотрите на себя в зеркало!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



После тяжелого сражения и перед сражением еще более тяжелым Наполеон обходил походный лагерь. Он увидел, что один из его гренадеров, стоя на часах, уснул и у него из рук выпало ружье. Тягчайшее воинское преступление! Кара за сон на посту – вплоть до смертной казни. Однако Наполеон поднял выпавшее ружье и сам стал на пост вместо спящего гренадера. Когда разводящий привел смену, Наполеон сказал ошеломленному капралу: «Я приказал часовому отдохнуть!» Император был единственным, кто, кроме караульного начальника, имел право сменить часового на посту.

Сергей Львов. «Быть или казаться?»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/d3354/
Мещера

Анализ слухов*

Слухи сделались проблемой национальной важности в трудные 1942-1943 годы. Тогда один высокопоставленный чиновник из Отдела военной информации назвал причину слухов и рецепт контроля за ними, частично (но только частично!) верные. Он сказал. «Слухи вырастают из отсутствия известий. Следовательно, мы должны сообщать людям самые точные новости, по возможности быстро и полностью».

Верно, что слухи процветают при недостатке информации. Уверенность людей в том, что правительство дает полную и точную информацию о разрушениях — следовательно, все худшее им известно, — препятствовала возникновению в Британии слухов даже в дни самых страшных бомбежек. Если люди уверены, что знают худшее, маловероятно, что они станут усугублять картину, добавляя ненужные ужасы для объяснения самим себе своей тревоги.

В то же время нетрудно доказать, что слухи разрастаются и при обилии новостей. Было всего несколько слухов о наших ужасных потерях на Перл-Харборе до тех пор, пока сами газеты не опубликовали официальный отчет о катастрофе. Были отдельные слухи о смерти Гитлера до того, как газеты сообщили о покушении на него летом 1944 года, но сразу после этого слухов стало значительно больше. Лавина слухов о мире в конце апреля-начале мая 1945 года совпала с открытым обсуждением в прессе приближающегося крушения Германии. Аналогично, поток слухов захлестнул страну в последние часы перед днем победы над Японией, преждевременные истории о конце войны распространялись быстрее, чем их успевали официально опровергать. Стоит упомянуть весьма странный эпизод в истории слухов, в течение нескольких часов после публикации известия о внезапной смерти президента Рузвельта 16 апреля 1945 года распространились истории о смерти многих других известных людей, включая генерала Маршалла, Бинга Кросби и мэра Ла Гуардиа.

Если общественные события незначительны, то маловероятно, что они породят слухи. Но при определенных обстоятельствах, чем больше пресса уделяет внимания известию — особенно важному известию, — тем более многочисленным и серьезным искажениям это известие подвергнется в слухах Упомянутый сотрудник Отдела военной информации ошибся, полагая, что слухи — чисто интеллектуальный товар что-то, чем заменяют надежную информацию faute de miex* Он упустил, что, когда происходят события величайшей важности, человек никогда не ограничивается простым принятием события Глубоко задета его жизнь, и эмоциональные обертоны известия порождают всевозможные фантазии Он ищет объяснений и воображает отдаленные последствия Однако чиновник сформулировал, пусть неточно и упрощенно, часть формулы распространения слухов и контроля над ними Слухи распространяются тогда, когда события имеют важное значение в жизни людей, а полученные относительно них известия либо недостаточны, либо субъективно двусмысленны Двусмысленность может возрастать, если известия сообщены неясно, или если до человека дошли противоречивые версии известий, или если он не в состоянии понять полученное им сообщение

Базовый закон слухов

Эти два необходимых условия — важность и двусмысленность — оказываются связанными с передачей слухов грубым количественным соотношением Можно записать формулу интенсивности слухов следующим образом R ~ i х а Проще говоря, эта формула означает, что количество циркулирующих слухов (R) будет меняться с изменением важности вопроса для заинтересованных лиц (i), умноженной на неоднозначность сведений, касающихся обсуждаемой темы (а) Важность и двусмысленность не складываются, а перемножаются — если либо важность, либо двусмысленность равна нулю, слухов нет Например, невероятно, чтобы американский житель распространял слухи относительно рыночной цены на верблюдов в Афганистане, так как предмет для него не важен, хотя, несомненно, неоднозначность присутствует Он не расположен распространять слухи о делах людей в Свазиленде, потому что это его не волнует Одна лишь неоднозначность не запускает и не поддерживает слухов Не обеспечивает этого и одна важность Хотя автомобильная авария, в которой я потерял ногу, является для меня бедой, слухи о степени повреждений, полученных мною, меня не трогают, потому что я знаю факты Если я получаю наследство и знаю его размеры, я невосприимчив к слухам, преувеличивающим его величину Офицеры высших эшелонов армии были менее уязвимы для слухов, чем рядовой Джо, не потому, что события для них были менее важны, а потому, что, как правило, они были лучше осведомлены относительно планов и стратегий Где нет неопределенности, там не может быть слухов.

Мотивы распространения слухов

Тот факт, что слухи не распространяются, если тема услышанного не важна для человека, который мог бы пустить слух дальше, — связан с мотивационным фактором в слухах Интерес к сексу порождает множество сплетен и большинство скандалов; тревога — это чувство, стоящее за ужасными и угрожающими рассказами, которые мы слышим так часто; надежда и желание лежат в основе слухов-грез; ненависть питает обвинения и клевету.

Важно отметить, что слух — непростой механизм, он служит сложной цели. Например, агрессивный слух позволяет нам нанести удар тому, что мы ненавидим, высвобождает первичное эмоциональное побуждение. В то же время он оправдывает чувства, которые мы испытываем к ситуации, объясняет нам и другим, почему мы это чувствуем. Таким образом, слух рационализирует, даже одновременно с высвобождением.

Но оправдание наших эмоциональных желаний и придание им обоснованности — не единственный вид рационализации. Совершенно независимо от давления конкретных эмоций, мы непрестанно стараемся извлечь смысл из окружающей действительности. Можно сказать, что наряду с эмоциональным существует интеллектуальное давление. Отыскать правдоподобное обоснование смущающей ситуации — это уже мотив; и стремление «связать концы с концами», пусть даже без личного интереса, помогает объяснить жизненность многих слухов. Мы хотим знать «почему», «как» и «откуда» обо всем в окружающем нас мире. Наш рассудок протестует против хаоса, с детства мы спрашиваем: почему, почему! Суть наших поисков смысла шире, чем наша импульсивная тенденция рационализировать и оправдывать свое непосредственное эмоциональное состояние.

Результатом этой потребности в смысле являются слухи, порожденные любопытством. Чужак, о котором мало что известно в маленьком городке, где он поселился, породит множество легенд, объясняющих любопытствующим умам, почему он прибыл в город. Странно выглядящие раскопки в городе вызовут причудливые толкования их цели. Атомная бомба, лишь немного понимаемая публикой, порождает значительные усилия в поиске смысла.

Когда эмоциональное состояние человека отражается (без его собственного ведома) в интерпретации им окружающего, мы говорим о проекции. Ему не удается использовать исключительно беспристрастные и объективные доказательства в своих объяснениях реальности вокруг себя.

В снах каждый проецируется. Только после пробуждения мы осознаем, что наши частные желания, страхи или мстительные стремления несли ответственность за происходившее в наших сновидениях. Ребенок находит во сне горы сладостей; слабому юноше снится триумф на спортивном поле; испытывающая тревогу мать видит во сне смерть своего ребенка.

Грезы наяву также проективны. Когда мы расслабляемся на диване, наш ум рисует события, реализующие наши надежды, желания, страхи. В своих фантазиях мы удачливы, получаем удовлетворение или иногда терпим поражение и гибнем, — все в соответствии с темпераментом или типом эмоций, которые в это время управляют ассоциативным потоком наших мыслей.

Слухи сродни грезам наяву из вторых рук. Если услышанная нами история дает причудливую интерпретацию реальности, соответствующую нашей тайной жизни, мы склонны верить ей и передавать ее.

Короче говоря, в гомогенной социальной среде слухи зарождаются и отправляются в путешествие благодаря их обращению к сильным личным интересам вовлеченных в их передачу людей. Мощное влияние этих интересов использует слухи главным образом в качестве рационализирующего средства, требуя от них не только выражения, но и объяснения, оправдания и обеспечения смысла с точки зрения задействованных эмоциональных интересов. Временами взаимоотношения между интересами и слухами столь тесны, что нам приходится принять тот факт, что слух — это просто проекция совершенно субъективного эмоционального состояния.

Основной ход искажений

Чрезвычайно интересно, что один и тот же паттерн искажений обнаруживается и в изменениях, которым с течением времени подвергаются восприятие и воспоминания индивида, и в трансформациях, которым подвергается рассказ при переходе от человека к человеку. Этот паттерн изменений в социальной и индивидуальной памяти имеет три аспекта: сглаживание, заострение, ассимиляцию.

По мере движения слуха он имеет тенденцию становиться более коротким, сжатым, легче схватываться и передаваться. В последующих версиях первоначальные детали все больше и больше сглаживаются; используется все меньше слов и упоминается все меньше тем. В нашем лабораторном эксперименте, посвященном слухам, мы обнаружили, что количество деталей, удерживаемых при передаче, наиболее резко снижается в начале серии воспроизведений. Количество их продолжает уменьшаться, но более медленно, в каждой последующей версии. Та же тенденция обычно обнаруживается при индивидуальном удержании информации, но «социальная память» в течение нескольких минут совершает такое же сглаживание, какое совершает индивидуальная память за недели.

Когда происходит сглаживание ряда деталей, оставшиеся детали обязательно заостряются. Заострение обозначает избирательное восприятие, удержание и сообщение нескольких деталей из первоначально большого контекста. Хотя заострение, как и сглаживание, происходит в каждой серии воспроизведений, не всегда подчеркиваются те же самые темы. Многое зависит от состава группы, в которой передается рассказ, ибо будут заостряться именно те темы, которые представляют для рассказчиков особый интерес. Однако существуют некоторые детерминанты заострения, являющиеся фактически универсальными: например, необычный размер и поражающие внимание, захватывающие фразы.

Что же именно ведет к стиранию одних деталей и подчеркиванию других? И что объясняет перестановки, вставки и другую фальсификацию, свойственную распространению слухов? Ответ обнаруживается в процессе ассимиляции, который порожден всей мощью привычек, интересов и чувств, уже существующих в сознании слушателя. В рассказывании и пересказывании истории, например, заметна ассимиляция главной темы. Отдельные моменты заостряются или сглаживаются, чтобы соответствовать ведущей теме истории, и начинают соответствовать этой теме так, чтобы в результате история стала более связной, правдоподобной и завершенной. Приспособление часто подчиняется ожиданиям: вещи воспринимаются и запоминаются такими, какими они обычно являются. Важнее всего то, что ассимиляция выражается в изменениях и фальсификациях, отражающих глубоко укорененные эмоции, установки и предрассудки субъекта.

Сглаживание, заострение и ассимиляция, хотя и разделяются нами в целях анализа, не являются независимыми друг от друга механизмами. Они функционируют симультанно и отражают уникальный процесс субъективации, приводящий к аутизму и фальсификации, столь характерным для слухов.

Слияние тем в слухе

Перечислить эмоции, запускающие и поддерживающие слухи, — задача трудная, потому что мотивационный паттерн всегда сложен и скрыт очень глубоко. Однако во время войны была попытка создать схему классификации, базировавшуюся на преобладающем типе мотивационного напряжения, отражаемого в слухах1. Анализ 1000 военных историй, рассказывавшихся в 1942 году, показал, что все они выражали враждебность, страх или желание. Классифицировать слухи в зависимости от их главного побудительного мотива, вероятно, во время войны было гораздо легче; но даже для военного времени трихотомия ненависть-страх-желание чересчур упрощена. Слухи-страхи (например, относительно зверств врага) могут поддерживаться элементами сексуального интереса, приключения или чувства морального превосходства. Комплекс мотивов, к которым приспосабливается слух, — это личное дело, и понимание того, почему данный человек восприимчив к определенному рассказу, потребовало бы клинического изучения этого человека. Вследствие разнообразия мотивационных сочетаний, питающих слухи, любая психологическая классификация неизбежно будет упрощенной и грубой.

Таким образом, нельзя ожидать, что один слух коррелирует только с единственной эмоцией или только с одной когнитивной тенденцией. Ассимиляция работает не на единой основе. Даже внешне простая история может служить в качестве объяснения, оправдания и высвобождения целой смеси чувств.

Антинегритянские слухи

Слияние ненависти, страха, вины с экономической неразберихой обнаруживается в любопытных слухах о «Клубах Элеоноры», которые энергично распространялись в 1943 году в южных штатах. Темой этих историй было объединение большого количества негритянских женщин, особенно домашней прислуги, под духовным водительством Элеоноры Рузвельт с целью восстания против существующего социального порядка. Здесь наиболее отчетливо видно слияние противостояния либерализму Нового курса с традиционными антинегритянскими чувствами. Но комплекс мотивов даже еще глубже.

Существовало много версий слухов, в которых «Клубы Элеоноры» иногда называли «Дочерьми Элеоноры», «Клубами гнева Элеоноры», «Сестрами Элеоноры» и «Королевским домом Элеоноры»2. Эти причудливые названия представляют, конечно, приспособление слухов к стереотипам, касающимся религиозности негров и их предполагаемой склонности к пышным названиям. Часто говорилось, что девиз этих групп. «Белая женщина в каждой кухне через год». Типичная «элеонорская» история звучит так. «Белая женщина отсутствовала какое-то время, а когда вернулась, обнаружила свою цветную служанку сидящей за ее туалетным столиком и причесывающейся ее расческой». Другие истории изображали служанку-негритянку моющейся в хозяйской ванне или принимающей своих друзей в гостиной. В одном из слухов говорилось, что когда белая леди позвала свою кухарку прийти приготовить обед для своих гостей, кухарка в свою очередь потребовала, чтобы хозяйка была у нее дома в восемь утра в субботу утром, чтобы приготовить завтрак для ее гостей. Рассказывали, что одна негритянская служанка предложила заплатить белой женщине, чтобы та стирала ее одежду. Время от времени истории намекали на грядущее насилие, обвиняя клубы в том, что в них хранят ножи для колки льда и для рубки мяса.

Все эти версии, помимо отражения антирузвельтовских и антинегритянских чувств, показывают отчетливый страх инверсии статуса. Цветные люди представляются не просто как лелеющие недовольство в глубине души, но как находящиеся на грани бунта. Они грозят взять верх, перевернуть социальную шкалу. Почему? Потому что эти истории в какой-то степени объясняют и облегчают чувство экономической и социальной небезопасности, испытываемое белыми распространителями слухов. Ощущая смутную тревогу, они оправдывают свое волнение, указывая на негритянскую агрессию, и извлекают грустное утешение из предупреждений друг друга об угрозе.

Но мы должны рассмотреть и более глубокие мотивы этого слуха. Слухи об инверсии статуса косвенным образом признают возможность представить себе иные взаимоотношения, чем status quo между расами. И, согласно американским убеждениям, status quo, будучи по существу несправедливым, не должен быть постоянным. Как указывает Мирдал, каждый американец верит и стремится к чему-то более высокому, чем нынешний уровень расовых отношений3. В глубине сердца он согласен с Патриком Генри, рабовладельцем, который еще в 1772 году писал. «Я не могу и не буду это оправдывать». В то же самое время большинство белых позволяет себе бросать только беглый взгляд на эту моральную дилемму. Через полторы сотни лет после Патрика Генри конфликт все еще существует. Если бы белые прямо взглянули на проблему, они оказались бы разодраны на части конфликтом между приверженностью американским убеждениям и удобством своей веры в превосходство белых.

Вместо того, чтобы повернуться лицом к этому острому и непримиримому конфликту, многие белые люди прибегают к всяческим ухищрениям и рационализациям. Слухи, помогающие уклониться от вины, жадно подхватываются как способ такого избегания. Если, как гласят истории о «Клубе Элеоноры», негры чересчур агрессивны, участвуют в незаконном заговоре, угрожают, то они не имеют права на равный статус. Они не могут рассчитывать на большее уважение, чем то, которое мы оказываем нарушителям границ, мародерам и шантажистам. Они должны «знать свое место». Если и встречаются примеры несправедливости, то не возмещают ли их полностью наше терпение и потворство в других случаях? В конце концов, они — всего лишь непокорные дети, и к ним надо относиться как к таковым, с добротой, но твердо. С помощью таких обходных умственных маневров расист способен избежать чувства вины.

Стремление уклониться от вины также заметно во множестве слухов, детально описывающих инциденты с криминальными и нелояльными тенденциями негров. В одной из историй времен войны говорилось, что негров призывали в армию менее активно, чем белых, потому что власти боялись дать им в руки оружие. Даже юмористические байки о глупости, легковерии и лени негров имеют то же функциональное значение; так же обстоит дело и с миллиардами историй о сексуальной агрессивности негров. Все они склонны успокаивать чувство вины белого человека, ибо что мы можем поделать с черным человеком, уголовником и шутом, который нелоялен, глуп, агрессивен и аморален, кроме как «ставить его на место», именно так, как мы сейчас и делаем? Идеалы равенства могут быть хороши в теории, — делает вывод расист, — но их никогда не собирались применять к уголовникам, имбецилам или черным.

Последним союзником антинегритянских предрассудков являются сексуальные слухи. Вновь и вновь они изображают негров как замышляющих пересечь расовую границу и совершить грех смешения рас. Истории неизменно касаются взаимоотношений между негритянскими мужчинами и белыми женщинами, а не гораздо чаще встречающейся любовной связи белого мужчины и негритянской женщины. Есть и истории об изнасиловании и попытках изнасилования, и не такие жуткие рассказы о том, как негры подходят к белым женщинам, преследуют их на улице, пытаются удержать за руку и т. д. В одной истории военного времени утверждалось, что негры, которые не были призваны в армию (тема нелояльности), сказали уходящим на войну белым мужчинам, что «позаботятся» об остающихся дома белых женщинах. Сексуальные слухи о неграх особенно распространены на Юге, но часто встречаются и на Севере. В одном городе в Новой Англии, известном своими относительно мирными расовыми отношениями, циркулировала местная история, «объясняющая», почему в некоем ресторане был заколочен туалет. Приводимая причина — причем совершенно вымышленная — заключалась в том, что двое негров якобы завели белую женщину в этот туалет и там изнасиловали.

Мотивационный поток здесь идет глубже. В американских пуританских традициях все относящееся к сексу обладает сильным эмоциональным зарядом и поэтому легко переливается в другие области сильных страстей. Секс, как сюжет для актуального интереса, — никогда не оскудевающий источник слухов. Как и измерение статуса, он также является источником сильного чувства вины. Винить себя за свои сексуальные грехи, как и за свои грехи против американских убеждений, всегда неприятно, гораздо лучше порицать кого-то еще за его реальные или воображаемые проступки. Сходство между сексуальными слухами и слухами о меньшинствах очень близкое — общей для обоих является проекция заинтересованности в уклонении от вины, — и это сходство облегчает их слияние. Почему бы не перенести свои собственные сексуальные грехи на тех же самых людей, которые угрожают нашему социальному положению?

Глубоко внутри многие люди ощущают непрочность своего статуса, экономического будущего или собственной сексуальной нравственности. Все эти вещи весьма интимны и занимают центральное место в их жизни, и такие ключевые интересы не могут существовать раздельно, угроза одному из них ведет к угрозе другим. Отсюда чернокожий «козел отпущения» воспринимается не только как социально высокомерный, но и как подавляющий нас в профессиональном плане, как сексуально более сильный и менее заторможенный, чем мы. Мы находим в его поведении стремление карабкаться вверх, присваивать, распутничать — все то, что мы могли бы делать, если бы позволили себе это. Он грешник. Даже если мы сами небезупречны, его проступки — как они передаются в слухах — откровеннее и хуже, чем наши. Тогда почему мы должны испытывать вину за наши грешки?

Пока все эти рационализации продолжаются, мы можем достаточно извращенно считать «животные» качества негра мрачно-очаровательными. А если так, необходимо жестоко подавлять эту сатанинскую привлекательность и через реактивное образование — то есть ополчась на очарование, которое мы не одобряем, — бороться с дьяволом4. Мы это делаем, принимая наиболее священное табу, запрет на расовое слияние. Сама мысль об этом наполняет нас ужасом (не так ли?). Если это табу будет нарушено, откроется путь к крушению всех наших моральных норм и экономических стандартов. Мы потерпим поражение от руки черного и злого чужака, которого мы бессознательно рассматриваем отчасти как наше собственное непочтенное второе «Я».

Столь сложный анализ, как приведенный анализ антинегритянских слухов, не преувеличивает запутанность эмоциональных и когнитивных переплетений, обусловливающих привлекательность этих слухов. Кажется правилом, что люди персонифицируют силы зла и приписывают их какой-нибудь заметно отличающейся, но близко расположенной группе меньшинства. Самые распространенные, но, несомненно, не единственные сегодняшние «демоны» — это коммунисты, евреи и негры. Так как вина приписывается им, конечно, незаслуженно, мы обозначаем их рабочим понятием козлы отпущения.



Страница сформирована за 1.62 сек
SQL запросов: 191