УПП

Цитата момента



Можно ли воспитать детей без крика? — Можно, если есть ремень.
Кто не спрятался, я не виноват!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Современные феминистки уже не желают, как их бабушки, уничтожить порочность мужчин – они хотят, чтобы им было позволено делать то, что делают мужчины. Если их бабушки требовали всеобщей рабской морали, то они хотят для себя – наравне с мужчинами – свободы от морали.

Бертран Рассел. «Брак и мораль»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/d4612/
Мещера-Угра 2011

«Мама, я тебя люблю»

В течение следующих недель Дибс становился все более раскрепощенным и уверенным в своих силах. Он сообщал, как он нравится сам себе. Он рассказывал о чудесных однодневных поездках с родителями на морское побережье. Но он по-прежнему молчал, если не хотел разговаривать. Дибс знал, как это расстраивает отца, и именно таким способом он реагировал на критику в свой адрес. Однажды после сеанса психотерапии он помчался по коридору и бросился в объятия матери со словами: «Мама, я тебя люблю». В ответ мать разразилась потоком слез.

Дибс очень хотел провести лето с родителями. По-видимому, он понимал, что курс психотерапии подходит к концу. Он был весел и доволен. Его мать встретилась с Экслайн еще раз. На этот раз она пришла, чтобы поблагодарить ее за проделанную работу. Она также призналась, что всегда чувствовала, что Дибс не является умственно отсталым. Она была уверена, что он мог читать уже в возрасте двух лет. Мать систематически занималась с ним с очень раннего возраста. По ее словам, в возрасте шести лет Дибс прослушал сотни классических симфоний, а в его рисунках прослеживается удивительное чувство перспективы. Она настойчиво добивалась от него успехов. Она думала, что помогает ему развивать врожденные способности, но эти результаты достигались ценой ухудшения его эмоционального состояния. Возможно, она не знала, как развивать отношения с сыном, и сосредоточилась на хорошо знакомых ей областях — преимущественно связанных с интеллектуальной деятельностью, — чтобы скрыть свою неспособность стать эмоционально близкой своему сыну.

На последнем сеансе Дибс выглядел общительным и счастливым. Его поведение было спонтанным. Напоследок он попрощался с «хозяйкой чудесной игровой комнаты». Через неделю клинические психологи провели оценку показателя интеллекта (коэффициента IQ) Дибса. (Эта стандартная процедура позволяет определить уровень интеллектуального развития посредством измерения способности индивида разрабатывать концепции, решать задачи, усваивать информацию, рассуждать и выполнять другие действия, требующие умственных усилий.) Среднее значение IQ для населения в целом равняется 100. Ко всеобщему удивлению, у Дибса IQ оказался равным 168. Такое высокое значение IQ имеет меньше чем один человек из тысячи. Дибс не закончил отвечать на вопросы теста, так как они ему наскучили, но, несмотря на это, его результат был удивительно высоким для его возраста. Он был интеллектуально одаренной личностью, способной добиваться успеха в разных видах деятельности. Дибс сумел прийти к согласию с самим собой, и то же самое удалось его родителям.

Оценить успех игровой психотерапии очень непросто. Ведь не совсем ясно, какие критерии успеха можно для этого использовать. Очевидно, что в случае с Дибсом психотерапия оказалась успешной, но какие факторы обеспечили этот результат? Что помогло Дибсу: игровая активность, сами игрушки, теплые отношения с Экслайн, контакты один на один или просто естественное развитие ребенка? Возможно, что общий позитивный эффект обеспечило особое сочетание всех этих факторов. Критики игровой психотерапии утверждают, что этот метод лишен строгости, необходимой научному эксперименту. Но вполне понятно, что невозможно найти другого ребенка с точно такими же проблемами для проведения с ним сеансов психотерапии просто ради того, чтобы выяснить, продемонстрирует ли он какие-то улучшения через тот же период времени.

Постскриптум

Через два с половиной года семья Дибса совершенно случайно переселилась в дом, расположенный по соседству с домом, в котором жила Экслайн. Однажды они встретились на улице, Дибс сразу же ее узнал. Он рассказал, что его последний сеанс психотерапии состоялся два года, шесть месяцев и четыре дня тому назад в четверг. Он вырезал дату последнего сеанса из календаря, вставил в рамочку и повесил на стену в своей спальне. Этот день был для него особым. Дибс признался Экслайн, что она была его первым настоящим другом. Он прекрасно учился в своей новой школе для одаренных детей. Его родители были счастливы — как и он сам.

Позднее семья снова переехала, и Экслайн потеряла с нею контакт. Однажды знакомая учительница Вирджинии Экслайн показала ей письмо, написанное в школьную газету пятнадцатилетним мальчиком, который жаловался на обращение учителей с его другом-одноклассником. Письмо содержало несколько убедительных и красноречивых аргументов. Эта учительница призналась, что школа, скорее всего, согласится с предложениями автора письма. Она знала, что он был умным и добрым мальчиком, которого любили и уважали одноклассники. Экслайн быстро поняла, что письмо было написано Дибсом.

Во время сеансов психотерапии Дибс как-то сказал, что каждый ребенок должен иметь собственную вершину, на которую ему нужно подняться. Вершина Дибса была намного выше, чем у большинства других детей, но благодаря работе, терпению, преданности и умелому руководству он сумел на нее взойти и насладиться открывшимся ему видом. Он обрел ощущение собственного Я.

Человек, живущий настоящим: история Г. М.[36]

В один из летних дней 1953 года нейрохирург Билл Сковилл решил опробовать новый экспериментальный метод, чтобы попытаться вылечить от прогрессирующей эпилепсии одного из своих пациентов. Через отверстие в черепной коробке больного было изъято небольшое количество его мозгового вещества. Однако, как позднее говорил сам Сковилл, вместо того, чтобы избавить пациента от эпилепсии, он избавил его от памяти. Случай Г. М., как обычно называют этого пациента, стал одним из самых известных случаев в мировой нейрохирургии.

История Г. М.

У Генри М. было небогатое событиями детство. Он родился в 1926 году в небольшом рабочем пригороде Хартфорда в штате Коннектикут — типичном городке провинциальной Америки. В детстве он был спокойным, замкнутым и застенчивым мальчиком, занимавшимся всем тем, чем обычно занимаются мальчишки в его возрасте: ходил с друзьями в местный магазин, в котором продавалась содовая, и купался в городском пруду. Он проявлял особый интерес к охоте и проводил много времени в близлежащих лесах, где добывал на продажу разную пернатую дичь, в том числе фазанов. Однажды с Генри произошел несчастный случай, привлекший позднее внимание лечивших его врачей: он был сбит мотоциклом, в результате чего на полученные им раны черепа и лица пришлось наложить семнадцать швов. Считается, что некоторые из его последующих неврологических проблем могли быть вызваны этим несчастным случаем.

В день шестнадцатилетия родители повезли его в город, где собирались отпраздновать это событие. Однако по дороге Г. М. внезапно потерял сознание, его тело одеревенело, а сам он начал биться в конвульсиях. Он прикусил до крови язык и утратил контроль за мочеиспусканием. Его дыхание стало еле заметным и восстановилось лишь после того, как приблизительно через минуту конвульсии прекратились. Все это были классические симптомы эпилептического припадка. Незадолго до начала припадка Г. М. заметил, что время от времени его сознание как бы пропадало, но эта ситуация продолжалась очень недолго.

Эпилепсия и Г. М.

Эпилепсия — это особое неврологическое состояние, в котором люди демонстрируют подверженность припадкам. Припадок вызывается временным изменением работы клеток мозга. В огромной нейронной сети нашего мозга постоянно передаются миллиарды электрических сигналов, управляющих нашими мыслями, чувствами и действиями. Иногда без какой-либо видимой причины в работе мозга происходят нарушения, порождающие сбои этих сигналов, в результате чего нейроны начинают работать интенсивнее, чем обычно, и, в итоге, быстро разрушаются. Именно такое нарушение работы мозга вызывает припадок. Обычно припадок длится всего несколько секунд или минут, а затем клетки мозга снова начинают работать в нормальном режиме. Эпилепсия может передаваться по наследству, но чаще всего обнаружить ее причину не удается.

К сожалению, отношение к Г. М. со стороны его семьи и сверстников было не слишком доброжелательным. Одноклассники постоянно его дразнили, в результате чего он был вынужден заканчивать учебу в другой школе. В выпускной день учителя не разрешили ему подняться на сцену для получения аттестата, опасаясь внезапного припадка. Его отец Густав был шокирован тем, что в их семье появился «псих». Он стал искать утешения в алкоголе и целиком доверил будущее сына своей жене. Планы Г. М. стать электриком остались нереализованными, и казалось, что в свои двадцать шесть лет он уже навсегда был обречен перебиваться случайными заработками. Он жил в постоянном страхе перед эпилептическими припадками, к лету 1953 года у него происходило до десяти кратковременных отключений сознания и по одному серьезному припадку каждую неделю.

Его врач решил обратиться за помощью в местную нейрохирургическую больницу. В ней работали два специалиста, способных заняться лечением Г. М. Одним из них был Билл Сковилл, специализировавшийся на проведении операций лоботомии, а другой врач занимался лечением эпилепсии. К несчастью, Г. М. попал в руки к Сковиллу.

Профессия, подразумевающая заботу о людях

Когда в XIX веке европейские врачи впервые стали проявлять интерес к умопомешательству, или безумию, они были уверены, что душевнобольные теряют рассудок — то единственное, что делает нас людьми. С душевнобольными нередко обращались крайне жестоко: держали в заточении и неделями лишали возможности двигаться. В то время врачи разрабатывали все новые «терапевтические» средства, которые сегодня кажутся более похожими на усовершенствованные методы пыток. Один врач изобрел вращающееся кресло, другой часами тряс своих пациентов, а третий окунал пациентов в ледяную воду. Врачи надеялись, что такие методы лечения помогут восстановить душевное здоровье пациентов посредством шокового воздействия на их поврежденный рассудок. Как это ни странно, но время от времени появлялись сообщения о том, что эти методы позволяли эффективно лечить маниакальное поведение; однако теперь представляется очевидным, что от таких пациентов добивались нужного поведения элементарным запугиванием. Врачи все больше приходили в отчаяние от бесплодности своих попыток «лечения» психических заболеваний.

В 1930-х годах наблюдался рост возникновения серьезных психических заболеваний, но в понимании их причин и в разработке способов их лечения медицина еще не добилась заметных успехов. Португальский врач Эгас Монис (Egas Moniz) был удивлен, увидев, насколько спокойным стал темпераментный прежде шимпанзе после того, как ему удалили лобные доли головного мозга. Монис захотел выяснить, будет ли такая операция иметь сходный эффект у душевнобольных, и предположил, что психические заболевания могут вызываться неправильной работой нервных клеток. Он надеялся, что разрушение этих неправильно работающих клеток вызовет улучшение в состоянии пациентов. Не имея никаких научных подтверждений правильности этой гипотезы, он начал проводить операции на головном мозге душевнобольных. Затем, оценив полученные результаты с помощью субъективных и предвзятых критериев, он заявил об успешности проведенных операций.

Американский профессор Вальтер Фримен с восторгом приветствовал эти «инвазивные» методы и начал превозносить их по другую сторону Атлантики. Монис и Фримен опубликовали книгу, в которой рекламировали использование лоботомии для лечения душевнобольных. Число операций лоботомии, проведенных в США, выросло со 100 в 1946 году до 5000 в 1949 году. По-видимому, этот метод давал надежду там, где прежде ее не было. Фримен обладал бунтарским характером и склонностью к научной полемике. Он разработал метод, в соответствии с которым пациенту сначала поднимали глазное веко, а затем вставляли лейкотом (инструмент, подобный альпенштоку) в слезный проток. Фримен проталкивал лейкотом примерно на полтора дюйма в лобную долю и резко двигал его острый конец вперед и назад. Затем он повторял ту же операцию с другой глазной впадиной. Ему нравилось демонстрировать свое «искусство», выполняя эту операцию двумя руками одновременно в двух глазных впадинах. Будучи по природе шоуменом, он заказал себе лейкотом из чистого золота. Однажды по его неосторожности пациент умер; это произошло после того, как Фримен отошел в сторону, чтобы сфотографировать процедуру, а лейкотом слишком глубоко проник в мозг больного. Приблизительно в это же время Монис был удостоен Нобелевской премии за свое открытие эффекта удаления лобных долей мозга (позднее это событие было названо позорной страницей в истории присуждения премии). В те годы Билл Сковилл изучал медицину в университете и активно интересовался этой новой, «творящей чудеса» процедурой.

Сковилл отличался необузданным характером и был хорошо известен полиции благодаря лихой езде на своем красном «Ягуаре» и рискованным выходкам наподобие ночного восхождения на опорную башню вантового моста имени Джорджа Вашингтона. В своей профессиональной деятельности он проявлял готовность идти на любой риск в надежде получения высоких наград. В местных психиатрических больницах было принято предоставлять подходящих пациентов для проведения новаторских операций, и Сковилл охотно пользовался этой возможностью. Он верил в лозунг Вальтера Фримена: «Лоботомия вернет их домой». Однако к 1953 году сомнения в эффективности лоботомии заметно усилились. Сковилл увидел в этом свой шанс: почему бы не попытаться найти другое место в мозге, в котором может находиться источник умственных расстройств? В газетах он открыто описывал проводимые им операции по удалению различных частей мозга, пациентами которых были, главным образом, люди, страдающие шизофренией, и публиковал свои исследования получаемых эффектов. Но ни в одной из этих газет не прозвучало ни слова об этике. Сковилл сообщал об отсутствии неблагоприятных результатов, за исключением одного случая. Это и было первым упоминанием о Г. М. в медицинском журнале.

Хотя Сковилл был предупрежден об опасных последствиях проводимых им операций, тем не менее 25 августа 1953 года Г. М. оказался в его операционном кресле. Фактически Сковилл удалил ему основную часть гиппокампа (небольшой орган, напоминающий по форме морского конька), мозжечковую миндалину и энторхинальный и перихинальный кортексы. Многие функции этих областей мозга по-прежнему до конца не изучены. Например, мозжечковая миндалина, по-видимому, играет какую-то роль в организации сенсорной и когнитивной информации для интерпретации эмоциональной важности события или мысли. В немалой степени благодаря истории Г. М. стало ясно, что гиппокамп выполняет функцию хранения памяти. Г. М. моментально утратил способность кодировать новые воспоминания. Он остался привязанным к прошлому и настоящему, но неспособным запоминать то, что происходило с ним позднее.

Но на этом Билл Сковилл не закончил операцию: на краю надреза в мозге Г. М. был размещен металлический зажим: в случае, если операция окажется успешной, это позволило бы исследователям, используя рентгеновские лучи, точно определить, где были сделаны надрезы. Буквально на следующий день после операции у Г. М. случился очередной припадок. Возникли опасения, что операция не принесла никакой пользы. Однако это было не так: припадки у Г. М. стали случаться реже — с частотой примерно раз в месяц. К счастью, гипотеза Сковилла о рассредоточенной природе возникновения эпилептических припадков в мозге человека была частично верна. (Теперь известно, что гиппокамп имеет отношение к возникновению психических заболеваний, так как при шизофрении и некоторых видах депрессии он, по-видимому, сокращается.) К сожалению, Сковилл не предвидел трудноизлечимых побочных эффектов, которые с того дня стали проявляться у его пациента. Г. М. практически лишился способности обновлять свою память. Несмотря на это, Сковилл написал в истории болезни Г. М.: «Состояние улучшилось».

То, что Г. М. лишился памяти, сразу же стало очевидно. Его мать сожалела о своем согласии на операцию; она была сердита на своего мужа, переложившего на нее бремя принятия решения, и на Сковилла, убедившего ее в возможности излечения сына. Придя домой, Сковилл в шутку сказал своей жене: «Отгадай, что я сделал. Я попытался вырезать пациенту эпилепсию, а вместо этого удалил ему память. Ну и дела!» Он не чувствовал себя виновным за проведенную операцию и даже опубликовал о ней статью. Однако он, по крайней мере, предупредил других ученых об опасностях операций такого рода. Сковилл позвонил в Канаду одному из самых известных в то время неврологов Уилдеру Пенфилду (Wilder Penfield), чтобы рассказать о своем пациенте. Пенфилд рассердился и никак не мог поверить в осуществление подобной процедуры, однако, успокоившись, признал, что случай Г. М. предоставляет ученым уникальную возможность больше узнать о работе головного мозга.

«Пробуждение ото сна»

Одна из коллег Пенфилда по имени Брэнда Милнер (Brenda Milner) посетила Г. М. и начала систематическое исследование его состояния. Во многом благодаря работе с Г. М. она теперь считается одним из ведущих в мире исследователей человеческой памяти. Г. М. имел один из самых серьезных дефицитов памяти, документально подтвержденных исследователями: он практически не мог приобретать новые воспоминания. Хотя Милнер работала с ним в течение последующих двадцати лет, при каждой встрече она казалась ему незнакомым человеком. После проведенной операции Г. М. был обречен жить с воспоминаниями только о своей прошлой жизни. Он постоянно рассказывал одни и те же истории, не подозревая, что повторяет сам себя. Милнер искренне привязалась к Г. М., но утверждала, что в результате операции он лишился одного из уникальных человеческих качеств, а поддерживать по-настоящему дружеские отношения с человеком, который моментально вас забывал, было совершенно невозможно.

Итак, что же именно мог вспомнить Г. М.? Он по-прежнему имел нормальную кратковременную память. Он был в состоянии повторить только что услышанный перечень слов или букв. Его количественный диапазон памяти (число элементов, которые могли быть немедленно воспроизведены кратковременной памятью) был нормальным (он мог вспомнить около семи элементов). Г. М. помнил о том, что произошло с ним примерно минуту тому назад, но за пределами этого временного диапазона или в случае воздействия отвлекающего фактора он не мог вспомнить ничего. Он страдал наиболее тяжелой формой антероградной амнезии (этот термин означает потерю памяти на любые события, произошедшие после травмы или, как в данном случае, после операции). Другими словами, он был практически полностью не способен создавать любые новые воспоминания. Первоначально Г. М., по-видимому, страдал также ретроградной амнезией (потерей памяти в отношении всего, что произошло до получения травмы), но постепенно начал восстанавливать воспоминания о том, что было до операции. Он помнил события из своего детства. Он узнавал изображения людей, широко известных в 1940-х годах. В конце концов большинство его воспоминаний о первых пятнадцати годах жизни восстановились, но, наряду с неспособностью создавать новые воспоминания, он страдал также одиннадцатилетней ретроградной амнезией, т. е. он не мог вспомнить события, произошедшие за одиннадцать лет, предшествовавших операции. По мнению некоторых ученых, это являлось доказательством того, что воспоминаниям требуется много времени для прочной консолидации в памяти.

После операции Г. М. продолжал жить с родителями, и его мать активно поощряла его к работе над восстановлением памяти и к развитию самостоятельности. Например, время от времени его просили подстригать газон. Он помнил процедуру стрижки газона и мог установить, где он выполнял ее последний раз, оценив высоту травы. Однако если во время выполнения задания его чем-то отвлекали — например родители подзывали его к себе, — он тут же забывал о том, что перед этим работал с газонокосилкой. Было ясно, что он не в состоянии вести «нормальную» самостоятельную жизнь.

Время от времени Г. М. удивлял исследователей, сообщая о своих воспоминаниях, закодированных после операции. Он имел смутное воспоминание об убийстве президента Кеннеди, хотя часто путал это событие с покушением на Франклина Рузвельта в 1933 году. Он знал, что представляют собой контактные линзы, и сообщал, что «Магнум» — это название его любимого телевизионного детектива. После сотен повторений он, по-видимому, кодировал некоторые новые (но часто сбивчивые) воспоминания. Это могло происходить потому, что последующие более совершенные исследования мозга показали наличие у него небольших фрагментов гиппокампа, уцелевших после операции.

Несмотря на все трудности, Г. М. остается умным и приятным человеком. Его интеллектуальные возможности не пострадали, и после операции его IQ вырос со 104 до 107 (IQ среднего человека равен 100). Однажды один из исследователей случайно запер его ключи в комнате для экспериментов; Г. М. улыбнулся и показал, что он точно знает, где можно их найти, — что, как он хорошо понимал, с точки зрения других людей казалось для него невозможным. Г. М. продолжает разгадывать кроссворды и посвящает этому много времени, наверное, потому что все необходимые подсказки имеются на листе бумаги — можно вернуться к ним в любой момент и узнать, до какого места удалось дойти. Г. М. постоянно рассказывает посетителям о пристрастии к кроссвордам, не ведая, что повторяет сам себя. Он по-прежнему может читать и писать, но всегда читает один и тот же номер журнала. Каждый раз он забывает о том, что уже многократно прочитал его от корки до корки.

Подобно многим людям, страдающим амнезией, Г. М. разрабатывает стратегии, направленные на то, чтобы попытаться скрыть утрату памяти. В течение многих лет после операции он работал в мастерской, выполняя простые, повторяющиеся операции. Он мог выполнять их до тех пор, пока сам не прекращал работу, или до тех пор, пока его что-нибудь не отвлекало. Он также научился обращать внимание на тонкие невербальные подсказки, которыми пользуются хорошо знакомые между собой люди. Эти подсказки помогают ему понять, что это именно те люди, которых он должен знать и с которыми он может вести себя соответствующим образом. Однако так было не всегда. Когда вскоре после операции он вернулся домой к матери, то приглашал всех, звонивших им домой по телефону, зайти на чашку чая. Поскольку он полагал, что все звонившие были друзьями семьи, то, не желая выглядеть невоспитанным, делал приглашения всем подряд.

В конце концов исследованием Г. М. стал заниматься Массачусетский технологический институт (MIT), и с 1966 года его возглавила бывшая студентка Милнер по имени Сьюзен Коркин (Susan Corkin). Для прохождения тестирования, которое продолжается по сей день, Г. М. регулярно приезжает в MIT три раза в год.

Г. М. не имеет понятия о своем возрасте или о текущей дате. Он считает, что ему около тридцати пяти лет и предполагает, что сейчас приблизительно 1930 год. Он испытывает шок, когда видит свое отражение в зеркале; он также не узнает себя в своих сегодняшних изображениях. Когда ему показывают фотографию Мохаммеда Али, он говорит, что это Джо Луис. Он не помнит своей операции, но знает, что имеет проблемы, связанные с утратой памяти. Г. М. часто беспокоится из-за того, что его высказывания могут огорчить других людей и что сам он не может вспомнить свои слова. Он постоянно переживает из-за этого и спрашивает окружающих, не огорчил ли он их. По-видимому, он действительно понимает, что его история как-то может помочь другим людям. Однажды он сказал: «Я постоянно думаю о том, что, возможно, мне сделали операцию… каким-то образом у меня пропала память… я пытаюсь представить это себе. До известной степени это не причиняет мне беспокойства… они извлекут из этого пользу. Это поможет другим». Пребывая по большей части в хорошем настроении, Генри иногда все же выглядит обиженным; он говорит, что его жизнь подобна «пробуждению ото сна… каждый день неотличим от других». Он чувствует, что ему трудно поддерживать беседу, задавать вопросы, и знает о своей неспособности вспоминать «только что случившееся». Он часто пытается рассказывать те несколько анекдотов, которые помнит и повторяет в течение последних сорока лет.

Психологические тесты показали, что Г. М. очень плохо оценивает продолжительность отрезков времени. По-видимому, он совершенно не способен сколько-нибудь точно оценивать отрезки продолжительностью более двадцати секунд. На основании такой приблизительности его оценок был сделан вывод о том, что несколько дней проходят для него как несколько минут, недели пролетают как часы, а годы — как недели. Это может быть благом для человека в его положении; последние сорок лет жизни без памяти, возможно, показались Г. М. несколькими месяцами.



Страница сформирована за 0.76 сек
SQL запросов: 190